Последний вдох Первого из людей

"Несколько истреблений спустя" Громкий риф гитарного топора - и Лют спустилась за своим Генералом, с разъяренной тучей смертоносных сестёр позади. Однако на этот раз экзорцистка намеренно не спешила: В своём праведном гневе (как окрестил её предводитель - маниакальное желание увидеть страх в дъявольских очах), разобравшись с доброй половиной сотни адских душ на главных улицах - она выловила для себя небольшую кучку грешников, растягивая удовольствие и превращая это в охоту. Позволяя им бежать, спотыкаться, оглядываться с паникой в глазах, и бояться. Испытывать первобытный страх, словно дикие животные, которых загнали в угол, но не лишили надежды. Ей нравилось это ощущение — момент, когда ужас уже пожирает их изнутри, а смерть в её руках неторопливо идёт следом. Адам поощрял её методы, хоть при построениях и зачитывал нравоучения о сухой эффективности, времени, статистике и прочую важную инструкцию руководства (нудятину) с подачи Верховной Серафимы. Но личный счётчик Лют почти всегда был вдвое выше среднего, отчего ей позволялось творить почти всё что вздумается. Не то чтобы Мудрейшие спустятся в геенну и покачают головой в назидании. Их волновали только цифры. Она это знала. Его волновала ненависть в её глазах. Это она тоже знала. И это негласное, а впрочем, иногда и вполне гласное, одобрение с его стороны - грело её извращённое нутро сильнее любой похвалы. Меж тем, с лёгкой, почти ленивой злорадной ухмылкой под шлемом - Лют убивала грешников одного за другим, пока не пробила голову последнего из отчаянной группы. Тот, в свою очередь, негромко булькнув и захлёбываясь в кровавом крике, словно в музыке триумфа Лейтенанта - рухнул на двери грубоватой каменной тёмной постройки с перевёрнутым крестом над входом и издох окончательно прямо на пороге. Лют лишь слегка приподняла голову. Церковь? М-да. Эти адские твари временами доходили до такого абсурда, что ударялись даже в религию. После смерти. Словно идиотский символизм мог спасти их от неизбежного. Словно они понимают. Словно они верят. Идиотизм. Экзористка уже собиралась развернуться, насмотревшись на свою работу, но заметила тонкую струйку крови, медленно стекавшую по каменным ступеням изнутри адского храма. Грешная, густая, тёмная кровь. Уголки её губ приподнялись в ядовитой ухмылке - видимо какие-то твари укрылись в здании. Охота продолжается. Лют вошла внутрь медленно, стараясь сливаться с тенью. Не ради собственной безопасности конечно, ради того, чтобы насладиться ужасом в грешных глазах, когда она выскользнет из тьмы чтобы их повыкалывать. Экзорцистка облизнула пересохшие губы в предвкушении. Однако картина, открывшаяся перед ней, заставила её замереть. В церкви, судя по всему, действительно пряталось много демонов и грешников. Даже слишком много. Потому что их внутренностей вокруг было столько, что было невозможно сказать изнутри какого цвета стены. Некоторые грешники, похоже, даже пытались дать отпор, прежде чем превратиться в кровавые мазки на стенах. Скамьи были перевёрнуты и расколоты, стены исписаны следами колоссальных ударов и трещинами, а осквернённый алтарь и вовсе разбит в гранитную крошку до неузнаваемости, оставляя одинокий острый уступ. Всё было в крови. Но больше всего… больше всего в крови был Он. Маска искрила в подрагивала яростной, злобной улыбкой, когда на её дисплей хлынули новые потоки крови, вырывающиеся из давно размозжённой головы какого-то демона-повелителя — видимо, хозяина этой церкви. Адам стоял перед тем, что было алтарём, и его движения были дикими, рваными, нечеловеческими. Он то ли рычал, то ли смеялся, разрывая остатки тела перед собой, словно пытался вырвать каждое его волокно. Гитара-топор висела у него за спиной, нетронутая, и, судя по всему всё, что произошло здесь, было делом одних лишь его рук. Он убивал не потому, что так было рациональнее, ведь следов святого света не было и в помине - эти грешники явно вернутся снова. И явно не преследовал цель "высшего блага" по той же причине. Он будто бы ХОТЕЛ чтобы они воскресли после этой бойни. Он убивал, потому что хотел. Ненависть. Лют оцепенела. Это... пугало и вместе с тем было безупречно. Он был безумен. Сейчас, в своей безупречности - он сиял как полубог, коим и являлся. Но в его движениях, в его дыхании и даже мерцании шлема было видно - он был сломлен. Низведен до низов животной потребности. Впервые в её глазах он на самом деле жил, но она чувствовала что это не приносит ему ничего кроме боли. Лют чувствовала это... потому что была такой же как Он. До этого момента экзорцистка всегда смотрела на своего генерала как на невероятного, сильного архангела, вечно хаотичного, но при этом идеального в своём великолепии, в своей уникальности. А сейчас перед ней стоял не бог войны и не безупречный командир. Перед ней был человек, захлёбывающийся в собственной жажде насилия. И это и было пугающе знакомо. Наверное… наверное Он, даже в своем бесчисленном окружении, был более одинок, чем она. Да, теперь Лют знала историю Адама. И, как она услышала ранее - знали все. Но его напыщенная уверенность, его громкий смех, бравада и тем более глубокая, пустая печаль настоящих глаз - уж точно не вязались с этим животным гневом, в котором он сейчас пребывал. Казалось, он даже не заметил её появления. Потому экзорцистка приняла взвешенное решение: стоять в оцепенении и наблюдать. Когда Адам наконец отбросил остатки того, что было грешным "священником", в остальную кучу бесформенной каши из внутренностей, маска замигала и заискрилась в последний раз, не выдержав напора энергии, исходящей из его тела - а затем погасла, оставляя его совсем безликим. А Адам почти рухнул перед алтарём. Он сел, тяжело вдохнув, затем подложил под себя ноги и принял позу молящегося. Просидев так пару минут он наконец опустил напряжённые плечи, как человек у которого внезапно кончились любые силы, снова вздохнул, слегка размял шею, и уставился вверх. Когда Лют проследила за его взглядом, она заметила интересную деталь: крови не было только на одном участке внутри всей церкви. Удивительно, что она сразу не заметила пятна, столь отличающегося от общей кровавой картины. Именно туда был направлен его взгляд. Фреска. Две руки, тянущиеся друг к другу. Чёрт. «Сотворение Адама». Адам сидел перед, а вернее под картиной, целиком покрытый кровью и кишками демонов. Его грудь гулко вздымалась и тяжёлые вздохи стихали в пучине грешной плоти. Он сидел как кровавый языческий бог, словно живое отрицание того, что было изображено на стене. Затем маска с его головы наконец соскользнула и с глухим стуком упала на пол. Улыбка, существовавшая на дисплее совсем недавно, на самом деле давно исчезла. Лют давно не видела его лица. В последнее время он вообще не снимал маску. Даже когда она смотрела в окна его апартаментов небеснымы ночами. Но сейчас… сейчас то, что она увидела было действительно ужасно. Кожа — бледная, почти синяя. Впалые щёки, потухшие глаза, неровная, клочковатая борода. Он выглядел так, будто не ел и не пил неделями, что было абсурдно учитывая исцеляющий фактор райского света. Ангелам не нужно было есть до тех пор, пока они находились на небесах, но Адам всё равно выглядел едва живым. Пустые глаза расфокусировались и помутнели под какой-то бледной пеленой, отчего экзорцистка задумалась - как её командир хоть что-то видел? Лют заколебалась. Она даже не знала... что Он - её несокрушимый предводитель, безупречный архангел и обличие истины - может быть таким. Вдруг Лейтенанта передёрнуло, а грудь закололо. Конечно, это было невозможно, и сама мысль о подобном сравнении была абсурдна...но кажется... Словно...словно он умирет. ... "Ну уж нет, блять." Она не отступит сейчас. Когда-то давно, когда она была загнанной тварью, когда она была готова расстаться с только обретённым существованием, кто протянул ей руку? "КТО БЛЯДЬ ИЗ ВСЕХ ЭТИХ НАПЫЩЕНЫХ УБЛЮДКОВ?!" Лют сделала шаг, затем другой и протянула руку чтобы коснуться его плеча, однако её ладонь дрогнула и остановилась. Чёрт. Чёрт, что она о себе возомнила? Она не имеет права вмешиваться в дела высших ангелов. К чему приведут её импульсивные действия? Она не может взять на себя ответственность, ведь так? Один раз она его уже ранила. Она лишь инструмент и не имеет права решать. ... Однако задача этого инструмента - защита Адама, в том числе и от него самого. Подчинение вернее... но Лют убедила себя, что она не сможет подчиняться Адаму, если Он падёт. Чтож...именем совета одной Экзорцистки под свою ответственность она выдает себе право на нуу...вобщем на всё что потребуется. Лют сделала ещё один шаг. Да, она не была мастером слов и утешений. Однако она не могла бросить его сейчас. В её маленьком мире был всего один бесконечно важный для неё человек. А теперь она осознавала, что в мире её безупречного Бога, возможно, не было никого. По крайней мере, сейчас он выглядел именно так. Ещё шаг. И ещё. Насрать на разрешения, это ЕЁ выбор! Наконец Лют подошла к алтарю и встала за плечом своего предводителя. Сняла шлем. Даже сидя, он был ей по плечо. Адам не повернулся. Он продолжал смотреть на фреску тусклым, выжженным взглядом. Так они и застыли: она — глядя на него, он — глядя в себя и в образ отца на стене. И вдруг он очень тихо произнёс, словно не хотел, чтобы она его услышала. Его голос звучал сипло и сухо, посвистывая при проходе через треснувшие пересохшие губы: — Знаешь, что забавно? Лют не дрогнула, продолжая смотреть на правую сторону лица своего Командира, впитывая каждый звук и каждую деталь малейших движений с его стороны. Даже сейчас, хоть он и походил на молвящий страждущий труп - в её глазах он был прекрасен. Адам слегка наклонил голову, будто рассматривая фреску под другим углом. — На этой картине старина Микеланджело, земля ему... пухом - изобразил, будто Бог спустился с небес, создал меня… и смотрел на меня как на равного. Мол дал он мне обязанности, и сказал правь Эдемом сын мой.... Он перевёл взгляд на Лют, а затем изобразил кривую улыбку. И в эту секунду, за бельмом, она почувствовала тугую, древнюю, бесконечную боль. — На самом деле я даже не знаю его голоса, — продолжил он. — Я появился по щелчку пальцев. Из комьев сраной глины. В одиночестве. Адам сделал короткую паузу. — Нет-нет, не как царь Ха-ха! Его скрипучий несчастный смех зазвучал так, словно кто-то провел вилкой по тарелке. — Куда уж...Сука я...я блять почти захлебнулся в этом ебучем глиняном берегу тогда! Я не знал как двигаться, как стоять, как ходить и все просто решили что я буду знать как это делать! Сразу блять! С нуля... Ха-ха-хаааа... Его плечи дёрнулись и он приложил ладонь в перчатке к переносице, словно сдерживая смех. А затем... Затем он вновь медленно поднял к ней глаза с совершенно серьезным лицом и проговорил: — А Серафимы...Чтож...Ты даже не представляешь как жестоки могут быть те, кого считаешь ближними своими. Он сделал паузу, но затем продолжил: — И я говорю это зная, что они хотели сделать с Тобой. Наконец...он замолчал и замер, его лицо расслабилось и слегка покрылось морщинами, отчего он тутже показался Лют значительно старше, чем выглядел. Его слова с одной стороны возвали к трепету внутри неё, но с другой стороны ей захотелось сжаться в маленький незримый комочек. Она смотрела на него так, будто пыталась разглядеть что-то за непроницаемой оболочкой, хоть что-нибудь знакомое. И тогда Лют снова сделала шаг. Потом ещё один. Она обняла его. Лют никогда никого раньше не обнимала и считала это абсолютно бесполезным жестом, особенно для такого солдата, как Она. Однако когда-то давно именно таким жестом Первый человек укрыл её от всевидящих Святых. И сейчас, несмотря на собственную беспомощность, она хотела защитить его. Ценой всего. Защитить от Ада. Защитить от Небес. Защитить от всего мира. Защитить от прошлого. Защитить Его. Она окинула быстрым взглядом фреску и расправила крыло, скрывая от неё Адама. Защитить от Бога. Лют обхватила его голову руками и прижала к своей груди, плотнее смыкая крылья. Ей показалось, что он дрогнул — так незаметно, что она едва не решила, будто ей показалось. Адам не мог дрожать. Тем более при ней. Он так и остался сидеть, словно ледяное изваяние, которое она так тщетно пыталась согреть. ... Наконец, спустя несколько минут он потянулся к маске, не глядя ей в глаза, и пробормотал что-то с привычной, раздражающей лёгкостью: — Лют… а ты знала, что сентименты для лохов? А...? Как же ей хотелось ударить по этой маске ногой. Разбить её. Оставить его без защиты. Позволить себе видеть его настоящим. Но она боялась. Неизвестно чего именно — то ли его, то ли того, с чем ей придётся столкнуться. Непонятно. Именно эта неизвестность и пугала сильнее всего. И она проклинала себя за трусость. Потому Адам просто поднял маску, картинно отряхнул от кровавых ошмётков, надел её и одарил Лют злобной улыбкой вновь работающего дисплея, после чего направился к выходу. Уже у порога он остановился от резкого грохота, но не обернулся, пропуская свою правую руку вперёд. Лют поспешила за ним, надевая шлем. На месте фрески в стене зияла огромная дыра, покрытая паутиной трещин. Адам лишь на мгновение сомкнул кулаки, выдыхая, затем вздохнул полной грудью и шагнул за порог вместе с Лют. Лейтенант вылетела из транса воспоминаний так же резко, как и окунулась в них — больно, с хрустом чего-то внутри и ощущением, что её выдернули в чужое тело против собственной воли. Этот бессознательный бред хоть и не был самым чистым или добрым - но он был её. И был Его. Больше всего Лют хотелось остаться в этих воспоминаниях навсегда, тогда ей бы не пришлось осознавать насколько она теперь одинока. Она всё ещё лежала на полу своей небольшой комнаты, скрюченная, как выброшенная, сломанная игрушка, больше никому не нужная. Живая рука был исполосована собственными же острыми когтями Ангельского протеза, и там, где металл вгрызался в плоть, оставив рваные, неровные раны - стекали ручейки свежей святой крови. Однако Лют смотрела на эту несовершенную пустую кровь и видела лишь порок. Сверхтонкая кольчуга экзорцистки висела на ней лохмотьями, впитываюшими кровь, а под ней — остатки одежды, разодранной до нитей, прилипших к телу. И всё так же на стальной руке - нимб Первого человека в назидание. Холодный...тяжёлый. Зависший на её протезе, словно клеймо. Забавно...забавно что благодаря этой малой детали - новая рука казалась Лют более родной чем настоящая. Или чем всё остальное тело в целом. Чтож...иронично. Внезапно сознание вновь пронзила картина умирающего на её руках Генерала. Это Лицо...почему он смотрел на неё так...Почему это было так...искренне? А потом...всё кончилось. И всё так же — Адам был мёртв. Это осознание не пришло внезапно как всегда. Оно не ударило, не взорвалось. Оно медленно, методично, как тупой ржавый нож, снова вошло между рёбер, ковыряя, разрывая и без того истончившиеся жилы её маленького, выжатого и истерзанного сердца. Боль была не острой — она была липкой, вязкой, затягивающей, будто её утаскивали на дно. Зато галлюцинация была уже здесь, чтобы добить и без того страдающее создание своими ядовитыми комментариями. Ехидная, ненавистно знакомая иллюзия Первого человека, сотканная из её же разорванного сознания, стояла рядом. Не касалась. Не говорила. Просто была. Как всегда. Лют злило это. Злило до дрожи. До желания разорвать собственный череп. Она ненавидела, что настолько слаба, что её разуму необходимо хвататься за образ Адама, лишь бы не дать ей окончательно утонуть в безумии от горя. Ненавидела, что он ей так нужен — фальшивый, выдуманный, лишь бы хоть что-то похожее на него было рядом. И хуже всего было то, что она не могла отрицать очевидного: Каждый раз, когда он маячил на краю её замыленного взгляда, становилось… чуть легче. Совсем немного. Почти незаметно. Как вдох в комнате без воздуха. Однако...сейчас было не так. Совсем не так. На самом деле Лют заметила это уже давно, не почувствовав в привычном углу между тумбой и кроватью самодельной плети под рукой, к которой потянулась инстинктивно. Но буря бушевавшая в её голове не позволила этой мысли пробиться... Однако сейчас всё стало куда...страннее. Его иллюзия стояла и… подрагивала? Не как обычно, словно дым или мираж. Это было похоже на судорогу. На неправильную, болезненную и рваную судорогу. Что-то было совершенно неправильно...куда более неправильно, чем язвительная иллюзия погибшего Командира в башке. Нимб на её стальной руке замигал, и на долю секунды его сияние провалилось в тусклый, мёртвый серый цвет. Но иллюзия не растворилась, как делала всегда. Она не исчезла. Она осталась. И осталась, как и была - пугающе тихой. Не просто молчаливой — словно...мёртвой. Отчего мир внезапно показался Лют погребённым под тоннами земли и песка. Будто звук больше не существовал как явление. …

«… м…ви… …о…»

… Кап. Ей на плечо что-то упало. Что-то холодное. Вязкое. Словно смоль. Экзорцистка вздрогнула, когда кожу обожгло словно ледяным дыханием. Это было так...неправильно, будто её коснулись изнутри. Медленно, очень медленно она подняла взгляд — от пола, от своих коленей, от ног иллюзии, скользя глазами по обычно белой робе того, кто представлял ей Адама. Белой она больше не была. Ткань была заляпана пятнами густой, маслянистой субстанции, похожей на нефть или деготь, будто "ЕГО" вытащили из недр самого далёкого уголка ада, где давно нет ни света, ни тепла. Пятна стекали, ползли, собирались в тяжёлые капли. Взгляд шёл выше. По рукам. По груди. И затем… Затем Лют увидела ЭТО. Её сердце, и без того едва державшееся, сжалось так сильно, что она была уверена — оно сейчас просто разорвётся. «Адам» нависал над ней в неестественной, ломаной позе. Маски не было. Его лицо оказалось ровно над её плечом, слишком близко, чтобы она этого не замечала. Он смотрел прямо на неё. Точнее — выглядел так, будто смотрел. Потому что там, где должны были быть глаза, зияли колодцы чёрной крови. Глазницы были расколоты, кость вышла наружу, дыры были заполнены бурлящей, густой жижей, смешанной с остатками белка, и всё это было направлено на неё. Но страшнее всего — она чувствовала эти капли. Чувствовала их вес, холод, липкость. Чувствовала запах гнили, старой, влажной, как из открытой могилы. И несмотря на то, что она начала видеть сны совсем недавно, она знала - во сне Ты не можешь чувствовать ничего. Жуткое осознание пронзило её болезненным лезвием, заставив задержать от ужаса, когда в этих чёрных котлованах вспыхнули огромные алые пятна, словно жидкие радужки, и прожгли её взгляд, не отпуская, вцепившись намертво. Это было самое ужасное что она видела за своё существование. Этот "взгляд" был тяжёлым, ужасным, и повторял глубокую боль Адамовых глаз. Однако теперь казалось, что горе сплавилось с ненавистью и бесконечной, всепожирающей завистью. Казалось, эти «глаза» вытягивают из неё душу, жадно и ревностно впитывают то, что она всё ещё жива. Рот был разорван и растянут в безумной, мёртвой улыбке. Зубы — длинные, острые, стальные кинжалы, расставленные на месте вырваных дёсен как стальные сабли, — застыли в оскале мертвецкой судороги. Приоткрытая пасть будто в предвкушении ждала лишь повода разорвать её, выпить всё, что у неё осталось, забрать жалкую жизнь, которую она ему должна. С головы, под спутанными, длинными чёрными волосами капала та же мёртвая густая кровь. Кожа была изрезана странными складками, словно её надрезали и попытались зашить, как на чучеле. От количества чёрного зловонного дёгтя, капающего на её лицо и животного ужаса - Лют не могла полностью рассмотреть нечто под его волосами. С "Адама" будто сняли скальп, а потом небрежно вернули на место. Крылья же всё ещё были золотыми — но искалеченными, переломанными, выдранными, в некоторых местах целые участки перьев были оплавлены словно свечи. И в то же время они были ужасны из-за своего до жути огромного размера, застилая всю комнату, а перья были излишне вытянуты и тяжёлы. Они больше не светились. Они блестели нездоровым, влажным, жёлтым блеском. Внезапно ушей Лют коснулся едва различимый вздох, словно из сгнившего трупа выпустили газ. Однако она не отступила. И, навострив свои органы чувств до предела - поняла: Оно... Он пытается что-то сказать. Его «улыбка» шевелилась, но изо рта лилась та же чёрная жижа, мешая звукам слетать с его разорванных губ. Он задыхался в ней, захлёбывался, пытаясь выдавить нечленораздельные звуки. Жидкость стекала по множеству ран на его груди, разрывая букву «А». Но это была не золотая кровь. Это был гнилой, чёрный деготь. И он тек не вниз. Он тек вверх. Будто… Лют медленно повернула голову, стараясь не выпускать тварь из поля зрения. Блядское, проклятое любопытство оказалось сильнее ужаса. К сожалению. В следующую секунду она увидела в своих руках огромное, чёрное, мёртвое сердце, разорванное на куски множеством ран. Из каждой из них бил фонтан чёрной крови, покрывая и связывая её тонкие руки едкой жижей, под сухой, неправильный пульс, похожий на трение крон тысяч древних и давно засохших деревьев. Кровь хлестала вверх, возвращаясь обратно в его тело, будто так и должно было быть. А новые раны всё открывались, разрывались, низводя сердце до состояния кучи гнилой, истерзанной плоти... Всё. Это было её пределом. Лют затряслась и заорала всем воздухом что остался в её легких, надрывая пересохшее от слёз горло. Это был не крик — это был визг умирающего, отчаянного от безумного горя животного, полный такой боли, что казалось, её разрывает изнутри. И в ответ на её нечеловеческий истошный вопль - из самой глубокой раны чёрного бесформенного сердца внезапно раскрылся ярко-алый глаз с чёрным зрачком, мнгновенно сковав её гортань, заставив рыдать в застывшем немом крике. Сквозь пелену ужаса, Лют почудилось, что каждый удар этого умирающего, тлеющего сердца звучит как мантра тысячи женских голосов. Но её собственный вопль, что продолжал звучать в её измученном сознании заглушил всё, оставив лишь обрывки фразы:

«И.. м…ил.. ..г»

И в то же мгновение десятки трещащих, чёрных отростков вырвались из зияющей раны, разрывая алый глаз, пронзая и вскрывая её тело, словно консервные ножи и крючья мясника, заливая Лют смесью её собственной ангельской крови и гнилой жижи. И когда два крюка растащили её челюсти в разные стороны, с едким хрустом отрывая верхнюю часть её головы от тела - она лишь на мнгновение увидела эти жуткие чёрные глазницы, с двумя пульсирующими жидкими красными колодцами. ... И Лют, осипшая от собственных криков, но продолжавшя сдавленно орать в сотрясающих её тело конвульсиях - резко проснулась. На полу. Тут же дёрнулась дрожащей рукой за кровать, нащупав плеть на месте. Она была там... Экзорцистка коротко и рвано вздохнула в некоем подобии облегчения. А затем её лицо болезненно исказилось, и она упала на пол в полном бессилии. Лют жалобно заскулила, захлебываясь в накативших на неё рыданиях, пытаясь согреть крыльями своё трясущееся, измождённое, слабое тело, и до боли сжимая себя стальной рукой, пытаясь стать ничтожнее изо всех сил. Ничтожнее чем она уже была. Она всё ещё была бесполезной. Слабой. Сломанной. Серафимы были правы. Они всегда были правы. Спустя некоторое время измученное сознание Лют сдалось и она вновь провалилась в обморочный сон, сотканный из воспоминаний и грёз, пытаясь собрать себя по кусочкам. Из-за чего Экзорцистка так и не заметила одинокой капли слёз вороного цвета, медленно стекавшей с её плеча... В отличие от фигуры, что сидела на краю кровати, наблюдая за Лют с глубокой тоской и жалостью в глазах.