Последний вдох Первого из людей

Спустя множество часов - заброшенный отель, закрытый ещё пару истреблений назад, дышал гулким, задыхающимся ритмом. Где-то снаружи, на стройке очередного жилищника, гигантский молот методично вбивал сваи в землю — будто сам ад подбивал собственную почву, чтобы она не развалилась под очередной сотней тысяч грешников. БАМ! БАМ! БАМ! Каждый удар — будто ритм чужого сердца. А в затопленном подвале — в унисон раздавался уже другой ритм ударов. Древняя ярость клокотала в этом жалком подобии укрытия. Там, по колено в грязи и чёрной воде, живой молот вминал гармошку из смятых автомобилей до состояния монолита. Каждый новый удар рождал всплеск ржавой воды, гулко отдающийся в бетонных стенах, но не разрушавший их лишь по воле того, что множество сложенных в ряд автомобилей поглощали часть энергии. И всё равно само здание дрожало. Оно не могло привыкнуть к этому первородному гневу. БАМ! БАМ! БАМ! Первый человек равномерно двигался по бëдра в холодной мутной жиже. На них свисали уже не медбратские штаны — жалкие рваные обрывки, пропитанные грязью и стëртые ниже колен. Его тело двигалось по кругу, как хищник, как древний зверь, как тот Адам, который когда-то сражался с первородными тварями, вышедшими из трещин мира до того, как вода смыла всё живое. Первый человек шагал, нанося ритмичные удары, мышцы натягивались как струны лиры Давида — только в его исполнении эта «музыка» была не молитвой, а проклятием. Когда-то крылья были золотыми признаками показателя его "величия". Теперь — тяжёлые, мокрые, потемневшие, облепленные мазутом, плесенью и адской пылью — они висели на его спине, как два напоминания о том, что он больше не принадлежит ни небу, ни земле. Чтож, если они отказываются от него...тогда он проломит ворота и устроит свой потоп. Потому что если он не принадлежит ни раю ни родному миру, то они...принадлежат ему. Вода тянула за ноги, давила на крылья, била его по лицу жижей и мусором в унисон его ударам. Пыталась сломить его ритм. Грязные волны били по его лицу, по грудной клетке, по изорванной нейроткани. Но он резал их, будто каждый его удар - слово Моисея, благословленного его Отцом. За той лишь разницей, что отец НИКОГДА не благословлял Адама. А вот проклинал множество раз. Но сейчас...сейчас, даже если море обломков и грязи не слушалось, Адаму не нужен был его Отец, чтобы подчинить себе стихию. Он превозмогал свою выносливость и разбивал волны о каждое движение словно они были легче воздуха. И каждый его удар — был разрушительным выходом его безответной боли. БАМ! БАМ! БАМ! Гармошка из автомобилей уже сгибалась под ним, превращаясь в ровный, сплошной массив, а он бил только в три точки: живот. сердце. голова. Он всегда бил так. Это было первобытное, почти ритуальное действие — как когда однажды, много тысячелетий назад, он голыми руками разрывал первое чудище, вылезшее из первородного болота после падения всего мира. Тогда он тоже бил. Тогда он тоже свирепо ревел. Тогда он тоже ненавидел то, что был слишком слаб. Сейчас — всё то же. Только лица у чудищ были куда разнообразнее: ангелы, что глядели на него словно он лишь неудачная пешка, жалкая первая попытка. Демоны, что тряслись от его взора, но нашли брешь в его тщеславии, поразив его в спину. Люди, что молились кому угодно, но не ему. Не тому, кому из всех душ было правда не насрать. И… Отец. Слишком светлый. Слишком недосягаемый. Слишком молчаливый, каждый раз когда Адам падал. Гнев, который копился тысячелетиями, рвал его изнутри, но теперь он обрёл форму — чёткие резкие удары, отдающиеся по всему подвалу. БАМ! — Удар в «живот». БАМ! — Удар в «голову». БАМ! — Удар в «сердце» тех, чьи имена он давно перестал произносить в своих мольбах. Ха-ха! О...ха-хаха! О не-ет он больше никогда НИКОГДА не будет молить, как делал это раньше. Когда все могли услышать его страх, когда каждый мог увидеть его отчаяние, когда многие могли помочь. И он унижался. И ползал на коленях. Но никто не пришел. Ха-ха, нееет. БАМ! Теперь — он не молит нет....он требует. Он заставит свою сраную жизнь взять ответственность за его боль. И он заставит ВСЕХ в этом проклятом, отвернувшемся от него, БЛЯДСКОМ мире - молиться. Молиться чтобы он их не нашел. Молиться, чтобы мир вновь пытался избавился от существа, что не признавал своим. Молиться Богу или Дьяволу чтобы они сломили его и бросили в забвение. Адам хочет увидеть животный страх в их глазах, перед осознанием ужасной истины: Адам проходил через подобное уже сотни и тысячи раз. БАМ! И он не пал ниц. Даже не приклонил колено. Единственный во всём мире кто мог остановить первого человека - был он сам. Была его наивная любовь, не оскверненная плодом. Была его глупая надежда, что в этом мире что-то может исправится. Был его страх, разочаровать тех кого считал близкими, пока они вытирали о него ноги. БАМ! Но в этом мире у Адама не было близких. Лишь он один был создан по образу и подобию, лишь он был подделкой Бога в этой проклятой вселенной. Но этот мир никогда не нуждался в двух богах, тем более в безусловном оригинале и его жалкой копии. Потому само мироздание всячески пыталось избавиться даже от воспоминаний о последнем. БАМ! "Чтож...Создатель. Я тоже могу создавать. Прямо как Ты. Я обладаю Силой. Ведь по-настоящему силой обладает не тот, кто с ней родился. Не тот, кому еë вручили. Не тот, кто был благословлен еë даром. По-настоящему СИЛОЙ обладает лишь тот, кто ради неë пойдëт на всë. И, ох боже поверь..., правда поверь...я покажу Тебе эту силу. Покажу такое величие силы, что даже Ты представить не мог. Но ведь я - не ты. Я не могу создавать что-то из ничего. Я же лишь твоя подделка, помнишь? Карикатура. Подобие. Ты сам меня таким сделал. А чтобы подобию что-то создать, потребуется...сначала что-то разрушить. И господи...я заставлю. Заставлю Тебя смотреть на это...и молить. Молить...ЧТОБЫ Я ОСТАНОВИЛСЯ!" БАМ!!! Безумная улыбка разрывала лицо Адама. Даже не улыбка, а обнажение острых клыков перед истинной бойней. Радость, что он предвкушал от разрушения — такое древнее, первобытное ощущение, что оно давно выжгло из него всё человеческое, оставив лишь оболочку цепей первородного гнева, кружащих вокруг чистой ненависти. Пот стекал по лбу ручьями, по щекам, по оголённой мышце под разорванной нейротканью. Соль попадала в рану и жгла, как святой огонь, будто напоминая о том, что даже адские технологии не умели чинить сломанное самим Богом. Внезапно Адам остановился, хоть его мышцы и рвало от напряжения. От желания вырвать всю ярость наружу пронизывая каждое его волокно. Под потолком потрескивала краденая с завода лазерная установка, прицепленная к проводке отеля. Странно, что электричество здесь ещё работало. Странно, что установка еще не перегорела от постоянного использования. Странно, что Он ещё не перегорел. Слабак. Жалкий. Беспомощный. Он направил лазер в свою грудь, приподняв ошметок нейроткани. — Ха… Да от такого запаха местные каннибалы, наверное, уже бы обкончались — прошипел он сквозь стиснутые зубы, когда палёная плоть зашипела. Кусок живой ткани затянулся, как только отмершая ангельская порча была выжжена. Новая, грубая мышца, затягивалась кривым рубцом. Чтож...Теперь в небо. Он развернул свои тяжёлые, забитые грязью и пылью, тусклые крылья, словно военный вертолёт — и, мощным рывком сведя мышцы спины - взмыл вверх, как снаряд, разрезая волны грязи и воздуха с такой силой, что его взмах сначала осушил подвал под ним, чтобы снова затопить его возвратившейся волной. Небо встретило его громом. Гроза была здесь, отчего он и решил вновь взмыть в небо, точно по расписанию — словно сама вселенная ждала, когда Адам снова бросит вызов самой природе. Он бил крыльями из последних сил — выше, ещё выше. Но боль в крыльях была тупой, мерзкой, глубоко въевшейся. Сила в спине была достаточной — но крылья не выдерживали. Ангельские придатки, жалкие показатели статуса, подаренные ему при входе в рай — но никогда не бывшие по-настоящему его частью. Не созданные вместе с ним. Не выкованные его болью. Не сотканные из одной лишь грязи и искры первого в мире беспризорника. Это его бесило. Ужасно бесило. И как только это чувство охватило всё его тело — молния ударила, разорвала небо и влетела в его спину — словно Бог решил напомнить, кто из них двоих хозяин своей судьбы. Тело вспыхнуло изнутри, нервные окончания превратились в оголённые горящие провода, кровь вскипела, а протез лëгкого едва не разорвало от напряжения. Спасло лишь то, что протез был лучше изолирован чем ткани первого человека, сквозь которые ток шёл охотнее. Но даже малая доля заряда адской молнии едва не перегрузила все импланты разом. Благо нейростимулятор в позвоночнике и кусочек ткани на сердце спасал их небольшой размер: Относительно куда бОльшего количества более проводящих тканей Адама вокруг они казались электричеству небольшими резиновыми заплатками не стоящими внимания. Однако лёгкое могло пострадать отпоследующих попаданий, оно было значительно крупнее остальных имплантов. Боль накрыла целиком — оглушающая, разрывающая. Молния прошла между лопаток, и вышла через грудь, оставляя чëрное пятно в участке нейроткани на груди. Гром ударил по ушам грозясь разорвать даже ангельские перепонки, полностью разрушая координацию. Адам едва удерживал полёт в шторме грозовых туч, кидающих его из стороны в сторону как листок на ветру. Он держался только за счёт сплошной ебучей злобы, но его грудь дымилась и из неё рвался животный рëв, едва позволяя вдохнуть разреженый воздух. Сука... Сраное лёгкое не затягивалось, тело думало что слабый протез это его ебаная ткань. Блядь. БЛЯДЬ! Эта ебаная... Слабость. Слабость собственного тела ослепляла Адама яростью. Но он не мог вырвать протез, потому что тогда живое лёгкое не сможет нагнетать в себя воздух, просто просасывая его через трубку разорваного бронха с другой стороны и спазмирует от разницы давлений. Шанс что он умрёт от удушья был слишком огромен... СУКА! Адам взвыв от бессилия начал вновь набирать высоту, его крылья буквально трещали от нагрузки окружающей его стихии. Дождь и град лавиной обрушались на его крылья и оголëнное тело. А запах озона вновь начал заполнять ноздри. ПЛЕВАТЬ! ПУСТЬ ЕГО ХОТЬ РАЗОРВЁТ ЭТИМ ШТОРМОМ! ОН. НЕ. ВСТАНЕТ. ПЕРЕД. НИМ. НА. КОЛЕНИААААА-!!! Новый разряд ударил с одной стороны тучи в другую, прошивая его грудную клетку сквозь бока. Имплант лёгкого трещал от перегрузки. И отказал. Отказал ударив сохранившмся разрядом в унисон с молнией - по живому лëгкому. Мнгновенно парализовав весь источник воздуха. Кислород в крови резко сошел на нет. Небо — стало удаляться непостижимым пятном. Он — проиграл. Снова. Он падал. Крутился, входя в пике. Терял сознание. "Слабость." "Чёртова слабость." И эта… эта слабость...была хуже смерти. Его тело вышло из облаков устремляясь к земле со скоростью метеорита. "Слабак...не смог вернуть её...Не смог защитить другую...И мир расплатился за его слабость..." Огонь от трения о серный плотный воздух начал обжигать кромку перьев. "Слабак...не смог защитить...своих детей...от своей же слабости...Не смог защитить Его от слабости своих детей..." Перья обугливались, чернели, его тело начинало обретать горящие очертания падающей кометы, а глаза закрывались из-за ускользающей из них жизни. "Слабак...из-за твоей слабости Он затопил землю убив почти всех, кого Ты породил...стерев их с лица планеты... И даже сейчас нет никого в мире более слабого и жалкого чем ты...отец человечества. Потому что ты слишком слаб для такой ответственности...ты просто смиришься и подохнешь. Ты и правда Его подобие... Ты такой же жалкий, беспомощный и...слабый." "НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕАААТ" Глаза Адама распахнулись вместе со ртом в крике беззвучной ярости, осветив небо искрами двух тускнеющих золотистых глаз. А затем он со всей дури ударил себя по груди, заставив лёгкие раскрыться, резко с воплем вдохнул — и резко раскрыл обгоревшие крылья, пытаясь затормозить падение. Но не вышло. Крылья попросту выломало, сломав с хрустом обе кости. Он влетел в крышу. Пробил три этажа, переламывая крылья в новых местах. Разнёс две бетонные плиты, сдирая кровавые перья с кожей об обломки. И рухнул в воду подвала, подняв волну, впечатываясь в железобетонное дно. Грязная тягучая вода сразу сомкнулась над ним, придавливая, пытаясь похоронить, снова. А он смотрел вверх. На чёрные вспышки молний. На небо, которое его ненавидело — так же, как и он сам. Он был слаб. Он был уязвим. Он был сломан. Он ненавидел это. Но, затем он встал. Набрал полную грудь воздуха, пока ледяной дождь продолжал бить по его коже. Ошметки крыльев начали жалкие попытки восстановиться за его спиной. Но Адам почти не замечал этого, в его глазах пылала злоба. Пылала жажда. Пылала решимость. И затем, выдохнув с таким усилием, будто он едва удержался от сноса этой гостиницы - пошёл сквозь толщу грязной воды - обратно к своим изуродованным «тренажёрам», рассекая жидкость ногами. Он не остановится. Никогда. Если крылья не выдерживают — значит, он сломает их тысячу раз, пока они не тем, что он сможет звать своей частью. Как и всё остальное. --- Три дня спустя. БАМ! БАМ! БАМ! На стройке рядом снова снесли половину всех свай. Рабочие ругались, но продолжали забивать сваи, ведь им платили за часы, а значит убытки несла лишь компания. Им было плевать, что в шторм кто-то перемолол половину их фундамента. И никто не хотел иметь с этим дела. БАМ! БАМ! БАМ! В подвале трещали стены. Металл под ударами уже сиял красным — но не от ржавчины, а от давления. Пласт автомобилей становился уже не гармошкой — а единым сверхплотным слитком адского, кованого железа. БАМ! БАМ! БАМ! Уже лишь капля пота стекала по лбу Адама. Он дрожал, но не от усталости — от ярости. Он всё ещё был слаб. Всё ещё недостаточно силён. Всё ещё зависел от тела, которое не поспевает за его волей. Недостаточно. Всё ещё недостаточно. Небольшая надежда что хоть кто-то из экзорцистов вернётся за ним угасала всë быстрее. Он не мог забыть сколько хороших моментов у него с ними было. Сколько он раз за них заступался. Сколько раз выгораживал их жестокость поступая куда более безумно, лишь бы Сера винила лишь его. Адаму было жаль что он был ослеплён гордыней. Не отозвал своих девочек, когда их начали превращать в фарш. Сука... Они не возвращались за ним, потому что он был их слабостью. Лют не шла за ним... Потому что он был слабым винтиком в механизме абсолютного оружия, в которое он её превратил. Но ведь она не должна была бросать его за это...за то что ОН БЫЛ СЛАБ! БАМ!!! Стена за железом рухнула. Резко рванувшись от стальной пластины, что совсем перестала гасить его удар и пробила стоящий сзади бетонный пласт, заставляя здание застонать в попытке выдержать удар Первого человека. Злобно сверкнув глазами он развернулся к машине подвешенной под потолком. Он встал перед лазером уже в 178-й раз. Крылья в очередной раз обвисли под давлением новых комьев грязи. Грудь была вся в ожогах. Нейроткани Voxtech больше не осталось — она сгорала, как жертва в дань стальному хирургу, что свисал над Адамом, даруя ему избавление. Даруя ему плоть. Даруя ему боль. Тело восстанавливалось, но шрамы оставались грубыми рубцами. Мышцы росли вокруг нескольких сломанных ангельских рёбер — лазер не справлялся с их плотностью и не мог сжечь ангельскую скверну в разрывах кости. То как нелепо мышцы обрастали кости в обломаных местах - казалось жалкой заменой. Слабой заменой. Наконец - финальный штрих, и лазер прожег последний признак что Адама когда-либо касалась ангельская сталь. Последний, кроме десятка жутких шрамов и рубцов на теле. Тут же Первый человек разнёс на осколки установку, больше в ней не нуждаясь. Он был не готов, не исцелëн. Но это было явно лучше чем ничего. Явно лучше чем видеть собственные рёбра и не иметь возможности восстановить свои силы. Чтож, теперь он мог бездумно вернуться к тренировкам. Адам тренировался и был оголëн для всего мира — как в тот день, когда его нога вепрвые ступила на первородную Землю. Как в тот день, когда впервые познал стыд. Как в тот день, когда впервые научился убивать своих друзей. Только теперь он не был ни чистым, ни наивным. Теперь он был тем, чем должен был стать с самого начала. И тысячи шрамов вместе с тысячелетним опытом, давящим на плечи - давали об этом знать. Три дня без сна. Три дня без еды. Три дня без выхода — кроме вылетов в грозу, чтобы сломать пару десятков свай соседней стройки и обрушить крылья об очередной смертельный порыв ветра. Они...крылья...не адаптировались. Не адаптировались как его человеческая плоть, что была создана из грязи. Они ломались. Он ломался. Но он снова поднимался, сильнее, закалëннее чем раньше. А крылья, райские крылья, лишь регенерировали будто ничего не было. Даже рубцов не оставалось. Но он продолжал. И наконец, спустя очередной цикл боли, злости и ударов — он взмахнул крыльями, рванул вверх и вылетел через дыру в потолке, накинув грязную простыню и платок наподобие плаща. Пора за новыми «тренажёрами». Эти он уже уничтожил. --- Неделю спустя. БАМ! БАМ! БАМ! БАМ! Удары стали чаще. Злее. Тяжелее. Словно пытались пробиться в ядро адского мира. Они уже не пытались вторить ритму стройки, да и не было уже никакого ритма. Стройка опустела ещё три дня назад. Рабочие не пришли, техника исчезла, и даже демоны-снабженцы решили, что в это место лучше не заходить. И правильно сделали. Потому что дух ненависти, стоящий на месте стройки - был невыносим и даже без сторонних звуков сам по себе вызывал природный ужас. А всë то, что осталось вблизи стройки и ещё дышало — уже трудно было назвать чем-то подобным живому. Весь квартал сотрясал только звук его ударов. Он пропитывал бетон, металл, воздух, воду — создавал предвкушение, заряжая пространство гулом становления. Перед Адамом возвышался смятый строительный кран — ранее огромный, стальной великан, который неделю назад ещё легко сопротивлялся его сокрушительным кулакам. Теперь металл при каждом ударе складывался, как мокрый картон. Он даже легко пронёс этот смятый кусок закалённого железа сквозь дыру - к себе в подвал. Чтобы добить жертву в своём логове. Ноги проваливались в грязи, но вода будто уже совсем не старалась тянуть его вниз, вскипая от его движений. Крылья, ссохшиеся между собой в глиняной корке - давили на спину тяжестью непомерного креста — но он двигался. Он бил. Он разрушал. Тело Первого человека за эту неделю стало почти животным. Шея, плечи, грудь, спина — всё прорезано тяжёлыми, сухими жгутами линий, будто сама ярость выталкивала мышцы из-под кожи. Руки — как боевые молоты. Ноги — как две колонны древнего храма. Торс — истощённый голодом, выглядел как стальная броня из мышечных пластин. А лицо… Лицо нельзя было определить. Оно было слишком бледным и вытянутым, слишком человечным для демона. Скулы торчали острыми углами как и челюсть, обрамляя впалые щеки явно не ангельскими чертами. И наконец чëрные, бездонные колодцы под глазами с двумя золотыми огнями на дне, явно не имели ничего общего с человеком. Они выражали собой всё, отражали застывший вековой гнев. Он поймал собственное отражение в мутной, ржавой, густой воде. И слегка усмехнулся. Щетина отросла, волосы стали длиннее, падали на плечи тяжёлыми спутанными прядями. Некогда русые волосы чернели, свисая словно грязные, обгоревшие сосульки. Видимо так влияла местная атмосфера или истощение, которому подвергал своё тело Первый из людей. Заставляя чувствовать себя также, как в первые дни на своей проклятой планете. Он даже стал похож на хрен-знает-сколько-пра-правнука Исуса… если бы тому дали выбор между спасением мира и его сожжением до тла — и он выбрал второе. Грустно усмехнувшись отражению вновь, он снова ударил. БАМ! Металл крана стонал. Бетонная площадка под ним дрожала. БАМ! Кран выгибался как еретик под плетью инквизиции. За то, что существуя в этом мире молился не тому Богу. БАМ! Десятки смятых автомобилей валялись в углу, за ними — куски экскаваторов, бетономешалок, грузовиков. Всё, что попадало под его удары, превращалось в сверхплотный, едва ли с остатками шлака - материал, как будто Адам выковывал собственный адский дамаск. Но этого стало мало. Сталь больше не оказывала сопротивления. Она. Была. Слаба. Гнулась словно пластилин. И Адама это жутко злило. Как ребёнка, которому игрушка перестала приносить удовольствие. Сломалась. Он запрыгнул на кран будто на гигантскую тушу железного чудовища. Земля содрогнулась под его натиском. Крылья распахнулись, отбрасывая тучи пыли. И он начал вбивать кран в землю, в грязь как древний воин разрывающий тушу Левиафана одними ударами. Он устал сдерживаться. Его это бесило. Глаза Адама сверкнули ненавистью и он позволил себе сорваться. Тут же кулаки посыпались на кран словно град, разрывая металл словно пластилин. Здание взвыло, зашаталось. БАМ!БАМ!БАМ!БАМ! Стены заброшенной гостиницы дрожали. Фундамент скрипел, как будто пытался умолять. Умолять добить его. И был услышан. Трещины рванулись по стенам, перебегая от этажа к этажу, от окна к окну, как лопнувшие вены. И Адам взревел. Настоящий рёв Первого человека. Первого короля животных. Первого в Эдеме. Рёв первородного существа, которому не дали выбора. Рёв того, кто ненавидел и демонов, и ангелов, и Бога — одинаково яростно. Также, как ненавидел себя. Он ударил кулаком с такой силой, что кран разорвало пополам на несколько осколков разлетевшихся в бетон, и удар ушёл в фундамент испаряя воду вокруг. Основу здания просто взорвало от ударной волны и стены моментально сложились. Крыша ушла вниз, проседая под небольшим землетрясением. Отель рухнул на него — как карточный домик, как храм, который погребет свои тайны. А Адам просто стоял и сверлил обломки бетонных плит падающие на него - полным отвращения взглядом. Это здание было жалким. Оно было первым, что он разрушил до основания, в погоне за своей местью. Первым из множества. Пыль взлетела, скрывая всё вокруг молочной завесой, когда обломки похоронили Первого человека. Тишина повисла, глухая, неестественная. Затем он взмыл, разбрасывая обломки железобетона словно пенопласт — голый, босой, покрытый грязью, засохшей кровью и шрамами — и посмотрел вниз. Без жалости. Без удовлетворения. Без облегчения. Только гнев. Только разочарование. Только подавленное, недоеденное ощущение, что этого мало. И вот тогда — пространство дрогнуло, отвечая на его недавний рëв. Смутно знакомое, но чужое чувство. Тот первородный крик, что был им дарован. Зов Первоголоса. Тот же, что когда-то эхом прокатился по небесам, когда убивали Христа. Когда его крылья впервые были смяты под натиском серафимов. Когда небо решило, что «Таков замысел». Но теперь этот зов пронизывали адские цепи. Они принадлежали энергии что текла в жилах ада со времён Первого греха. А эта энергия теперь принадлежала Ему. Как Лилит когда-то. Густая, тяжёлая завеса пыли закрыла его фигуру полностью. Он висел в воздухе неподвижно, выискивая глазами то, что ему было нужно. Он его увидел - мешок, полный его новых вещей и некоторой добычи за неделю — лежал заранее приготовленный на крыше соседнего здания. Будто Адам заранее знал судьбу отельчика в котором "оставался". Ну или так оно и было. Адамовы крылья расправились — покрытые толстыми пластами глины и грязи, глубоко пропитанные сажей и пылью, тёмные, как два живых куска тëмного неба. От этой нагрузки мышцы на спине уже привычно перекатились канатами. Он вздохнул. Подхватил мешок. И взмыл вверх, прорезая пыль и грязь, как гигантская летучая мышь, сотканная из нитей кошмара. Спустя секунду, будто никого никогда здесь и не было. Просто мёртвый квартал с заброшеной стройкой.