Последний вдох Первого из людей

Первый человек медленно покачивал головой, рассматривая еë со всех сторон. Его оскал буквально походил больше на приоткрытую пасть хищника, нежели на улыбку человека. Одетта слегка двинулась и сразу об этом пожалела. Адам ощетинился — прямо буквально - расправив перья, — и рванул вперёд так резко, что воздух свистнул вокруг. Удар по асфальту, когда он промахнулся, отдался глухим взрывом на всю парковку. Машины ответили хаотичной сиреной, будто стая встревоженных зверей. Затем он резко ушëл в тень. Одетта успела отпрыгнуть только чудом — с грацией балерины и мышечным чутьём, что она натренировала на курсах джиуджитсу, потому сделав кувырок с реверансом одновременно, уйдя от удара чуть не сравнявшего здание с землёй - она едва подавила желание слегка поклониться. Однако на её лице застыла смесь ужаса с оскорблённым недоверием. Она пыталась увидеть его сквозь пыльные слои, а он — он просто стоял, сверля её мягким, но опасным сиянием глаз. И вдруг в его руке сверкнул металл. У неё перед глазами мелькнуло их первое знакомство — сталь ангельской пики у её горла, хриплое дыхание, взгляд, который прожигал насквозь. Нет… нет… он не мог… Но всё складывалось именно так. Он ждал, чтобы она поставила его на ноги, чтобы… чтобы разорвать её, как последнего тупорылого грешника. И ей почему-то было больно. Настояще-больно, в груди, в рёбрах — как будто рухнули какие-то глупые наивные надежды, которых она не должна была иметь. — Ну же, сучка, — он качнул головой, и металл в его руке зазвенел о бетон. — Мне же скучно! Поиграй со мной немного, прежде чем эта штучка… — он снова сверкнул клинком в пыли, — окажется в тебе. — Н-нет… нет… пожалуйста… — она отступила, но что-то внутри уже паниковало сильнее привычного. Она и раньше драла глотки грешникам. Она знала, как выживать. Билась на смерть. Да даже пережила встречу с экзорцистом. Но это… Это было чем-то совершенно другим. Бессмысленным, нечестным, болезненным. Звон металла. Она едва успела сбить удар балеткой — из ангельского сплава. Искра прошла по подошве, а Адам хищно ухмыльнулся, уводя клинок обратно в тень. Он держался на ногах едва-едва, но с упрямой яростью. Однако не это делало его страшнее всего. Он кружил вокруг неё, вздымая пыль, заставляя её оставаться в ослепительном пятне света от единственной парковочной лампы. В глазах двоилось. Машины мигали, как бешеные, режа слух и зрение одновременно. Она не видела, откуда придёт удар — и не слышала. Нет нет нет, похоже он не промахнулся, он намерено слегка увёл удар и попал в пол - лишь бы она сама заперла себя в клетке выбегая на свет. Лишь бы игра с ней стала интереснее. Сука...как он успел? Как он успел продумать это? Она попросту оказалась в готовой ловушке. А ведь он ещё пару минут назад лежал под её ножом. А теперь она — его игрушка для разминки. Урод... Ну уж нет. Одетту накрыло злостью. Настоящей и холодной. И... На самом деле очень сильной обидой. На удивление для неё самой слишком глубокой и личной обидой. Какого хрена с ней не так? Она приняла стойку — странную, смешанную из балета и тхэквондо — и, как пружина, распрямилась и, провернувшись в воздухе, обрушилась обеими ногами на вспышку металла, рассекая воздух. «Подлокотник…?» Она моргнула. Да, она только что впечатала балетками в землю подлокотник от еë операционного стола. — ХА! Сучка НАКОНЕЦ-ТО разозлилась? НЕУЖЕЛИ?! — прогремело почти у неё за ухом. Она развернулась в пируэте, разрезая воздух в том месте, где должна была быть его голова. Но, конечно никого там не было. Паника снова подступала к горлу, вновь дезориентируя её тонной мигающих огней м звуков в толще пыли. — Слииишком медленно! — бросил он откуда-то сбоку. — Быстрее можешь соображать, дура? Удар пришёл в спину плашмя, но так, что у неё сорвался стон. Она влетела в столб света, упала, перекатилась. Попыталась подняться — и оскалилась, пытаясь скрыть дрожь губ. Боль пульсировала горячим ручьём — она знала, что там кровь. Знала, что Первый человек там в тенях, стал скалиться лишь сильнее. Почему? За что она это получает? За то, что мучила других грешников? Серьёзно? Или за то, что сама грешница? — Сука… — выдохнула она. — Вы… Ты...ТЫ ТАКОЙ МУДАК! И, сорвавшись, с криком прыгнула в темноту — прямым, отчаянным ударом. И снова промах. Она на скорости лишь ударилась о бок машины, скривилась, чувствуя, как что-то тянет в ноге. Вывих. Лёгкий, но крайне неприятный. Он лишь ещё больше снижал её мобильность, тем самым превращая в загнанное животное. Вся ситуация была против неё. А ебучий Адам лишь смеялся — и звук будто шёл сразу из всех сторон, гулкий, издевательский. — Ты ебучий садист! — выкрикнула она, держась за машину. — Ты знал?! Да я… Я думала… Я думала, ты…! Слёзы подступили — впервые за многие годы. Они щипали глаза, размывали линии света и пыли. Она даже не понимала от чего плачет больше - от страха, от предательства, или от ощущения себя полной дурой. И вдруг мощный взмах крыльями рассеял пелену. В нескольких сантиметрах от неё, перед лицом Одетты стоял Адам. Со зверской, очень человеческой недовольной миной и высоко поднятой бровью. В руках… обычная арматура. Никакого клинка. — Ты скажи, ты ебанутая? — он подошёл ближе, сверкая глазами. — Тебя там мамка ничему не учила? Носишь эти свои балетки, цокаешь, я сразу понял что Ты боевая сучка. Как мои экзорцистки… Блять, я просто хотел поразвлечься! А ты - ноешь? Знаешь, как меня ЗАЕБАЛО сидеть и хуи пинать всё это время? А ты, блять, — в слёзы? СЕРЬЁЗНО НАХУЙ?! Ну спасибо! ОБОСРАЛА ВСЮ МАЛИНУ! Она стояла, распахнув глаза, мокрыми ресницами хлопая, губы дрожали, ломаясь на словах: — Ч… чего? Т-ты… не будешь м-меня… убивать? — Слушай, ну ты совсем ебанутая? — он наклонился к ней, постучав пальцем по её лбу. — Ау! Эй! Есть кто дома?! — Отвали, придурок! — взвизгнула Одетта, откидывая его руку. — Идиот! Мудак! УРОД! И слёзы, накопленные от страха, паники и обиды, хлынули. Она принялась лупить его по торсу, по грудной клетке, по ребрам — что попадётся. Била до тех пор, пока руки не обвисли. Потом Одетта просто рухнула на него, всхлипывая. Она никогда ещё не была так напугана. Никогда не чувствовала себя живой добычей, загнанной в угол, которую шутки ради рвут на куски. Он тихо притянул её к себе, обняв одной рукой, второй придерживаясь за край кабриолета. Всё таки ноги ещë не держали его слишком хорошо и уж точно не его с ней, какой бы лёгкой ни была Одетта. Крылья сомкнулись вокруг неё, словно делали маленький кокон. Липкая кровь на груди, жар кожи и мерцание золотых перьев на удивление успокаивали еë. Потихоньку. — Ну-ну, ты чё, бля, — буркнул он слегка успокаивая свой мудаческий тон — Ещё сопли развесила… Я думал, ты покрепче. Она бормотала что-то нечёткое, но всё равно продолжала рыдать, спрятавшись в тепло, запах металла и золота. И только когда она отвернулась, уткнувшись лбом ему в грудь, Адам позволил себе секунду. Он поднял взгляд чуть выше. Подвинул ногу за Одетту — и тихо, незаметно отодвинул под машину слегка торчащую из под неё ангельскую пику. — Ну ладно, сука… — прошептал он почти беззвучно, прижимая её голову к себе и зная что она не слышит. Затем усмехнувшись злым, каким-то пустоватым оскалом промолвил: — Живи уж пока. Сегодня ты снова меня подкупила. И его злорадная улыбка уже не содержала ни сострадания, ни тени усмешки. ... Спустя пару часов они оба ехали в одной из её машин — Одетта рулила, стискивая зубы и пытаясь не въехать ни в одну из блуждающих по дороге душ. Поток в этом месте всегда был «чудесным»: кто-то слишком оживлённый, кто-то слишком мёртвый (чаще буквально), кто-то вообще качает права посреди трассы. Все машины Кармайн были тонированные, как и положено тем, кто не желает светить лицами и лишний раз радовать папарацци. Да и правил дорожного движения в Аду не существовало — как и внятных полицейских, и светофоров, кроме декоративных. Так что Адам, казалось бы, мог не париться. Но всё равно сидел сзади, в трещащих по швам медбратских штанах, и… тыкал себя в колено. Опять. У Одетты даже глаз подергивался от этого безумия. Похоже, ощущение собственных конечностей его успокаивало настолько, что он не мог перестать маяться этой странной, почти детской навязчивостью — словно боялся, что ноги снова исчезнут. На груди у него блестели две крупные заплатки из нейроткани «Вокстек»: бледнее его кожи, тоньше, слабее и уж точно не такие крепкие, как ангельская плоть Первого человека. Мышцы под ними не отростали, и кожа, по сути, лежала на рёбрах. На тех из них, что уцелели, конечно. Оставалось только ждать, пока он нарастит новые — выжигая собственные внутренности, сжигая ангельскую порчу слой за слоем. *Порчу… хах.* Он даже хмыкнул себе под нос. Если ангельская — разве это порча? Тогда, выходит, благословение. А благословение должно вредить демонам, тварям всяким там. А он — ангел. Значит, всё-таки порча. Но ангельская же, значит…ну... Он вздохнул. По крайней мере эти дебильные размышления отвлекали от мысли, что скоро ему снова придётся жарить себя изнутри. Наконец — с грехом пополам (с каким именно, ради шутки он так и не выбрал) — доехали. Одетта припарковалась у нужного склада: по сути огромного секонд-хенда, но с пометкой «для посвящённых». Судя по её обрывочным объяснениям, прерываемым для отпускания нелестного комментария в сторону владелицы здания, принадлежал он напрямую Вельвет. Но, поскольку Оверлордша моды не могла, не умела, буквально физически не способна была связывать своё имя с секондом — перед ними стояла филигранная конструкция из дочерней компании, которая принадлежит дистрибьютеру, который записан на «Вокстек», а тот, в свою очередь… ну, короче. Грязевая яма бюрократии созданная лишь ради того, чтобы Вельвет могла сказать: *Фу. Секонд? Это не моя одежда. Я — лишь за высокое искусство.* И тем не менее девяносто девять процентов склада были забиты её коллекциями прошлых сезонов, а один жалкий процент чужой одежды стоял для вида — да ещё и с завышенным ценником. Потому что она не могла терпеть только одну вещь больше, чем свою в секонде... Чужую. Чем больше Одетта рассказывала, тем шире расползалась ухмылка на лице Адама. *Господи. Эти тупые бля грешники и правда заслужили Гордыню.* — Так, — пробормотала она, — сейчас… нужно, чтобы ты… выглядел как грешник, а не как нуу...Ты. Она сунула ему простыню и платок. Адам смотрел на них как на оскорбление вселенского масштаба. — Я чё, блядь, бедуин? — Было бы хуже, если бы ты зашёл туда… *как есть*. Выбора действительно не было: самая большая её толстовка не налезла бы на него даже без крыльев, а с крыльями — тем более. Так что простыня, платок и его вечная ненависть к своему великолепному образу - становились его "луком" на сегодняшний показ мод. Одетта же выделила лаконичный, но безупречный образ: шляпа с широкими полями, кожаное пальто с высоким воротом, чёрные очки вместо красных. Ангельские балетки она ссыпала в карманы пальто и — впервые за долгое время — надела берцы, в которые всунула вертикальные стельки, чтобы ноги были в привычной для неё позиции. Она выглядела как смесь вампира-элитницы, приватного детектива и существа, которому стыдно находиться в радиусе километра от дешёвого секонда. А когда Адам понял, что она буквально *боится* показаться здесь лицом… Он прыснул. — Ха! Ты чё, сучка?! Ты же только что хуесосила Вельвет, а сама… Ха-ха-ха! Да ты же не лучше! — Заткнитесь! Вас могут услышать! Но он уже корчился от смеха. Ему не нужно было быть дохуя умным и праведным, чтобы считать это лицемерием уровня классического "это другое". — О-о-о! Ты так искренне за меня волнуешься, сука! — У меня… вообще-то есть имя. Она сказала это тише, чем намеревалась. Последнее время это её бесило всё сильнее: Как минимум потому, что она чуть меньше стала его бояться. В конце концов она его вылечила, он был ей должен. Ну а как максимум наконец перестала быть уверенной, что он её убьёт при первой возможности. — Да ну? — он наклонился, проскрипев простынёй. — А я думал, тебя «сукой» мать назвала. Сказал настолько всерьёз, что она едва не поверила. — Иди ты!.. — она сорвалась, резко развернулась. — Я — **Одетта Кармайн**. И пусть меня трясёт от Твоего присутствия — клянусь именем моей Матери, я не буду терпеть подобное обращение! Но стоило ей договорить, как она поняла, что сделала. Его глаза — единственное, что хоть как-то было видно из-под платка — блеснули. Так, будто она подарила ему главный приз за последние сутки. И вот именно в этот момент позади раздался тихий «пилиньк». Короткое «блять, забыл звук выключить» — и какой-то грешник, уже улепётывающий к дороге, убирает телефон в карман. На записи — она. Прямо на пороге секонд-хенда. И с признанием еë собственным голосом. Одетта побледнела. Сильнее чем обычно в плане. Адам, конечно же, заметил этого бродягу давно. И, конечно же, нарочно доёбывал её словом «сучка» чаще обычного. И, конечно же, ждал, когда она сорвётся — именно здесь, потому не торопился идти вперёд. *Какой же он мудак…* Древний как мир, изощрённый как сама жизнь небесная. Ради чего? Ради смеха? Ради момента злоебучести? Убить бы его. Но она только выдохнула: — Умно. И направилась к дверям склада. — Я знаю, что я ахуенен… Одетта, — сказал он так, что её передёрнуло. Ей хотелось ударить его. Плакать. Вцепиться ему в лицо. Броситься за грешником. Умереть прямо тут. Вместо этого — остался лишь тёплый, мерзкий, раздражающий… приятный осадок. Будто он впервые заметил её как человека, а не как игрушку для издёвок. Почему-то...ей хотелось считать, что имя ему понравилось. Она шумно выдохнула, проигнорировав его тихие гулкие смешки за спиной, и вошла в склад. А Адам, всё так же тихо ржа под платком, лениво поплёлся за ней. Они вошли в склад секонд-хенда, оставив за собой сдавленное храпение кассира, который был настолько уставшим — или настолько равнодушным к происходящему — что работал, казалось, за стакан тёплой воды и харчок вместо спасибо. А может, даже это было слишком высокой оплатой, сродни реальной. Адам с траурной простынёй на плечах уверенно двинулся в отдел прошлогодней осенней коллекции — да, такие принципы как сезоны, например для вещей - в Аду всё ещё сохранились. Хотя, конечно ни осени ни зимы ни прочих в аду не было. Однако у грешников оставалось много привычек, связанных с их родной областью жизни до смерти, потому и возникали такие феномены. На Небесах, кстати, было так же: одежда по сезонам, хотя сезонов не существовало. Но там ещё и выбор был настолько скудным, что даже Адамова собственная Роба — да, та самая, с огромной буквой «А», сшитая по заказу — раздражала до рвоты. Сера запрещала ему носить что-либо более пугающее. *Шлем с рогами и шипами, Адам, это уже слишком. Ты должен вызывать доверие, а не страх.* Сера… лицемерная сука. Он быстро оттолкнул эту мысль, потому что в этот момент его взгляд зацепился за полку. И он уж точно не собирался делить такой великолепный момент с воспоминаниями о блядском Серафиме. — Оооо, блядь, дааа! *ДА, нахуй!* — выдохнул он, выдирая из кучи какую-то куртку. Одетта, подняв бровь, взглянула на добычу. — Серьёзно? Вы…Это искали? — Почитай мне лекции, сука! Он театрально и язвительно поправился, прищурившись и наклонившись до её глаз за чёрными очками: — Ой, то есть… мисс Одетта Кармайн. Перед ней, между его пальцев висела кожанка с шипованными плечами, кричащая видом подростка-панка, старого пива и дешёвого анархизма. По росту она кстати была идеальна. По ширине — уфф нуу оскорбительно узко (оскорбительно потому что он оплыл. Ну ещё потому что в плечах мала). Но Адам даже не задумался: оторвал оба рукава одним хрустким рывком, будто рвал бумагу. Одетта моргнула. Это было слишком резко даже для неё. Но он ангел, в аду. Значит, в принципе логике подчиняться не особо обязан. — Чё уставилась? — огрызнулся он с ухмылкой — Я, бля, Первый хуй, делаю, что хочу! Тем более в ебаном Аду. Не думаю, что тут есть закон о собственности — иначе эти придурки не крошили бы друг друга за клочок земли секундой после истребления! — Да мне плевать, если честно… — она пожала плечами. — Просто куртка… ну… уродская? Сначала он на неё посмотрел удивлённо. Потом на куртку. Потом на неё почти обиженно. Потом на куртку. Потом на неё: — *Ахуела?!* Адам вскинул куртку на плечо, картинно отставляя таз, будто модель с сумочкой. — Ты вообще скажи спасибо, нахуй. Я буквально ПРИДУМАЛ одежду. Так что закройся и не пизди мне тут как и чем правильно носить. То, что он не сказал «сука», странным образом порадовало её. Она только хмыкнула, удовлетворённо отметив прогресс в его социализации, а затем добавила: — действительно у этой куртки много общего в дизайне с шкурой мамонта. Адам предпочёл пропустить это мимо ушей, так как был занят поиском не менее важного элемента гардероба. — Ага ага, ладно, пошли. Я уже вижу то, что мне нужно, — самодовольно заявил Адам, топая босыми ногами и волоча за собой кожанку-жилет. Одетта только покосилась на сиротливо валяющиеся рукава и отодвинула их ногой под стеллаж. В отделе худи Адам пропал. Ему не нравилось всё: слишком яркое, слишком блеклое, слишком красное, слишком чёрное, слишком слишком. При том что он, по дороге, мозги ей выел именно за «что-нибудь чёрное и красное». И тут — взгляд расширился. — ДА НАХУЙ! БЫТЬ! НЕ МОЖЕТ! — завопил он, схватив… чёрную толстовку. Одетта скрестила руки в негодовании готовая услышать самую невероятную историю, почему эта толстовка то что надо. — Ну и что Вас не устроило в прошлых двадцати чёрных толстовках...а? — БУКВАЛЬНО, НАХУЙ! Она приподняла бровь в недопонимании, на что Адам повернул к ней принт, заставив еë прищуриться. На чёрном фоне красовалась бордовая, как грешная кровь, буква «А». Он сиял. — Прикинь! В мою честь даже здесь мерч выпускают! Ахуеть можно! Наверное, за мои ебейшие альбомы! — Да неужели… Одетта собиралась съязвить, что это логотип проклятого места, но тут увидела его взгляд. Он уже тихо ржал над ней глазами. *Сука… как я могла купиться?* — Да нууу, не может быыыть… — протянул он мерзко, наслаждаясь своей секундной победой. Она сдалась: — Нет. Нет-нет-нет. Я поняла… попалась, ха-ха… Она сморщилась. — Не наигрался ещё ребёнком? Ты взрослый блять мужик, пора бы уже за… сколько? Тысяч? Миллионов лет?.. Он замолчал. Его глаза медленно остекленели. Остыли. Пронзили её насквозь. — Нет. Не наигрался. Его голос стал ровным, будто каменным. — Несколько миллионов лет — и я ни разу не был ребёнком. У меня не было такого шанса. Меня его лишили. При создании. Из. Куска. Земли. Он смотрел на неё ещё пару секунд, нависая, в сантиметре от еë глаз. Она даже начала слышать его медленное, слишком спокойное дыхание через платок. А потом так же внезапно, будто щёлкнув переключателем в голове, просто отвернулся и потопал к раздевалкам, прихватив первую попавшуюся пару джинсов и какой-то шарф. — Оревуар, сука! Я пудрить носик! Опять этот тон — фальшивый, игривый, раздражающий. Был ли он искренним хоть раз? И… какого хера она вообще вскрыла эту тему? Только сейчас до неё дошло. Он не был ребёнком. Никогда. Он создан взрослым, с обязанностями, с ролью, с властью, с женщиной, с символом, с функцией. Ему даже не дали прожить момент, когда можно быть кем-то маленьким, глупым, несмышленым. Она осознала, что стоит так уже минуту, затаив дыхание, и у неё дрожит язык от сильного прикуса собственными зубами. Впервые за всё время сказанное им «сука» в голове не казалось ей обидным. Даже справедливым. Она поправила очки. Резко выдохнула. И пошла следом. --- — Вуо-ля, ёпта! — Адам распахнул дверцу и втянул её внутрь раздевалки. Он стоял босиком — и выглядел… как панк, рокер или как человек, ограбивший стилизованную толпу чистых бомжей-ботаников. Джинсы слегка висели, потому что он редко ходил (за имением крыльев), а в последнее время тем более — ноги были длинными и тонкими, почти аристократично-щуплыми. Толстовка сидела идеально по ширине, но по длине… Ну да, его слегка оплывший живот торчал из-под края, выглядя комично и немного трогательно — не потому что хотелось потрогать, хотелось посочувствовать преклонному возрасту. А вот буква «А» на груди сияла пафосом. Сзади толстовка задралась из-за золотых тускнеющих крыльев, торчащих наружу; жилетка сидела идеально — в расстёгнутом виде, конечно. В застёгнутом она давила на плечи (и пузико), заставляя шипы выглядеть так, что они сейчас расстреляют всех вокруг. На голове у него был намотан шарф, из тени глубокого капюшона светились золотые глаза — хищно, красиво, неправильно. Ладно… Он правда что-то знал в стиле. Хоть и не хотелось это признавать. — Ну! заебала пялиться! — буркнул он. — Ещё и с такой миной! — Ладно… — она кивнула. — Это довольно неплохо. Кроме вот этого. И ткнула пальцем ему в живот. Он на секунду замер, и она похолодела. *О боже. Если у него комплексы — мне пиздец.* Но он вскинул голову театрально: — Не гневи моего батю, нахуй! Это эталон! Его образ и подобие, блять! Она облегчённо выдохнула. — А ты в изначальном состоянии таким и был? — с прищуром, в попытке скрыть усмешку - поинтересовалась она. Он подыграл мгновенно: — Ой, ну ээ… блять, да! Понятно?! Такой и был самый настоящий Первый хуй! Это я ещё похудел, ясно?! Адам довольно ухмыльнулся, потом быстро стянул одежду, вновь накинув на себя простыню и платок. — Ладно! Пошли. Я беру всююю эту ебень. Видел как у тебя слюнки текли от моего прикида! Она закатила глаза, но с усмешкой. И в груди стало легче — напряжение растворилось. — Ну? Ты идёшь, бля? Мне ещё ласты присмотреть надо! И кружева! — А я вам в этом зачем? — Как зачем? Ты же женщина, блять! Чего бы это ни значило в его "уникальном" понимании мира, Одетта только покачала головой и пошла за ним. Без неё он отсюда не выйдет до утра. И тут. Она резко остановилась. У неё завибрировал телефон. Ах да. Она так и не вернула трубку вахтёру — и уже восстановила номер через оператора, чтобы не пропадать. Если бы мать не смогла дозвониться… полгорода бы перевернули. в силу последних знакомств Одетты - в основном в ущерб самой же матери. Звонила Клара. Слава Богу. Клара знала про инструменты. Про небольшой проект Одетты. И про то, что матери знать НЕ СТОИТ. А значит очень навряд ли будет звонить по какому-то бесполезному поводу и отвлекать свою сестру от работы...