Дело крови

В этой главе наконец появляется во плоти молодой человек с обложки - Золотой король Шигаон. Осторожно, в главе происходит секс и массовое убийство. *** Даже мягкий красноватый свет вечернего солнца резал глаза. Воздухом, свободным от запахов прелой соломы, хотелось дышать бесконечно, как и ощущать прикосновение к лицу лёгкого ветра, гуляющего по колоннаде на пути ко дворцу. В темнице воздух стоял густой и слежавшийся, как кусок протухшего мяса. Король велел отправить его на самый нижний уровень, запереть не в башне с окнами, не в собственных покоях под охраной. Даже Вальда, царь троллей, держал его в роскоши, пусть это и было изощренной пыткой. Он выбрал бы самое темное и сырое подземелье, самую глубокую яму, чем ту жизнь, которую влачил в руках врагов. Наконец он получил то, о чём молил долгими месяцами. Стражники, что вели его, старались держаться подальше. Вне подземелья Ветраск и сам мог ощутить кислый запах, что исходил от него, пропитал одежду, запекся в волосах. Воды ему давали ровно на питьё, когда он изнывал от жажды, и мысли не появлялось потратить драгоценную влагу на то, чтобы сполоснуть лицо. Когда за ним явились, он безнадежно понадеялся, что перед аудиенцией у короля ему разрешат хотя бы омыться, но его потащили как есть, даже не сняв цепей. Говорили, что у короля больше нет сердца. Так и было: вместо сердца у того осталась зияющая кровоточащая рана, и Ветраск невольно её разбередил. Мало-помалу вокруг стали попадаться придворные, и одни разглядывали его с любопытством, как заокеанскую зверушку, другие — с удовлетворением и злорадством. «Мы всегда знали, что ты предатель». «Вот и кончилось твоё время, пророк». «Теперь уж мы поквитаемся с тобой за твои речи». Распахнулись тяжелые створки резных дверей, и его провели в тронный зал, прямо к подножию престола. Нажали на плечи, вынуждая пасть ниц, придавили затылок, чтобы он смотрел лишь в пол. Мельком он увидел фигуру короля, черно-алое с золотом смазалось, и он уставился на полустертую ковровую дорожку. Однако даже он ощущал короля, его мощь, его Волю, как и другие. Дышать стало чуть тяжелее, когда король велел негромко: — Все вон. Голос его прозвучал еле слышно, но громом отозвался в головах, и послышались шелест платьев и плащей, топот полусотни ног, испуганные шепотки. Ветраска задевало обрывками чувств, что они тащили за собой шлейфами. Они уже хоронили его, уже предвкушали, как будут пировать над трупом, делить между собой благосклонность короля. Они желали увидеть, как Воля поломает его, растерзает, но хоть этого удовольствия им не доставили. — Снимите повязку со рта, — велел король. Узел на затылке ослаб, кляп вытащили, и он с облегчением смог свести вместе челюсти. Во рту пересохло, но попросить воды сейчас было неслыханной наглостью. — Если хоть раз ты используешь Слово, тебе вырвут язык, — он не столько услышал это, сколько почувствовал кожей, костями, всем своим существом. — Я понял, государь, — прошептал он. Подними на меня глаза, приказали следом, и не сам Ветраск, но Воля короля вздернула его голову. Шигаон смотрел из-под пшеничного цвета ресниц промозглым, топким взглядом, радужки его светились, как полная луна, если бы та была из золота. — Поведай мне снова, что заставило тебя пойти на предательство, — повелел он. Ветраск облизнул пересохшие губы. «Он не поверит, не поверит и не простит». — Я желал сделать тебе подарок, Ши… государь, — произнес он еле слышно. — Ты волен считать меня предателем после того, что слышал обо мне. Но единственное, чего я желал — успокоить твоё сердце. — Подарок? О, великой радостью было узнать, что ты стакнулся с остатками моих врагов, и сердце моё… Но довольно, — произнес Шигаон вдруг спокойно и обратился к начальнику личной охраны: — Неэман, приведи её. Ветраск с испугом оглянулся: он сразу сообразил, о ком речь. Нет, только не она, он не желал утянуть её за собой. Она должна была оставить вздорную затею, а то и бежать из страны, пока мстительность короля не настигла её. Надива прошла через зал со вздернутым подбородком, и даже поклонилась королю, держа голову прямо. — Государь, позволь преподнести тебе подарок от дорогого друга твоего Ветраска, который он распорядился доставить ко двору, — звучным голосом произнесла она, не поднимая глаз. Ветраск ощущал искоса её взгляд, отчаянный, почти испуганный, хоть на лице Надивы не дрогнул и мускул. Он слышал от тюремщиков, что за время плена в подземелье она пыталась добраться до него, узнать о его судьбе, очистить его имя. Любой мужчина из живущих ныне позавидовал бы ему, один лишь Ветраск знал, что во всей Нордлинии не было сейчас никого злополучнее него. Шигаон усмехнулся, сделал ленивое движение рукой, подзывая Неэмана, что сопровождал Надиву. — Что за подарок привезла с собой эта женщина? Тот запнулся на миг, но этого хватило, чтобы король заинтересованно наклонил голову. — Людей, государь. Крытая повозка, а в ней избитые и связанные люди. Шигаон перевёл взгляд на Ветраска и Надиву. — О том ли я думаю? Надива смело подняла голову и произнесла: — Это подношение вам от бывших соратников Вальды. Они молят о пощаде и желают лишь покинуть страну без препятствий. Ваш самый верный слуга узнал о том и попросил у них то, что могло прийтись вам по вкусу. Губы Шигаона еле заметно дрогнули, удержали чуть не сбежавшую улыбку. Он сделал знак Неэману. — Позовите кузнеца, пусть снимут цепи. *** Во внутреннем дворе теплый воздух застоялся, Ветраск словно окунулся в нагретую воду. Он отогнал навязчивые, сводящие с ума мысли об огромной деревянной бадье, курящейся паром, и мягкой постели, да хоть хоть ведре с ледяной водой и ворохе соломы. Однако Шигаон ещё не сменил гнев на милость, ещё не насладился подарком, и кто знает, где сегодня уснёт Ветраск и доживёт ли до ночи. Он коснулся опухшего запястья, следа от кандалов со стёртой кожей, и опустил руку. Тем, кто теперь стоял перед ним на коленях, как он ранее перед Шигаоном, о темнице и кандалах можно было только мечтать. Семеро, их было семеро, как в ту страшную ночь, и как после, в его изнуряющих снах. Там они сливались в одну кошмарную фигуру мучителя, но сейчас некоторых он узнал, пусть с тех пор и прошёл не один месяц. Шигаон мазнул по коленопреклонённым кратким взглядом, повернулся к Ветраску, глаза его горели золотом. Так мог смотреть человек, познавший всю суть жизни, узревший её уродливый образ, и никакие драгоценности, наряды и краски для лица больше его не обманут. — Проверь, в самом ли деле это — те самые, — велел он. — Государь? — Я дозволяю использовать твой дар. Но не смей обмануть меня. Ветраск встал между пленниками, Слово на его языке набирало силу, наполнялось жидким пламенем. И наконец полилось наружу. Он произнес, обращаясь ко всем сразу: — Кто из вас в месяце карахе по приказу Вальды сначала убил короля, а после взял силой принца Шигаона? Он не успел перевести дух, когда пленники, перебивая друг друга, откликнулись: — Я, господин. — Я перерезал глотку этой ящерице. — Я воткнул королю нож в грудь, а потом отымел его щенка. — Я не успел разобраться с королём, но после развлекся с его сыном. Шигаон неотрывно смотрел за Ветраском, его взгляд ощущался как что-то цепкое, болезненное. Сделал один вдох, звучный и краткий, и говорившие пригнули головы, заскрежетали зубами, когда Воля короля надавила сверху. — Г-господин, — проскрежетал один, почти распластавшись по полу. — Г-господин… — Позволь ему высказаться, — попросил Ветраск, и человек рывком выпрямился и закашлялся. — Господин, — хрипло затараторил он в попытке угодить Слову, — я не трогал принца, я лишь держал тебя, лишь следил, чтобы ты не отвернулся. Ветраск дернулся, сказанное пощечиной хлестнуло его. Грубая рука в волосах, не дававшая отвести взгляд, другая дергает за ворот, толкает в спину. «Вот он, твой Золотой принц». Шигаон подманил слугу и сбросил ему на руки мантию. Другой принял корону, а Шигаон небрежным жестом взлохматил слежавшиеся волосы — сердце Ветраска кольнуло, это был жест прежнего Шигаона, ещё счастливого сына и наследника престола. — Этот мне без надобности, — произнес он скучающе, — но у тебя с ним свои счеты, пророк, не желаешь ли поквитаться? «Он мертв», — осознал Ветраск. Его возлюбленного Шигаона, с которым он делил весь хлеб, все невзгоды, когда того ещё не признал наследником король, а позже разделил и ложе, которого он поцеловал первый раз под сенью цветущий яблонь, больше нет. Он погиб, в муках умер в тронном зале под хохот врагов. Они убили его. Теперь Слово обжигало рот изнутри, у Него появился горький вкус, Оно отравляло изнутри. Такого не бывало раньше, Слово всегда с момента пробуждения ощущалось лёгким, светлым, как белый голубь, и Оно, выпущенное наружу, летело ввысь. Нынешнее Слово походило на аспида, свившего гнездо у него во рту. Ветраск никогда прежде не причинял вреда людям, Змей-Всеотец желал лишь добра всем своим детям и отпрыскам иных богов. Но сейчас он переродился внутри самого Ветраска, напитался его ненавистью, только попробуй удержать — он прорвется наружу сам. Ветраск медленно, чтобы не расплескать черное и тяжелое внутри, подошёл к сознавшемуся, но обратился к двум людям по обе руки от него. — Король покарает его, а вас не тронет, разве справедливо? — прошипел он. Глаза троллей налились кровью и злобой, проступили жилы на их лбах, напряглись мышцы несвободных рук. — Развяжите меня, — потребовал один. Наклонившись, Ветраск сказал негромко, выпуская на волю отравленное, осквернённое Слово: — Руки не нужны. Сожрите его. Он еле успел отпрянуть, когда двое вгрызлись в тело третьего между ними. Шигаон, что продолжал разоблачаться, только цокнул языком. — Я не подозревал, что ты способен на подобное, пророк. Думал, ты потребуешь нож и зарежешь его, — произнес он под истошный крик жертвы. Когда он обнажился до конца, несчастный уже перестал шевелиться и не издавал ни звука, лишь чавкали поедающие его мертвое тело люди. — И как долго это будет длиться, пока они не насытятся, или покуда не лопнут животы? — спросил Шигаон. — Они мне нужны живыми. До поры. Ветраск послушно произнес: — Прекратите, довольно. И добавил, выплюнул остатки ядовитого Слова: — Теперь опомнитесь. Они выпрямились с безумными глазами, их трясло, вся одежда пропиталась кровью. Им только предстояло осознать, что они совершили. Не глядя на них, Шигаон прошёл к одному из бывших мучителей, который, больше не терзаемый Волей, всё равно опустил голову. — Что с тобой? — произнес король. — Ты уже видел меня таким, отчего сейчас отводишь взгляд? Отвечай своему государю. Тот вскинул голову и оскалился, как дикий зверь. — О да, я помню! Ты орал подо мной как шлюха. Какой ты после этого для меня король, Шигаон? «Но он не кричал», — подумал Ветраск с пугающей его самого холодностью. Шигаон тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, еле слышно застонал единожды в полузабытьи, а на четвертом насильнике и вовсе лишился чувств. И он не кричал, им не удалось заставить его. «Вот тебе твой Золотой принц». Стражники переглянулись в изумлении, Неэман обнажил меч, готовый казнить наглеца на месте. Король остановил его коротким движением руки, а после обратился к насильнику: — Но разве я перестаю от этого быть твоим королём? Это ты теперь преступник, покусившийся на государя. Он указал на стражу. — Ты, я вижу, выставляешь как достойное деяние то, что вы вшестером одолели меня, и то после того, как опоили и тяжело ранили. Будет ли справедливо и достойно, если я сейчас велю всей своей дворцовой страже овладеть тобой, бешеная псина? Усмешка насильника померкла, в выпученных глазах его возник страх. Шигаон улыбнулся сам и произнес нежно, медово: — Но нет, я не оскверню своих людей твоим гнилым нутром. Более того, я продержу тебя в живых дольше остальных, чтобы ты до конца осознал, какая судьба ждёт тебя. Он отступил на значительное расстояние от пленников, тряхнул головой и принялся покрываться сверкающей чешуей и расти, наливаться золотом в последних лучах умирающего дня, и глаза его горели ярче закатного солнца. Как и обещал Шигаон, слишком разговорчивого насильника он оставил напоследок. Но тот, насмотревшийся на смерти товарищей от клыков и когтей, к тому времени сошёл с ума, и когда золотой дракон принялся рвать его плоть, он лишь истерически хохотал и что-то бормотал бессвязно. — Отведи его к Надиве, — велел Шигаон Неэману, убирая с обагренного лица слипшиеся волосы. — Позови слуг, пусть подогреют воду и приготовят всё для омовения. — А ты, — обратился он к Ветраску, — передай ей, что мне пришёлся по сердцу ваш подарок. *** На террасе под светом напольных ламп его ждала Надива — алая фигура в огненной сердцевине ночи. На столике перед ней темнело заветрившееся мясо, над персиками вились мошки. Ноги уже отказывали, и Ветраск с облегчением опустился на диван, голодным взглядом уставился на столик. Утром ему не подали даже хлеба с водой, привычную еду в темнице. — Пей, — сказала Надива и протянула ему кубок с вином. — Ешь, — сказала она и придвинула тарелку с нетронутой едой. Первым делом он осушил кубок, после набросился на еду; она наблюдала за ним, изможденным, внимательно и строго, как мать. Подошла служанка и поставила перед ним два блюда — нарезку копченого мяса с двумя ломтями свежего хлеба и фрукты. Жирная виноградная кисть лоснилась в свете пламени, яблоки грели зеленоватые прохладные бока. Другая следом принесла широкий глиняный кувшин с вином и тонкий — с маслом, окропила сверху мясо. Она подлила вина в кубок, и Ветраск осушил его одним залпом. Лицо Надивы оставалось мраморно-бледным даже при тёплом свете. — Ты больше не узник, — произнесла она. — Государь велел передать, что подарок ему понравился, — ответил он, когда смог прожевать всё, что засунул в рот в попытке утолить первый голод. Голова кружилась от чувства не лёгкости, но пустоты, он весь был словно пустой дом, который оставили жители, спасаясь от бедствий. — И что теперь? — спросила Надива. Хотел бы он сам знать, видеть прошлое и будущее, как жрецы Ледяных драконов. Но Ветраску было подвластно лишь Слово, и его он никогда не обратил бы против короля. А до сегодняшнего дня — и против живого человека. — Раз он ещё не отослал тебя, то снова удостоит аудиенции, — сказал Ветраск. — А после мы наконец вернемся домой, — произнесла она, потянулась к нему, желая коснуться, но наткнулась на взгляд Ветраска. — Нет, ты не можешь остаться, — прошептала она в смятении. — Я не брошу его один на один с этим, — ответил он. — С чем? С его безумием? По стране стоят столбы с растерзанными телами, внутренности висят гирляндами, целые семьи вырезаются, пока Шигаон искореняет предателей. Ты даже не представляешь себе, Ветраск, сколько крови пролилось за те дни, что ты был под замком. Ветраск представлял. О, перед его мысленным взором встали как живые картины разорённых имений тех, кто присягнул Вальде, когда пала династия Заав, кто поселил у себя василисков и накрывал им столы. Вот только Шигаон вернулся, обуреваемый жаждой мести. Лишь по этой причине Ветраск до поры не раскрывал свой замысел выявить насильников среди остатков армии Вальды, что укрывались от людей Шигаона. Король велел бы пытать всех, а после устроил такую резню, что завоевание троллями жители Нордлинии вспоминали бы как благословение. — Да, с его безумием. Я буду направлять его, я смягчу его гнев, я умерю его мнительность… — Слова, только слова, — прервала Надива, взмахнула рукой и отвернулась от него, сложив руки, украшенные золотыми браслетами, на коленях. Она предоставляла Ветраска его судьбе, нелепой и несчастливой. — Я благодарен тебе, — произнес Ветраск. — За то, что исполнила мою просьбу, что вытащила из темницы. Что не бросила и не отвернулась, и что не бежала из страны, как я велел тебе. Не удостаивая его взглядом, Надива ответила: — Что толку, если ты вновь лезешь в петлю? Шигаон наконец оправдал своё имя, он безумен и страшен, эта страна обречена. Он измажет тебя кровью, и ты сам примешься карать и убивать. — Я убил сегодня, и не жалею о том, — сказал Ветраск. Она вскрикнула и поднесла ладонь ко рту, и поглядела на него неверяще. — Иногда понимаешь, что не мыслишь о покое, если кто-то жив, и ты не можешь своими руками его этой жизни лишить, — сказал он. — Ты проповедовал добро, что с тобой стало. — Поверь, не было дела, более угодного Всеотцу, чем то, что я совершил. Но это не имеет значения, Надива. Я желаю быть с ним любым, пусть больным и несчастным, несправедливым и неправедным. Если он решит меня покарать, я с радостью приму смерть от его руки. Он не только лишь друг мне. И если у короля нет сердца, я отдам ему своё. Лицо Надивы вобрало в себя все краски, всё тепло вокруг, превратилось в одно ледяное пятно. — Так слухи не врали?.. — произнесла она, но появившийся слуга возвестил о прибытии короля. Шигаон явился в новом одеянии, уже не для приёмов: свежая льняная рубашка с вышивкой на рукавах и по подолу, штаны простого покроя, поверх багряный шерстяной плащ на серебряной фибуле. И корона на влажных чистых волосах была не парадная, с инкрустированными в неё зубами предков, а простым металлическим обручем. Лёгким кивком он ответил на поклоны Надивы и Ветраска, сел между ними и отщипнул виноградинку с подноса. — Сообщил ли тебе твой супруг, что я остался доволен подношением? — спросил он. — Сообщил, государь, — отозвалась Надива. — Я рада всей душой, но всё же осмелюсь спросить: будешь ли ты милостив к тем, кто выдал тебе врагов твоих? — Разве то были враги? — ответил Шигаон. — Им велели сделать это, их военачальник — вот мой враг, и его больше нет. Но я доволен, и своим высочайшим позволением разрешаю им покинуть Нордлинию. Однако изгнание их будет бессрочным. Покуда я жив, нога их не ступит на эту землю. Далее, всё имущество своё они передадут в королевскую казну и отплыть смогут лишь в том, что на них будет, в чём взойдут на борт. Надива осмелилась возразить: — Государь, не слишком ли жестоко?.. — Если я велю четвертовать их, из черепов выдолбить кубки, а кишки их развешу по всей дороге от Альтрундии до Хиллистагии, будут ли они довольны и признают ли меня милосердным? — парировал Шигаон и положил в рот ещё виноградинку. Надива опустила голову. — Государь милостив, — произнесла она. — Бесконечно милостив, — согласился Шигаон. — Поэтому те, кто желает бежать на моих условиях, должны сделать это незамедлительно, ведь с утра я могу и передумать… Твоя жена мудрая и достойная женщина, Ветраск. Ты, наверное, желаешь вернуться с ней домой? Взгляд Надивы впился в Ветраска как пиявка. «Уйдём, уйдём, уйдем», — молила она так, что голос её отзывался в его голове. Во рту его вновь пересохло, пусть перед этим он и выпил почти полкувшина вина. — Если я ещё могу сослужить службу моему государю, я желал бы остаться при дворе, — сказал Ветраск. Шигаон перестал жевать и улыбнулся во весь рот, ответ Ветраска очевидно застал его врасплох. — А муж твой бесстрашен, хоть и безрассуден, — сообщил он Надиве. — Сколько вы женаты? — Пошёл четвёртый месяц, — произнес Ветраск без голоса. — Вас поженили, пока он был в плену, я знаю. И насколько же хорошо ты познала своего мужа, Надива? Губы её сжались в оскорблённую тонкую нить, но ответить она не успела, потому что Шигаон ухватил Ветраска за истрепанный ворот и притянул к себе. Воля обтекла его целиком, а когда Шигаон накрыл его губы своими, то и проникла внутрь. Сладостнее поцелуя он не испытывал никогда, даже в тот раз с Шигаоном, в яблоневом саду, где оба отдыхали после тяжелых трудов, и того обуяла внезапная страсть. Для самого Шигаона, пригожего и статного, это был очередной поцелуй, а для Ветраска, губы которого предназначались ранее исключительно для Слова, всё случилось впервые. Поцелуй тянулся и тянулся, и умом Ветраск осознавал, что происходит это под взглядами слуг и Надивы, но Воля подавляла разум, путала мысли, не оставляла ничего, кроме желания подчиняться королю во всём, отдаться ему целиком. Шигаон отпустил его, и Ветраск потянулся было к его губам, не желая отрываться, но морок развеялся, Воля ослабла, и он отпрянул. — Государь, — произнесла Надива голосом ломким и злым, — позволите ли мне с моими людьми отбыть? Подарок мы вам доставили и угодили. Путь до дома неблизкий, а уже стемнело, и мне не хотелось бы докучать вам. — Отпускаю тебя и твоих людей и дам в сопровождение пару стражников, а то времена нынче неспокойные, — произнес король. На губах его играла мальчишеская улыбка, и не будь Ветраск её причиной, не знай он, что Шигаон как дитя торжествует над униженной соперницей, он сам обрадовался бы доброму настроению того. Надива поднялась с высоко поднятой головой, бросила на Ветраска взгляд, каким одаривают смертника, и, сопровождаемая слугой с факелом, исчезла в галерее, растворилась во тьме ночи. Шигаон дождался, пока шаги Надивы стихнут, отослал оставшихся слуг. Ветраск ощутил озноб по коже, волосы на загривке его встали дыбом. Он опасался такого Шигаона ещё с тех пор, как боками ощутил государеву немилость — стражники хорошо отходили его перед тем, как бросить в темницу. Он боялся его и теперь, когда видел оскорблённым, карающим, страшным в своём гневе, в поруганной чести. Ветраск поймал себя на позорной мысли уйти вслед за Надивой, а там, возможно, и перебраться в Нур-а-Нуджан и нести там своё Слово во имя Змея-Всеотца. Однако так он совсем отвратит от себя короля, закроет последнее окно, оставит его наедине с его ношей, и народ — с озлобленным тираном, и никто не встанет между ними. И, что самое пугающее, самое тягостное: он лишится этой улыбки и руки, треплющей волосы, всех осколков, что остались ещё от Золотого принца, смешливого и доброго юноши. — Отчего ты сидишь так далеко от меня? Не рад своему государю? — произнес Шигаон, вырывая его из невеселых дум. И тут же Воля ухватила его и подтащила к королю, прямо в его объятия. Жесткая рука зарылась в его волосах, не давая отвернуться, губы Шигаона снова нашли его губы, и второй поцелуй вышел куда более бесстыжим и ненасытным. — Разденься, — велел Шигаон, и Ветраск покорно стянул с себя грязную рубашку, дрожащими руками затеребил пояс штанов. — Дай мне хоть ополоснуться, государь, — взмолился он остатками сил и разума, но тот лишь рассмеялся и снова притянул его к себе для поцелуя. — Я слишком истосковался по тебе, — произнес он, расстегнул свой пояс, расшнуровал штаны, — иди сюда, я желаю, чтобы ты отдался сам. — Государь, — простонал Ветраск: невидимая сила омывала его теплом и светом, ласкала и шептала зазывно, и не было мочи ей противиться. Он лишь попытался, и тогда Воля, обернувшись палачом, принялась выкручивать суставы, и заломило кости. — Государь, — сжав зубы, повторил он через мучительную борьбу, но собственные руки, как чужие, легли на плечи короля, и он оседлал его бёдра. — Называй меня по имени, как прежде, — велел Шигаон: глаза его сияли, как пламя жаровен, и лицо будто подернулось жемчужной пленкой: кожа отливала перламутром, меж волосами пробежали искры. Шигаон был прекрасен, и никакая Воля не могла заставить полюбить его сильнее. — Сколько раз ты был с ней? — спросил он. — С кем? — спросил Ветраск, не понимая самой сути вопроса. В этой ночи, в кольце огня, находились лишь они двое, и даже в мыслях его не было никого, кроме них. — С женой твоей, — произнес Шигаон нетерпеливо. — Гос… Шигаон, нас поженили насильно, чтобы породниться с благородной кровью, и чтобы после моей смерти… — И что же? Она красивая женщина, — Шигаон приспустил штаны, и открылась возбужденная плоть, пламя прошлось теплым отсветом по ней, будто поглаживая.. — Подготовь себя, — приказала Воля, и Ветраск послушно облизнул пальцы и проник в себя. С губ его сорвался невольный вскрик, но за боль наградой было осознание, что он угождает повелителю. — Ты красивее, — сорвалось с его губ, — ты самый прекрасный для меня, как могу я смотреть на кого-то. Отчего ты не веришь… Шигаону, однако, не польстили его слова, брови его сошлись, и лицо ушло в тень, поглотило весь свой чудесный блеск. — Не лги мне, — произнес он голосом странным, потерянным, и ослабла Воля. Ветраск смог наконец вздохнуть, и обе трясущиеся руки положил на бедра. — Зачем ты поступаешь со мной так? Почему принуждаешь к тому, чего я вожделел в разлуке? Теперь Шигаон глядел на него без насмешки и торжества. — Я не лгу тебе, и я люблю тебя не по принуждению, а потому что ты жизнь моя, — сказал Ветраск. — А если не желаешь ты больше никакой муки, то разве не был я нежен в ту нашу единственную ночь? Разве хоть словом, хоть делом причинил тебе боль? — напомнил он с горечью. Он сел перед королём на стол, не пытаясь прикрыться. Вместо того он потянулся к кувшину с маслом, полил на пальцы. Раздвинув ноги так, чтобы король мог видеть, щедро нанес на промежность, поглаживая себя. — Ты это желаешь увидеть? Ты представлял меня таким? Я готов для тебя на всё, тебе нет нужды в Воле. Любая просьба твоя, любая грёза… Ты небо моё и солнце, ты море моё и пустыня… Голос его пресекся, сменился вздохами, когда он вошёл в себя скользкими пальцами, и потому что это было хорошо, и потому что Шигаон наблюдал, и во взоре его больше не было ни страха, ни боли, одно лишь желание. — Погладь себя, — негромко произнес Шигаон, и он рассмеялся, и скользкой рукой коснулся своей налившейся тугой плоти. Когда не было сил сдерживаться, когда ему осталось едва ли несколько мгновений до разрядки под плавящим золотым взглядом, Ветраск позвал: — Разве ты сам не желаешь меня? Он успел и договорить, как Шигаон одним рывком навалился сверху, налетел, как ураган. Прежний Шигаон был чуток и осторожен, нынешний — груб и страстен. Губы его и руки вдруг оказались везде, они жадно мяли его бока и зад, терзали уши и соски, он был огнём и солнцем, и он сам был воплощенной Волей. Каждое прикосновение его доставляло наслаждение, каждый вздох с его губ хотелось поймать ртом. Звенели, разбиваясь об пол, блюда, и спину холодило пролитое вино, но Шигаон согревал его, сжигал без остатка. Он сам полил на руку масло, запачкав их обоих, нанес на себя и вошёл в несколько грубых, скорых движений, каждым вырывая стон из груди Ветраска. Заполнил его собой, взял целиком, и каждое движение его внутри было как прилив, как бурный шторм. Ветраск хватал своего короля за плечи, и пытался оттолкнуть его в тщетной попытке сдержать то, что росло внутри, как золотой дракон, готовое разорвать изнутри — и вот он сам превратился в сверкающие осколки. Их безыскусные ласки в ту ночь, когда они впервые решили уединиться, когда трогали друг друга в темноте, смеясь и удивляясь себе, смущенные и почти невинные, Ветраск многократно вспоминал за долгие месяцы неволи, когда гадал, жив ли Шигаон, что с ним. О скольком несодеянном, несказанном он мечтал! Но то, что происходило сейчас, превосходило самые смелые, самые бесстыдные его мечты, он кричал и выгибался до ломоты, не в силах справиться с невозможным наслаждением, поглотившим его. А после он оседлал Шигаона, как тот желал вначале, и довел его до изнеможения, только теперь алый дракон пробудился в нём и поглотил, погреб под своим жаром. А после они лежали, все перепачканные в масле и вине, совсем без сил, и вдруг Шигаон из какой-то причуды решил усладить его ртом. Не будь это он, Ветраск отверг бы постыдные ласки, достойные лишь дворовой девки, однако с возлюбленным это вовсе не ощущалось постыдным и низким, и, не будь он так истомлён, ответил бы ему тем же. Но у них теперь было довольно времени. *** Уже глубокой ночью, когда Ветраск смыл наконец в ванне с теплой пенистой водой свою неволю, и страх, и унижение, и прошёл, обновленный и успокоившийся, в покои короля, тот не спал. Шигаон поднял голову навстречу ему: лицо бледное и изможденное, глаза черные, потухшие. Солнце зашло, и угасло сияние короля. — Моё сердце не утихло, — произнес он с болью. — Я знаю, — ответил Ветраск, присаживаясь на край постели. — Я казнил их, но что толку, когда всё осталось со мной, — произнес он, прижимая руку к груди. Ветраск осторожно взял его за запястье, отвел руку и пристроил на постель, накрыл своей ладонью. — Желаешь ли ты, чтобы я успокоил тебя Словом? Шигаон задумался на мгновение, затем произнес твердо: — Нет, пусть я буду страдать, но в здравом уме. — Тогда я скажу тебе как есть, Шигаон. Сердце никогда не отболит, не найдет покоя, никуда не сгинет то, что с тобой сотворили, и отца твоего уже не вернуть. Однако смотри: никого больше не осталось, ни Вальды, ни проклятого повелителя василисков, Слёггра, ни твоих обидчиков. А мы с тобой живы, Шигаон, сильны как никогда, и никто не осмелится больше причинить нам вред, даже замыслить недоброе. Впереди у нас с тобой ещё много радостей и света, и Змей осияет нас благодатью. И если сердце твоё никуда уже не годится, я стану твоим сердцем и снесу все горести. Слышишь меня? Он обнаружил, что Шигаон уже прикрыл глаза и ровно дышит. Тогда Ветраск лёг рядом, стараясь не потревожить своего государя, и лишь обнял. Его быстро сморил сон, однако, когда он уже соскользнул в грёзы, услышал разморённый голос Шигаона: — Раз брак твой одна видимость, то я его отменяю. И велю вымарать из всех бумаг. Ветраск не удержался от смешка. — Как пожелаешь, государь, — ответил он, поглаживая его золотые кудри. — Всё отныне будет так, как хочется твоей душе, весь мир я положу к твоим ногам, покуда она не успокоится.