Последний вдох Первого из людей

Лют лежала на полу, тупо уставившись в стену, будто та могла ответить ей хоть на какой-то из миллиона мучавших её вопросов. Комната была поглощена темнотой и давила серыми исцарапанными стенами и обломками мебели. Только тусклое, медленно пульсирующее сияние нимба Адама, висевшего теперь на стальном протезе левой руки - резало эту темень жёлтым призрачно мерцающим светом. Лют находилась возле собственной разорваной кровати, забившись в угол, съежившись, пытаясь согреть мучающий её душу ходод. Крылья дрожали растрёпанные и разодраные, явно со следами когтей. Белые грязные волосы спутывались, а в некоторых местах их клочья совсем были вырваны. Какие-то из них даже украшали пол. Униформа экзорцистки свисала на плечах словно сползший, исполосованный лоскут. Пальцы живой руки искусанные до крови жутко болели, но видимо никто не придавал этому значения, ведь были раны и совсем свежие. Всё тело испещрено ранами синяками и глубокими порезами включая те, что от её собственного протеза. Кожа ими золотилась, какие-то из них уже закрывались в шрамы, какие-то были оставлены только что, но ей было плевать — боль явно превратилась для Лют в некий фон, в обязательный пункт еë одинокого бытия. Лишь боль отвлекала её достаточно для приближения некой тени покоя в измученном сознании. Глаза же… глаза зияли безумием: красные, воспалённые, с серыми и явными колодцами под ними, даже несмотря на размазанную тушь. Она не спала ни секунды с того самого момента. Ни секунды. Лишь лежала здесь, дрожа от ярости и ещё более унизительной беспомощности. Она - Лют — правая рука АДАМА. Его клинок. Его голос. Его тень. И вот она корчится словно трясущаяся тварь на холодной плитке. Стальной протез яростно царапал пол, выводя бессмысленные борозды, будто так она пыталась удержаться от нанесения борозд на своём теле. Лют снова и снова рвала на себе волосы, представляя, через какие бы невероятные мучения она лично провела каждого грешника, самую малость причастного к его смерти. "Нет. Нееет. Каждого. Каждый грешник виноват. Каждый будет мучаться." До неё уже давно отчётливо дошло: ей было плевать на других экзорцисток, на павших в той резне. Плевать. Лют даже не пыталась себя оправдать — мерзко так считать для райской воительницы, но это была правда. Их смерти для неё были всё равно что мельканием, жалким шумом. Конечно лют злило то, что грешники посмели поднять свои жалкие ручонки на своих палачей, но...будь её воля она бы сама отрубила голову почти каждой из своих "сестёр". Экзорцистки - сраные бездушные приспособленки - погоревали по другим сестрëнкам, повсхлипывали, двинулись дальше. После того что случилось. А о НЁМ забыли. О нём — их лидере, их генерале, её мире. «Слабачки…» — прошипела она почти беззвучно. — «Тупые… мрази. Это их вина. Где они сука были? Это их блядская вина…» Гримаса скривила её лицо, когда очередной мысленный удар пришёлся прямо во что-то, тихо сжавшееся в груди. И всё же, когда первые слова гнева растаяли, правда снова резанула Лют, словно лезвие. Это её вина. Только её. Её гордыня. Её желание проучить Вэгги. Она сама бросила своего генерала одного. И следующее, что увидела — Адам умирал у неё на руках, в крови, улыбнувшись ей. Улыбнувшись. Как будто из всех вещей - она была тем, кого он хотел видеть перед смертью. Лют сильнее сжала свою грудную клетку, пытаясь задавить в себе этот звук, который рвался вырваться наружу — звериный вой. Хотела выжать остатки жизни, лишь бы не слышать в голове, как ломается её собственное нутро. Лют создали без души, так отчего же ей сейчас так больно? Брак. Сраный брак. "Как же тяжело… как же невыносимо тяжело…" Каждый раз, когда она вспоминала Серафимов — этих белоснежных предателей — внутри поднималось что-то настолько ядовитое, что воздух становился густым. Они позволили грешнику *дышать* в зале суда. Позволили аду гнить и дальше. ... "Они даже не удосужились забрать ЕГО тело." Тело, которое она хотела увидеть. Хотела держать. Хотела хотя бы знать, что оно ещё существует, а не какой-то блядский мерзкий каннибал обгладывает эти священные кости. А вместо всего — только иллюзия, стоящая над ней, уставившаяся сверху вниз, как на жалкую, загнанную зверушку. Лют знала, что это её собственное подсознание. Но знание не мешало ей ощущать на себе своё презрение — за слабость, за ничтожество, за то, что без него она была совершенно...слаба. Даже Пётр сегодня позволил себе поднять на неё голос. А Авель… о, если бы у неё был хоть шанс — он бы уже висел на собственных кишках за то что позволил себе вякнуть в судебной зале. Сраная, жалкая, безмозглая пародия на Отца. Если бы Адам был жив — от одного лишь звука его шагов все эти выскочки прятались бы, задыхаясь от страха. Не пытались бы даже перечить и без остановки тряслись в ужасе. Но сейчас? СЕЙЧАС? Эти ублюдки назначают Авеля генералом. Затыкают ей рот. Кланяются Люциферу. Пускают грешника в рай. Грешника — В РАЙ. Где Лют с рождения вбили в суть - убивать каждого, кто был запятнан. Сами Серафимы закладывали ей это в кровь. Но теперь — её списывают как мусор. А имя первого человека, чистейшего, единственного, кто не был обезображен грехом, единственного, кто хотя бы пытался уменьшить количество греха во всём мире - если и произносят вполголоса, то не без равнодушия. Похороны… Смешно. Пара экзорцисток пришла «из вежливости». Обычный камень. Обычное кладбище. Именной знак — «Адам». Без всего чего он заслуживал. Даже без его тела. Как же холодно было стоять там на ветру одной. Как же больно и одиноко. Прямо как сейчас. "— Опять лежишь как бесполезная сучка, сисястая." — раздался над ней знакомый, слегка искажённый голос, покрытый зловещей насмешкой. Его галлюцинация склонилась, маска искривилась в ухмылке. — "Лежишь и НИ-ХУ-Я-шеньки не делаешь. Ха-ха!" "— Бесполезная. Бесполезная. БЕСПОЛЕЗНАЯ!" Лют взвилась вверх, будто её ударили. Зарычала куда-то в потолок — голос сорвался, стал хриплым. Несколько ран раскрылись, кровь пошла новой, сочащейся теплотой, но она будто и не почувствовала. Иллюзия уже сидела напротив на корточках - смотрела на неё более одобрительно, ощетинившись хищной улыбкой. "— Так-то лучше, сучка. Так что ты там думала про этих коррумпированных уёбков, а?" Иллюзия склонила голову набок, всматриваясь в глаза экзорцистки. — Это… неправильно… так думать… но… Лют осеклась. Слова застряли, как ржавые иглы. Если она скажет, если признается в своих греховных мыслях сама себе — назад пути не будет. "— Но что?!" — иллюзия наклонилась, ухмыляясь шире. "— Давай-давай, я слушаю." Лют вдохнула. Руки дрожали. — Ад… это не место. Ад — это грешники... "—Тааак." Она приложила все усилия чтобы собраться с мыслями, но "Адам" сразу решил её поддразнить, на что Лют резко рыкнула в ответ: — И...И если какие-то ебучие грешники попали в рай, пока льётся ангельская кровь… значит, теперь ад — здесь. Наверху. Прямо здесь. Сука… "— А-а-а… Серафимы… Ммм?" — голос галлюцинации растянулся с издевательской сладостью, будто бы зная что это не всё. Хотя конечно он знал, если жил в этой самой башке. "— Ну же…" — А Серафимы — ебаные предатели, — процедила Лют от самого, обливающегося горем и ненавистью сердца, сужая воспалённые глаза. — Эти крылатые твари заплатят. Какими бы сильными они себя ни считали. Я… я заставлю каждую жрать собственные крылья… давиться собственным сердцем… пусть висят на кишках и смотрят, как тухнут их святые глазки, в отражении моего карающего взора. Когда они почувствуют хотя бы каплю той боли, что сжигает меня сейчас. "— УХ ТЫ, Сиська!" — галлюцинация прыснула смехом. "— Я, блядь, часть твоей головушки, но даже я сейчас ахуел! Зачётно!" Но Лют лишь дрогнула в ответ. Её лицо, искажённое гневом, внезапно дёрнулось, словно она ударилась о что-то давно забытое. Взгляд затуманился, стал далёким. Она посмотрела на иллюзию — и почувствовала в одобрительной ухмылке нечто больше злого фантома. Что-то едва человеческое и давно потерянное. Лют резко всхлипнула, когда воспоминание, долгое время затянутое ржавой плёнкой забытья, прорвало её сознание. Она вспомнила. Вспомнила, кем была. Чем была. Брак. Ошибка. Сраная бракованная партия экзорцистов. Бездушные создания — так они проектировались. Без мысли, без чувства, без сомнений. Послушные куклы рая, классическая райская фасовка оружия массового поражения: красивые, чистые, стерильные, удобные. Их создавали, чтобы стоять рядом с Адамом, потом идти за ним — защищать рай, истреблять грех, и не задавать вопросов. А она… вышла какой-то неправильной. Слишком много эмоций в бушующем сердце. Слишком много огня в её глазах. Слишком много жестокости, явно не райской. Она не должна была ощущать вкус своей ярости, не должна была хотеть рвать и ухмыляться, стоя в ещё тёплой крови врага. Да и откуда у райского инструмента — жестокость? Серафимы увидели Лют такой при первом взгляде, стоило ей появиться на свет. Приговор вынесли мгновенно. Стереть ошибку. Пока не поздно. Пока дефект не успел стать проблемой. И ведь были бы правы — зачем им солдат, который отличается? Который может, теоретически, сорваться, обезуметь в бою, опьянённый своей же жестокостью? Любой механизм с непредсказуемостью — угроза. Тогда маленькая новосозданная экзорцистка ещё ничего не понимала. Стояла на магическом пьедестале, как полированный трофей, но лишь скалилась, огрызаясь взглядом на ослепительный свет вокруг. Серафимы говорили между собой спокойно, сладко, убийственно вежливо — она не понимала слов, но понимала угрозу. Она чувствовала её глубже любого языка. Угроза была не в раю. Угроза была в ней. И это - безумием накрывало экзорцистку сильнее любого шторма. Её только создали — и уже решили, что она недостаточна. Что она — сломана. Что она — слаба. Что она не заслужила жить. Это было таким чудовищным унижением, что ей хотелось выть. Она чувствовала себя безумно маленькой — крошечной вспышкой на фоне этих огромных, светоносных существ. Не могла даже рассмотреть их лица: просто белое, сверлящее её сияние. Она понимала только одно: это Серафимы. А Серафимы всегда правы. И если они говорят, что её существование — ошибка… значит она ошибка. «Почему?» — хотела спросить Лют. Но не имела ни голоса, ни права его применить. Она была такой маленькой, такой жалкой, что даже не могла поднять голову. Лишь дрожала перед собственными создателями и палачами, не различая, где одни, а где другие. Но потом… Потом случилось то, что перевернуло весь её мир. Свет резко заслонила огромная золотая тень. Мягкие, тёплые, пульсирующие жизнью перья накрыли её, ограждая от света. И Лют — на чистом инстинкте — чуть не вцепилась в одно из крыльев зубами, как загнанный зверёныш. Но остановилась. Эта энергия… Она была знакомой. Генетически знакомой, как будто была вплетена в её собственную душу. И ещё — обладатель этих крыльев стоял спиной к ней. Защищал. И спорил. Спорил с Серафимами. Это уже само по себе было кощунством. Но спорил он за неё. — Вы че ахуели совсем?! Создали её чтобы ебнуть, да?! — голос был резким, звонким и пылал живой яростью. Совсем не похожий на ледяные, размеренные голоса вокруг. — Адам, мы это уже обсуждали. Она… — начал один из светящихся. — Что она, Сэра? ЧТО ОНА?! — рявкнул он. — Это МОЙ батальон! МОЯ гвардия! И если тебе нахуй не нравится, кого я себе беру — сама лети по дебильному адскому городу и делай грязную работу! Или найди другого, кто готов марать руки в крови до локтей, лишь бы защищать твои блядские интересы! — Не смей так говорить с Верховным Серафимом! — пискнул кто-то сбоку. — Ой, вальни, голубоглазый уебок. Папочке с мамочкой надо разобраться без соевых подсосов. Лют не знала этих слов — тогда она вообще не знала слов — но тон она запомнила. — Адам! — голос Сэры дрожал от сдерживаемой злости. — Твой отряд должен быть идеален! — И она блять идеальна, понятно?! — огрызнулся он с таким жаром, что крылья за его спиной будто вспыхнули. — Я вижу будущее за этой сучкой! — Ты говорил это о сотне предыдущих экзорцисток, — устало вздохнула Сэра. — Это начинает надоедать. — А мне плевать на твой кинг-сайз батон недовольства, мать. Либо ищи себе другого кровожадного генерала, либо я беру её — а ты заваливаешь. Идёт? Голос Адама был ликующим, и победоносным, но в нём явно клокотала злоба. Даже не видя его лица, Лют чувствовала его натянутую ухмылку. Сэра кипела… и всё же сдержалась. — Хорошо… будь по-твоему. Но… — Конечно будет «но», — мрачно проворчал Адам, сдвигая крылья ближе, чтобы полностью закрыть дрожащую маленькую тень за собой. — Но помяни моё слово, — холодно произнесла Сэра, — её импульсивность и гнев ещё обернутся для тебя… уроком. — Угу. Да. Мне похуй, если честно, — фыркнул Адам. — Я не пиздюк малолетний, чтобы меня пугали пророчества магистра Йоды. И с этими словами он резко расправил крылья. Свет снова ударил Лют в глаза, и она заворчала — маленьким, глухим, отчаянным рыком новорожденного монстра. — Ладненько, пока-пока! - бросил Адам легко, будто не он только что послал Верховного Серафима. — А это… Он подхватил новорождённую экзорцистку за пояс, как взбесившегося котёнка, взвалил на плечо легко, будто она ничего не весила - и взмыл вверх, оставив Серафимов в тихой, ледяной ярости. — …это я забираю с собой. Ха! ... Экзорцистка летела недолго — устроившись на плече того, кто, по факту, стал её единственной защитой перед небытием. Её внутренняя злоба, этот колючий, звериный страх перед каждым шорохом в новом мире, заставляли её мелко дёргаться, будто нерв отскакивал от каждого блика города, пролетавшего под ними. Она ёрзала, пытаясь оттолкнуться, сбежать, спрятаться — сама не знала куда. Но огромная фигура, что несла её по воздуху мощными взмахами золотых крыльев, просто хлопнула её по заднице и рявкнула через плечо: — Угомонись, сучка! А то в следующий раз синяк оставлю, блять! Ну даёшь! У неё внутри сразу всё подпрыгнуло — ярость, унижение, горячее смущение, желание вцепиться ему в морду… Всё разом. Но она лишь вздрогнула и тихо сжалась у него на плече. Во-первых, он всё ещё был ангелом. А неповиновение ангелу в еë случае — это не отчаянный поступок. Это суицид. Причём невероятно тупой. Во-вторых, он всё ещё был тем самым ангелом, единственной причиной, по которой она вообще не представляла собой кучку пыли. Может, сука, и правда стоит пока угомониться? И в этот момент она вдруг поняла, что буквы, которые раньше летали в голове хаосом, теперь начали складываться в слова. Не ясно откуда — будто её мозг, наконец привыкнув к существованию, начал понимать язык мира, в который её кинули. Она впервые осознала, что он вообще говорил в суде. И что гаркнул сейчас. Потому она глубоко втянула воздух, пересилила эту рвущуюся наружу манию — и попыталась хоть как-то успокоиться. Под тихий фон Адамовых ругательств о лицемерии Серафимов они долетели до величественного бело-золотого здания. Влетев в полупрозрачную шторку света, Адам опустил Экзорцистку на землю — в гораздо более тёмном помещении. Свет падал редкими полосами из окон, создавая атмосферу храма и казармы одновременно. Там были другие экзорцистки. Спокойные. Безмолвные. Слаженные. Они патрулировали коридоры, что-то выдавали новобранцам, двигались отточенно и безэмоционально. Они были правильными. Настоящими. Совсем не такими как она. Она была сломанным инструментом. На кой хер этот золотокрылый безумный анархист вообще притащил её сюда? И тут её взгляд поднялся на его лицо — и… Она увидела его на миг. Уродливое, рогатое, злобное рыло, которое не должно быть рядом с ангелами или в раю в принципе. ДЕМОН. И сорвалась. Её тело сработало раньше сознания. С рёвом, с бешенством безумного хищника она набросилась на своего спасителя, пытаясь выцарапать ему глаза, вырвать горло, расколотить череп. Адам даже не пытался защищаться: с самодовольной ухмылкой уворачивался или подставлял себя под удары, будто проверяя её, будто играя с ней. Это бесило её ещё сильнее. Лют резко и болезненно расправила свои недоразвитые крылья, получив небольшой импульс — и впервые застала Адама врасплох: она смогла ударить его голове. Маска демона треснула — и разлетелась на осколки. И застыла тишина. Перед ней было человеческое лицо. Весь гнев внутри тела экзорцистки гулко рухнул. Только теперь до неё дошло, кого она атаковала: своего Генерала. своего защитника. ангела. единственного, кому оказалось не плевать на её существование. Гнев в ней сорвал тормоза — и чуть не заставил нанести ущерб невиновному. Это было… чудовищно само по себе. Несмотря на всё остальное. Она задрожала всем телом, рухнула на колени, опустив голову. Хотела исчезнуть, умереть прямо здесь — лишь бы не показать, что готова заплакать. Ведь Серафимы были правы про неё. Ангелы никогда не совершают ошибок. Но...кто она тогда? Слёзы стояли горячими комьями в горле, но она держала их — пока могла. Если он убьёт её сейчас — это будет правильно. Это будет справедливо. Но руки Адама мягко коснулись её прежде, чем жуткие мысли погубили в ней задатки нового разума. Он поднял экзорцистку на руки, как будто она ничего не весила. Одной кистью он повернул её побелевшее лицо к себе, заставляя смотреть. Его золотые и тëплые глаза сверкали… удовлетворением? Живостью? И — чёрт побери — Гордостью??! Адам и правда выглядел… довольным. Сияющим. Гордившимся ею. Искренне. — Бляяять! Ну ты даёшь, сучка! Ты пиздец ебанутая! Ты попала по мне! Ещё и с первого раза! Охуеть! Да ну нахуй эту демоническую маску, ха! Экзорцистка задрожала сильнее. Слёзы всё равно начали подступать. Почему он смеялся? Почему не наказал? Почему не убил? И почему в его глазах — столько тёплой, почти отцовской гордости, что резало сильнее любого ножа? Ей впервые стало не так холодно. Это давало ей… надежду. Противную, болезненную, но она хваталась за неё как за единственную причину жить. Может, где-то в этом мире её существование — не ошибка. Экзорцистка рассматривала его лицо и не могла отвести взгляд. Теперь, вытерев слезы и прояснив свой взгляд она могла изучать каждую деталь лица своего генерала. И вглядывалась в него словно в икону: Эти тёмные волосы, которые наверняка вечно торчат. Щетину, что портит его ангельский статус, но делает его… настоящим. Широкие скулы, ехидную улыбку, острые зубы, золотые глаза. Этот взгляд. Этот человек. Это существо, которое уже спасло экзорцистку дважды: от еë священных создателей — и от неë самой. Она не хотела, чтобы его лицо снова скрывала эта ебаная мерзкая маска. Она хотела, чтобы он был таким. Для неё. Он спас её как настоящий ангел, ведь именно такими они были прописаны в сущности экзорцистки. Как настоящий Рай, который принял её, какой бы она ни была. И если даже всë это проклятое блестящее место хочет её смерти — то Рай для неё будет лишь там, где будет Он. Он — её Бог. Неужели все экзорцистки разделяли внимание еë Бога? Только её. ... — Ээээм. Алё! — Адам щёлкнул пальцами у экзорцистки перед носом. И медленно опустил еë ногами на пол. — Опасная сучка! Перестанешь мне ебальник сверлить, а то протёрла уже насквозь! Время давать тебе имя, блять! Имя? Она застыла. Зачем экзорцистам имена?Мысли поплыли. Адам фыркнул, будто прочитал её мысли: — Сука, я Адам. Первый хуй и первый нахуй человек в истории. Я называю всё! Он поднял глаза к потолку, словно пытался вспомнить хоть одно приличное слово в языке. — Ты будешь… эээ… Он стоял, почесывая затылок, будто задействовал все свои древние нервные клетки. Это было нелепо. И… довольно мило. — А имя «Гитара» хуёво звучит, да? Она едва заметно скривилась. Но Адам тут-же кивнул будто это был очевидный ответ: — Ну да, долбоебизм. Нахер. Бля, охуенная же штука! Надо было дать ей имя получше, чем просто «гитара»… тьфу, знатно же проебался. Ебаное всё. Если до этого Экзорцистка была поражена его странностью, то теперь была просто выбита из реальности, стоя в ступоре. Этот небесный генерал, это золотое воплощение силы — так старалось, будто хотело сделать ей комфортно. Хоть чуть-чуть. Но зачем? Она же — инструмент. Как и всё экзорцистки. Ну разве что бестолковый и приговорённый к казни ещё минут десять назад. Вдруг он ухватил её за плечи и встряхнул, опять выбивая из самобичевания и стенаний, заставляя смотреть в свою неухоженную торжественную рожу. — СЛУШАЙ! Я ПРИДУМАЛ! — Его глаза сияли как у ребёнка. — Че думаешь насчёт— ЩЕЛЧОК. Перед ним возник маленький золотой барабан и отбил дробь. — ЛЮЮЮЮТ! — так он объявил её имя, зажмурившись и делая вид что пальцами играет на гитаре. Громко, и выбивая ноту, как рок-вокалист на сцене. Имя вышло коротким, звенящим. Словно удар по металлу. Сильным. Точным. Она не знала значение — и плевать. Главное — как оно звучало в его устах. И как он сиял, произнося его. Экзорцистка кивнула — сначала робко, потом увереннее, хватая любую искру ликования на его лице. Если он так счастлив — значит, она сделала что-то правильно. Если он доволен — значит, она существует не зря. Ради этой его радости она готова была существовать. Весь мир отвернулся от неё в первый же миг её жизни. Но лишь он — повернулся к ней. И с того момента, и навсегда — она Его. Его Лют.