Последний вдох Первого из людей

Телефон завибрировал, и Одетта едва не выронила его — руки за последние сутки очень устали после всей этой сумасшедшей суматохи с Адамом, но Клару игнорировать было нельзя. Она нажала на зелёную трубку. — Ало, да, Клара, привет. — Здравствуй, сестра! Ничем поделиться не хочешь? — Нет. Пауза. Воздух будто превращался в бетонную плиту нависающую над головой. — … — Это всё? — Ну и что это такое, а? — Клара уже перешла на тон, от которого хотелось выкинуть телефон в окно. — Я звоню, потому что мне не насрать на тебя, может быть?! — У меня всё нормально. — Да не пизди! — взорвалась она. — Я спросила: тебя на стройке не было два дня. Два, сука, дня! Ты чё там делаешь? Армию ангельских куколок-франкенштейнов себе нашиваешь? — Тише. — Не шикай на меня, блять! — рявкнула Клара так, что Одетта непроизвольно отдёрнула телефон от уха. — Я и так прикрываю твою снобскую задницу перед мамой! Будешь выёбываться — она первой узнает о твоём секрете, каким бы он ни был! Одетта заморгала, вздохнула, сжала переносицу. — Ладно-ладно. Прости. Я погорячилась… хорошо? Ты мне позвонила, я жива, у меня всё хорошо. Какие ещё подробности тебе нужны? Пауза. Стало так тихо, что можно было услышать, как старые адские вешалки скрипят под весом шмоток. — … — … — Она горячая? — ЧЕГО?!! У Одетты весь отдел поплыл красным. Экран, голос, лампы — всё. Она взорвалась шёпотом так громко, что продавец-мертвец где-то в углу пошевелился. — Ой, да не пизди! — продолжала Клара, наслаждаясь звуками с той стороны. — Ты пропадаешь, просишь штопалку для ангела после их неудачного истребленьица, просишь не говорить маме, которая вообще-то сама рассказала, как этих ублюдков-экзорцистов ранить. А потом ещё и их лидера-шовиниста Адама — превратили в подушку для булавок. Сучка, наверное, скиталась по помойкам в отчаянии — там-то ты её и подобрала. Я права? Кстати, не знала, что ты лесба, сеструха. Хотя подозревала: ну эти твои экзорцистки — поголовно же одни бабы с копьями! О и кстати— Одетта уже не слышала. Всё внутри перекувыркнулось, замерло, просело вниз. Это было слишком близко. ОЧЕНЬ близко. Клара, конечно, напутала детали — думала, что её сестра подобрала обычную экзорцистку, думала, что их лидер сдох где-то на задворках отеля, а не примеряет трусы сейчас буквально за перегородкой секонд-хенда, под присмотром Одетты… Но это всё равно было как выстрел в висок. Если Клара, Клара! - гремучая идиотка, смогла это сложить… Сколько времени до того, как сложит кто-то хоть немного умнее? И...враждебнее? Руки у Одетты начали трястись так сильно, что телефон скрипел в пальцах. — К-как?.. — прошептала она. — Что “как”? Как я отношусь к Ножницам? Одетта чуть не взвыла. — Как ты… узнала? —... —Слушай, сестра. Ты, конечно, поумнее меня, но я отлично знаю голос подружки, когда у неё появляется парень… или девушка, ну, в твоём случае. Давай так — я прикрываю тебя ещё недельку или две от мамы, а ты делишься, какие там ангельские сучки в постели. Ха! Если доберёшься до этого хотя бы за две недели, зануда! И звони хоть иногда! А? Что? Подой— бля, ладно, сестра, пока, я пошла! Гудки. Всё. Одетта так и стояла — с телефоном у щеки, бледная, будто её только что обескровили. И трясло её уже не от холода. *Если Адам узнает…* *Если он хоть что-то…* — Блять. Блять! БЛЯТЬ! — Оу, у кого-то месяки пошли, м? Она дёрнулась так резко, будто её ткнули ножом. Адам стоял рядом — склонялся над её ухом. Но голос… голос был не насмешливый. Не входящий в амплуа привычного злорадного балагана. Он говорил этим… ровным, опасно холодным тоном. Тем же, что он использовал когда она задела тему его детства. Одетта побледнела ещё сильнее. Сколько он слышал? Почему молчит? Почему стоит так спокойно?! Она сжала телефон так, что ногти впились в пластик. И вдруг: — Ха! Да не ссы, всё круто сказала! — подмигнул он неожиданно легко, обойдя её по дуге, хватая из её руки телефон, будто это была какая-то ерунда, — Хоть ты и завалила варежку на весь разговор. Ну и пиздлявая у тебя сестра кстати, лол! Он закинул телефон ей в карман и взвалил на плечо ворох выбранных шмоток. Простыня и платок снова были на нём, будто он и не раздевался. — И кстати, в ответ на вопрос твоей сеструхи— продолжил он небрежно, — некоторые из моих девочек — ахуенные в постели, а некоторые — полные брёвна. Но! Я это по рассказам знаю, я не сплю с подчинёнными, фу бля! Хотя...они так, похоже, не считают. Клеили меня пару сотен раз уже, сучки! Он сказал это так лениво, будто обсуждал погоду. А она… она едва стояла. — Да не ссы ты, говорю! — фыркнул он. — Даже если твоя сеструха сама догадается — я сохраню ей голову. Даю слово Дикмастера, нахуй! Не лишать же её башки, если она умеет ей пользоваться. Затем он замолчал. Медленно оглянулся на неё, глаза сверкнули ядовито-золотым: И вдруг его голос стал очень очень тихим. Вкрадчивым. Сладким и будто бы гнилым. — А вот языка… с другой стороны… Он хищно щёлкнул на это своим языком, словно что-то пробуя на вкус. Потом — резко переменив тон вновь: — А впрочем, тебе не о чем волноваться, смекаешь? Одетта промолчала. — Ладно, пошли. Я заебался тут стоять. Здесь отвратительно, бля. Он подтолкнул её вперёд привычно-небрежно. И пошёл к выходу. А Одетта… Она плелась за ним, будто выбитая из тела. Глаза стеклянные, дыхание тоньше шёлковой нитки. Она не увидела — не могла увидеть — как под платком его лицо застывало в холодной, тяжёлой задумчивости. Без тени улыбки. --- На выходе из склада Одетта шла чуть позади — лёгкая, бесшумная, стараясь не издавать ни звука, даже будто не касалась пола. Она только повернула голову, глаза всё ещё слегка остекленевшие после той эмоциональной лоботомии, что ей только что провёл Адам. Повернула — и в тот же момент продавец, до этого сливавшийся со стулом на котором храпел, вдруг ожил: — Эй! Оплата где— Адам действовал налегке, словно расслабляется и делает свою работу одновременно — потому что так в принципе и было. Жалкий грешник не успел даже сделать вдох между слогами, когда Первый человек даже не посмотрев толком на продавца - просто шагнул вперёд, схватил его голову как что-то мягкое и подгнившее — и сжал. Хруст раздался коротко, резко, до ужасного мерзко. Как будто он разломил варëное яйцо. Пальцы у него даже не дрогнули — только чуть скользнули по мозгам, когда то, что было черепом, рассыпалось внутри его ладони. Лицо выглядело так, будто Адам сделал что-то, о чем мечтал уже вечность. А ведь прошло всего два дня с Истребления. Тело обмякло, сползло по стойке и завалилось за неё, оставив после себя жалкую, хлюпающую тишину. Никто этого не видел — и ладно бы просто никого не было. Даже если бы кто-то был на складе, он сделал бы вид, будто ничего не заметил. Потому что это ебучий ад, он вечно будет таким. В нём вечно будут страдать. Адам медленно повернул голову через плечо — тень от него легла на Одетту, словно купол мрака. Она стояла всего в паре шагов, маленькая рядом с ним, дрожащая. Смотрела из-под челки. И он, чувствуя её взгляд, слегка оскалился — так, как делает хищник, который делает вдох полной грудью: будто страх вокруг был для него свежим кислородом, наконец-то попавшим в лёгкие. Сквозь платок на его лице стекали тягучие розово-красные разводы, что остались от башки грешника. На ткани проступали пятна — будто платок всасывал их, как губка. Она видела эту ухмылку даже сквозь платок. Она чувствовала. Конечно, грешник возродится. Его убил не клинок. Не ангельская сталь. Но всё же… — Хорошо, что ты стояла подальше, Одетта, — сказал он, впервые не бросая её имя как оскорбление. Он выгнул интонацию, сделал её сладкой, задумчивой — будто пробовал вкус имени языком. Смаковал. Она почти… почти расстроилась. Потому что сейчас ей на удивление хотелось, чтобы он сказал привычное "сучка". Как будто это возвращало порядок в тот пиздец что сейчас с ней творился. — Не хочу марать свои новые шмотки, — добавил он с ленивой, недоброй усмешкой, вытирая пальцы об чистенький край своей простыни. — Раньше времени. Она вдохнула коротко, плохо понимая, шутит ли Первый человек или нет — и поняла, что, скорее всего, он и сам не знает. Адам щёлкнул шеей, будто возвращаясь к разговору, и проворчал: — Ладно, пошли. Ебать в этой мочалке душно, ты бы знала, бляя… И это снова был он. Настоящий. Грубый, хриплый, неизлечимый и слишком живой. Но отчего-то Одетту не покидало чувство, что всё это время настоящий Адам был другим. --- Дорога была тягучей, запылённой тишиной — если не считать бессвязного ангельского бреда, который Адам излагал, пока сидел, обмотанный простынёй, как трижды проклятый римский сенатор. Он снял платок и жестикулировал, рассказывая о «женских особях ангельской природы», и какого только дерьма он ни нёс, называя их как угодно, только не так, как принято в обществе. У него получалось какое-то странное комбо: полудохлый генерал, лёжа в простыне, обсуждает ангельскую еблю и дисциплинарные взыскания. И всё это было так реально. Будто слишком реально, совершенно не наиграно и не пластмассово. Одетта не слышала ни слова. Что с ним не так? Почему он… вот такой? Она прикусила губу. Нет, он сейчас не играет. Не в игру, где он намеренно нагнетает, чтобы потом раздавить. Это было бы слишком нелепо — ну на хрена ему тратить столько времени, лишь чтобы потом попугать её до смерти? Хотя… Мать его… впрочем… «Да пошло оно, — подумала она. — Я буду бить его же оружием, или я дрожащая тварь». Она ударила по тормозам так резко, что машину повело. Адам, не пристёгнутый, рванулся вперёд — чуть не вышиб окно головой — и с грохотом влетел в спинку водительского сиденья: — БЛЯТЬ-ЧЕ— И в тот же миг она схватила его за простыню, рывком притянула к себе и просто засосала, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось: страх, злость, вызов, отчаяние, власть — или попытку власти. Он поддался на секунду, словно по инерции, но тут же отпрянул, ухватившись за два передних кресла, как за поручни в падающем лифте. — Су— ОДЕТТА! Ты хули творишь?! И опять этими своими… — он ткнул пальцем в её губы, всё ещё блестящие. — Ты совсем ебанулась?! Это начинает меня конкретно злить! — ОЙ НЕ ПИЗДИ! Она сама испугалась своего крика, но поздно. Адам даже бровь поднял — настолько она вышла из роли жмущейся тихони. — Я знаю, — выдохнула она дрожащим, но злым голосом, — что когда ты правда злишься, манипулятивный ты хуесос, ты об этом не говоришь. Ты просто заставляешь меня трястись как лист на ветру. Я, блять, чуть не сдохла от инфаркта столько раз, когда ты этим своим тоном говорил. Когда ты угрожал моей сестре, блять! — А когда я угрожал? — он искренне удивился. — Про язык что ли?! Ты ебнулась? Я же даже своим щёлкнул — мол засосу её, с языком. Ну… понимаешь… эээ… Он выглядел так, будто только что понял, что его шутка была шуткой только для него. Выглядел. — ХВАТИТ! — сорвалось у неё. — Пожалуйста… прошу… хватит. Я поняла, я мерзкая грешница, заслужила ад, а не этот курорт, я должна жить в страхе, особенно перед тобой. Но тебе-то это всё нахрена? У тебя твоя жизнь победителя, ангела, героя. А ты тратишь её на то, чтобы заставить меня таять от надежды и потом биться в страхе. Нахуя? Я же видела тебя разным… и этого хватило, чтобы понять, что ты не только чудовище. Это не всё, что в тебе есть. Так нахуя, скажи мне… я это заслужила, да. Но чем ты заслужил всё это? Сзади машины начали раздражённо гудеть, но Адам будто выпадал из окружающего мира. Он смотрел на неё придурковатым, но абсолютно неподвижным лицом. А затем... Затем его глаза разгладились, будто открывая что было под ними. Пелена, непроницаемая. Потом медленно сел назад, как будто его сунули обратно в тело, надел платок, открыл дверь, вышел — и в полной тишине подошёл к самой близкой машине. — СЛЫШ, УРОД! — успел заорать водитель. Адам схватил авто под днище и швырнул в соседнее здание, как картонный контейнер с мусором. Гудки резко закончились. Он вернулся так же спокойно, закрыл дверь, снял платок и посмотрел на неё — и лицо у него стало абсолютно пустым. Ни брови, ни уголок губ. Только два глаза, в которых не отражалось ровным счётом ничего. Он откинулся на сиденье: — Поехали. — Никуда мы нахуй не поедем — сказала Одетта, горло сжало, но она продолжила. — Пока ты не ответишь на вопрос. Он не взорвался. Не наорал. Не хмыкнул. Он только посмотрел на неё так, будто она разочаровала его. Будто его раздрожает что он слишком долго игрался с едой и теперь ему неинтересно. — Ну, в таком случае… — спокойно сказал он и поднял к груди свою груду одежды, — наши дороги здесь расходятся, милая Одетта. Он встал и вышел. Она выдохнула сквозь зубы: «Нет. Нет, так не пойдёт. Нихрена так не пойдёт. Вот мудак». — Стой! СТОЙ, Я СКАЗАЛА! Она выбежала за ним и схватила за рукав. И это… это было как если бы он на секунду забыл, что такое лицо. По нему пробежало всё — боль, отчаяние, ярость, усталость, смущение, тоска, еле уловимая радость, что-то древнее, как хребет самого мира — и всё это исчезло так же мгновенно, как промелькнуло. Он резко навис над ней, но она не чувствовала себя маленькой в этот раз. Наоборот — он будто нависал осторожно, будто рассматривал её впервые. — Ты меня подняла на ноги, — тихо сказал он. — Но ты всё ещё грешница, а я всё ещё Экзорцист. Я искореняю зло. А если не могу — мучаю. Я не смог искоренить тебя, выбрал второе. Но теперь… ты не боишься. Ты… — он скривился, почти плюнул слово, — раскаялась. Ты привязалась. А сестру и мать твою я обещал не трогать. Значит больше нет ничего, что я мог бы сделать — и ты бы не простила. Не стерпела. Это скучно. Он усмехнулся пусто с какой-то небольшой толикой грусти: — Потому я ухожу. Я взял всё, что мог, из твоей грешной души. Покойся с миром. Она смотрела на него так, будто мир раскалывался под ногами. — Нет, — выдохнула она. — Ты врёшь. Тогда… ты поцеловал меня в ответ. Это было искренне. Я помню. Я... Я знаю! — Да, — спокойно ответил он и, будто по-старчески вздохнул. — К сожалению, да. Потому за это… за то, что поставила меня на ноги… и за твою компанию… я дам тебе прощальный подарок. — Чт— Он не дал ей закончить. Поднял её за плечи, занёс в узкий переулок, прижал к стене всем своим телом. Сорвал платок. Снёс с неё очки. И поцеловал. Глубоко. Влажно. Властно. И вместе с тем бережно, почти ласково. Он не разрывал поцелуй, даже когда её ноги обвили его по инстинкту, а руки цеплялись за него так, будто она утонула и нашла воздух только в нём. Она не знала, что можно испытывать такое — её буквально ломало от удовольствия, и он вёл её, направлял подбородком, касанием, дыханием, заставляя её стонать так, что она сама не узнала бы свой голос. Это было лучше всего, что она когда-либо ощущала. Она хотела этого с первой встречи, ещё когда он сидел в той ебучей будке — знала бы тогда, что он может так… Когда воздух закончился и сознание начало проваливаться — она отчётливо поняла, что ей хочется больше. Даже если она умрёт от этого. Он оторвался только тогда, когда она уже почти обмякла. Её губы были красные, распухшие, дыхание сбивалось. Она слегка постанывала, а ресницы трепыхали как бабочки над прикрытыми глазами. Он посмотрел на неё как-то устало, спокойно — будто увидел сломанную адскую игрушку, которую хотел починить, но не мог. — Спасибо тебе, Одетта. И гори в аду, как ты этого и заслуживаешь. Это было сказано без презрения, без злости. Как факт. — Прощай. Он провёл ладонью по её щеке — как будто успокаивал. — И прости за всё. Адам поцеловал Одетту в лоб — тихо, почти нежно — и лёгким движением развернул ладонь, надавил и свернул ей шею. Абсолютно мгновенно и безболезненно. Тело обмякло, как у куклы. Он надел платок, нацепил ей очки, перенёс её в машину как что-то хрупкое, словно она могла сломаться от ветра, даже после смерти. Достал телефон. Ввёл восьмизначный пароль с первого раза. Ответил Кармилле: *всë нормально, работаю в лабе.* Открыл переписку с Кларой и набрал: *Ладно сестра. не хотелось бы признавать, но твоя взяла. Ангелы просто охуенно целуются.* Положил телефон в карман её куртки, закрыл дверь и, подхватив мешок с вещами, направился прочь от пробки. Туда, где никто не сможет его увидеть. Туда где ему придётся порыться в своём прошлом. Туда, где ему наконец предстоит стать чём-то кроме тени генерала экзорцистов.