Последний вдох Первого из людей

--- Город Пентаграмма переливался сотнями огней — вывески, прожектора, огненные гирлянды, рекламные экраны, — и весь этот безумно яркий неоновый свет складывался в такой плотный «адский» шум, что небо над мегаполисом из выжжено-алого, превращалось в радужную какофонию. В большей его части. Но не в каждой. Городок Каннибалов лежал тёмным пятном, аккуратно вырезанным из сияющего хаоса. Ровные улочки, газоны, белые заборчики, двухэтажные домики с черепичными крышами — классический американский пригород шестидесятых, доведённый до болезненной точности. Всё это существовало по строгой прихоти местной Повелительницы, чьё чувство эстетики и идеалы были такими принципиальными, что любая попытка оспорить её режим грозила попаданием в общественное меню. Электроника здесь также почти не прижилась, отчего весь световой шум состоял лишь из малого количества уличных фонарей и парочки особенно популярных вывесок. В остальном «пригород» покрывала магия: густая, вязкая как сироп — тень. Она приглушала отголоски большого города. Свет, шум, запахи сернистой гари — всё будто натыкалось на невидимую стену и приглушалось. Судя по всему — по местным меркам это время в городке считали ночью. И это лишь подтверждалось малым количеством людоедов на улицах. Тишина даже казалась удивительно мирной. Никаких криков, никаких сирен, грохота или выстрелов — только редкий скрип качелей на ветру да шелест аккуратно подстриженной живой изгороди. Идиллия, так старающаяся походить на земную. Слишком старающаяся. Старающаяся делать вид, что сейчас в одном из переулков не хохотала компания подростков, доедавших свою подругу за проигрыш в «классики». Они делали это методично, с наслаждением, без особой злобы — легко и по-детски просто. В целом как часть игры. И под отзвуки гогота — кровь аккуратно впитывалась в асфальт, не нарушая общей композиции квартала. … «Худшие места в аду — не те, где каждую минуту кого-то рвут на части и устраивают кровавую баню. Там всё честно: ты слаб — и за это тебя сожрут. Худшие — те, что притворяются хорошими.» … Тень скользнула над пригородом, едва различимая на фоне тусклого искусственного неба. Два тяжёлых крыла, облепленных засохшей глиной, бетонной пылью и какой-то чёрной грязью, шумно рассекали воздух. При каждом взмахе они свистели — низко, монотонно, позволяя ветру завывать в ловушке слипшихся перьев. Мышцы под кожей побелели от напряжения. Многочасовой перелёт давал о себе знать — спина горела, плечи ломило, но их носитель не сбавлял неумолимо двигался дальше. И его глаза… Две золотистые точки, холодные и внимательные, выхватывали из темноты одинаковые фасады, одинаковые двери, одинаковые саблезубые улыбки с чёрными как смоль — глазами, смотрящие на него с плакатов и вывесок. Адам смотрел вниз и заставлял себя думать о деле. Совершенно не о том, как легко было бы спикировать на ближайший домик и сыграть роль Серого Волка в трёх поросятах, проверив, насколько картонной окажется эта «идиллия». Впрочем, нужно было найти то, что выбивается из общей иллюстрации с детской марки. И он нашёл. В глубине жилого квартала светилась вывеска огромного квадратного, вероятно складского помещения: «Мороженное Рози». С двумя «н». Он прищурился. Либо у местных совсем сгнили мозги от ахуенного выбора диеты. Либо… Он отбросил эту мысль. Ответ сам напрашивался, но сейчас ему не хотелось заставлять себя думать о подобном. Ему нужно было хладное сознание, измученное недосыпом, голодом и тяжелейшей физической нагрузкой. А не то дерьмище, что он показал в бойне с отелем. Это отрезвляющее воспоминание заставило его фыркнуть и сфокусировать зрачки, выискивая точку приземления. Первый человек нахмурился, рванул крыльями и резко пошёл вниз, снижаясь почти отвесно. Ветер завыл в перьях, дома стремительно выросли перед глазами. Хотя краем зрения он заметил статую — что-то до боли напоминавшее королевскую семейку Ебейкиных. Отполированная до блеска, с самодовольными «благородными» лицами. Внутри что-то дёрнулось. Очень хотелось разнести её к чёртовой матери. Но не сейчас. Он уже потратил слишком много времени на подготовку, на восстановление, на то, чтобы привести своё тело в состояние, близкое к прежнему. Размениваться на такую мелочь, особенно сейчас было непозволительной роскошью. Перед самим зданием Адам резко распахнул крылья, придя в Себя. Воздух хлопнул, как выстрел, и он завис на долю секунды, прежде чем тяжело приземлиться у грузового входа. Удар получился громким. Весьма и весьма громким. Сука. Он поморщился. — Тупорылый баран, соберись уже блять, — пробормотал Адам себе под нос. — Ты не пялиться на фигурки этих говнарей прилетел сука. Итак дохуя чести… Успокаиваясь он размеренно выдохнул. Плечи, забитые до каменной твёрдости, едва заметно дёрнулись. Он опустился ниже, почти касаясь земли, и, немного поколебавшись — втянул воздух. Запахи в Аду были отдельной наукой. Кровь, сахар, гниль, ваниль, металл, что-то приторно-молочное… и за всем этим — неуловимая нота, которую он искал. Адаму, если честно, больше всего сейчас хотелось вернуться в то время, когда он отхаркивал свои лёгкие. Первый человек замер, стараясь принюхаться ещё тщательнее, несмотря на дрожащее от тошноты тело, словно отчаянный хищник перед норой…скунса. Он выдохнул. А затем вздохнул ещё глубже. Желудок скрутило резко, будто кто-то провернул крюком изнутри и намотал его кишки на вертел. Запахи били без пощады: приторные дешёвые духи, прикрывающие пот — как кисло-сладкий сироп перемешивались с серой, гарью и тяжёлой вонью подгнившего грешного мяса. Всё это наслаивалось, давило, проникало под кожу. Адам знал, что вонь будет именно такой, и всё равно организм пытался избавиться от этой ядовитой смеси, явно калечащей его обоняние. Ему было необходимо убедиться, что он один. А самым простым и верным способом с доисторических времён были не глаза, и не слух. Нееет это и был запах. А именно запах страха. Страхом в аду пахло всегда. Резко, кисло, с металлической ноткой. Стоило кому-то ощутить угрозу, как воздух начинал дрожать от этого «аромата». Если бы внутри был кто-то живой и грешный, он бы уже пропитал всё здание этим дустящим зловонием трясущейся сучки. Ведь любая адская тварь в первую очередь тряслась за свою шкуру, даже если делала вид, что это не так. Даже если спала. Мелкие сошки боялись своих хозяев, Повелители — тех, кто был из сильнее, все кто был выше — Грехов и Гоэтии и тд и тп. Но больше всего эти твари тряслись в присутствии ангелов, и особенно в присутствии ЕГО ахуенный персоны. И что-то подсказывало Адаму что сейчас он может и не так узнаваем, но его двухметровая, безумная, злобная фигура внушает хуева гора кирпичей в штаны. Но ничего подобного он не почувствовал. Только сладость, гниль и холодное жжение. Если уж кто-то и сидел в этом гараже, обмазавшись дёгтем, или чем ещё похуже, чтобы смазать свой запашок — то точно не знал о присутствии Первого человека. Адам вдохнул ещё раз — глубже, через силу — и согнулся пополам. Да с него точно хватит проверок. Перед глазами на мгновение поплыло. Он заставил себя снова дышать ртом, медленно и прерывисто, пока тошнота не отступила к горлу и не осела там тупым комком. Затем вытер сухие губы тыльной стороной ладони и без лишних движений надавил на замок гаражной двери. Металл тихо хрустнул, потом рассыпался в крошку. Первый человек лишь отряхнул ладони и приподнял створку ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, аккуратно опустив её обратно. Внутри пахло явно лучше, либо его Эдемский нос выгорел и ощущал лишь лёгкие дуновения льда и стали. Холод пробрался под кожу сразу, хотя это было всего лишь погрузочное помещение. Никакой милой пригородной эстетики, что извне была повсюду — вместо аккуратных фасадов здесь тянулся узкий коридор, а вместо белых заборчиков — частокол из стеллажей, тележек, ящикаов, упаковочных станков. На полках лежало сырьё, коробки, рулоны плёнки. В дальнем углу — аккуратно сложенные стройматериалы: доски, гипс, черепица. Хватило бы ещё на десяток домиков, не менее аккуратных и в той же степени фальшивых. Адам отмёл дальнейшие наблюдения и двинулся дальше. Он ступал тихо, удивительно легко для своего роста и веса проскальзывая между рядами, словно тень. Наконец впереди показалась небольшая железная дверь без вывески. Он уже протянул руку к замку, собираясь повторить трюк, когда что-то заставило его замереть. Зрачки тут же сузились, ноздри расширились, а уши… уши уловили звук — тихий, неровный вздох. Потом шарканье. Метрах в двадцати за спиной кто-то шёл, не скрываясь. Тело напряглось мгновенно, мышцы перетянулись, как тросы. Он развернулся в одном движении, готовый сократить расстояние и переломить шею неизвестного раньше, чем тот успеет среагировать. Как? Этот кто-то не чувствовал страха. Либо Адам сошел с ума. Ни малейшей примеси мерзкого трепета жалкой душонки в воздухе. Как?! Все боялись. Всегда. Даже сильнейшие, кто строил из себя бессмертных, внутри сжимались от мысли, что над ними может кто-то повелевать. КАК?! Даже ебаный Люцифер в день Истребления — и тот пах сраным сомнением! Он БОЯЛСЯ. — КАААаааэээ-э-ээ? … — Эээ… Адам застыл в позиции для прыжка, бетон под ногами тихо заскрипел от давления. Взгляд сфокусировался. И он моргнул. Перед ним стояла сухонькая женщина с тростью. Сутулая, в старомодном платье, с узким лицом и пастью, усыпанной мелкими острыми зубами. Она, кажется, вообще не заметила, что едва не наткнулась на крылатую глыбу, готовую её разорвать. Подойдя к двери, она принялась шарить по карманам, бормоча что-то себе под нос. — Да где ж они… чёртовы железяки… Не найдя ключей, она выругалась и подняла глаза. Чётко на него. Несколько секунд она смотрела, потом лицо её перекосило, но…явно не от страха. — Чаго уставился, как баран на витрину, А?! Мама манерам не учила? Помоги даме с дверью, недоносок! Не видишь, женщина ключи потеряла?! Адам моргнул ещё раз. — Эм…бля…бабк— Трость с неожиданной скоростью хлестнула его по лбу, немного приводя в чувство. Для него это было не сильнее порыва ветра, но сам факт удара ошеломил больше, чем если бы его прямо сейчас сбило поездом. Чё, нахуй, происходит? — Какая я тебе бабка?! — хрипло заорала женщина прерывая любые мыслительные процессы — Меня зовут Сьюзен! Запомни, имбецил СЬЮ-ЗЕН! И открывай ты уж эту сраную дверь! Но Адам лишь смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как внутри недоумение переливается в раздражение, вперемешку с чем-то похожим на растерянность и головной болью. Чтож… — Ладно… Сьюзен, — проморгавшись процедил он. — И что вы (БЛЯТЬ) здесь забыли? Вопрос вырвался сам. Ему не то, чтобы хотелось знать о ней хоть что-то, но абсурд происходящего действительно требовал объяснения. Хотя бы в деталях. Не нууу может она приложилась головой…раз двести. Всякое бывает. Факт оставался фактом — эта сраная карга не боялась. Ни капли. Да судя по всему она вообще нихрена не боялась. Но блять даже безумные демоны, видевшие его в чистой белой рясе и рогатой маске — начинали дрожать. Он мог выглядеть иначе, но в нём явно было что-то, от чего живое существо инстинктивно хотело забиться в самый далёкий уголок. А эта старуха… только что ударила его палкой? Сьюзен оскалилась, демонстрируя полный комплект зубов, и, клацнув челюстью — довольно прищурилась, отвечая. — За тем же, зачем и ты, милок, — протянула она, облизывая губы. — За сочной ангелятинкой. Наша Повелительница всё себе прибрала и думает, что Сьюзен не знает. Ха! Сьюзен знает! Сьюзен всегда всё знает! Адам медленно выпрямился. Вот в чём дело. Измождённое лицо, тёмные колодцы под глазами, клыкастый оскал и дурное зрение старухи, судя по очкам. Ну конечно. Она приняла его за местного. — И что же ты знаешь? — спросил Первый человек, приподняв бровь. Сьюзен неодобрительно цокнула и постучала тростью по полу. Блять она же несерьёзно. Сука. Адам ссутулился, явно насильно заглушая в себе закипающее раздражение. — И что же ты знаешь…дорогая Сьюзен? Она довольно хмыкнула. — А то, что главного у этой райской саранчи никто не видел после той замечательной мясорубки! Нам обещали по кусочку, между прочим! Особенно от него! — в её голосе прозвучала искренняя обида. — А я знаю, что эта сучка Рози держит при себе Его тушу где-то в катакомбах под цехами. Думает, никто не догадается… Ох… Я бы с радостью обглодала его личико. И глазки бы лопнула зубками, ох-ох-ох… Кулаки Адама сжались сами собой. На мгновение в памяти вспыхнул переулок, ерзающая спина каннибала, ангельский револьвер. Он подавил это. Ради дела. — А теперь открывай! — добавила Сьюзен, тыкая тростью в дверь. — Или я тебя сама вскрою, если будешь тут стоять как истукан сраный! Ему, если честно, хотелось свернуть ей шею больше всего на свете и покончить со всем как можно быстрее. Но карга знала направление и видимо знала структуру строения. Как бы ни было прискорбно — она ещё была полезна. Он шумно выдохнул сквозь зубы, шагнул к двери и обхватил замок обеими руками. Металл застонал. Замок сдался без особого сопротивления. Металл смялся, будто был из фольги, и дверь с глухим скрипом распахнулась. Из-за неё дохнуло значительно более жгучим морозом, увлекая за собой пару снежинок. Полуподвальное помещение хлестало не складской прохладой, а вымораживающей, сухой стужей. Однако Первый человек лишь сморгнул покрывающий ресницы иней и шагнул внутрь. Сьюзен семенила следом, постукивая тростью по бетонному полу и продолжая назойливо причитать, как и подобало базарной бабке. Впрочем подобало бы, не будь они в затхлых катакомбах в адской дыре, на улице блядского Ганнибала. — Ангелы вообще нежные, знаешь? — внезапно высказала старуха почти задумчиво. — Особенно если не передержать. У них мясо светлое, понимаешь? сладковатое… А эта стерва решила всех подморозить, на потом, мол на потом… Эх нам ведь обещали пир! А не сраное трёхразовое питание… — Где держат оставшихся? — перебил её Адам, не оборачиваясь и не особо вслушиваясь в её бурчания. — Ой, да кто их знает, — уклончиво отмахнулась старуха. — Раз-два, и нету. Всё равно ангелок попадает на зубок, да? Эх… только бы удовольствие растянулось ой-йо-йой… Архангел сжал челюсти. В её словах не было ни намёка на сожаление, чего конечно стоило ожидать от блядского грешника. Но то, настолько…банальное бытовое недовольство местной соц-структурой беспокоило эту мразоту больше чем пожирание ближнего своего — всё равно вызывало нервные покалывания в ладонях. Однако между строк пустого бубнежа проскальзывало и то, за что он мог зацепиться. Возможно если всех экзорцисток съели не сразу — кто-то может быть ещё жив. Мысль была хрупкой и болезненной от того, как незначительно она давала искру надежды. Тем временем коридор становился темнее, а мороз собрался в сквозняк пробирающий по ногам. Перед ними открылось просторное помещение, заставленное стеклянными контейнерами, покрытыми инеем. Ряды аккуратных прямоугольных ящиков, как в любом промышленном хранилище мороженого. Тишина размеренно давила, разбавленная гулом охлаждающего оборудования. Адам огляделся. — Далеко ещё? — спросил он глухо. Сьюзен расплылась в улыбке. — Милок, мы уже пришли. Подойди ближе, и разуй свои глазки. Он замер на секунду, чувствуя, как внутри закручивается узел из едкой тоски — вязкой, как смола. Первый человек уже догадывался, что увидит, и всё равно сделал шаг вперёд, к ближайшему контейнеру. Устало вздохнул, позволяя морщинам собраться в напряжённую гребёнку на лбу. И провёл ладонью по стеклу, стирая иней. Мир на мгновение сузился до прозрачной поверхности под пальцами. За стеклом лежали головы. Аккуратные ряды, уложенные с пугающей педантичностью. Почти одинаковые лица — знакомые до мельчайших черт. Бледная кожа, вороные или серебристые волосы, тонкие губы. Многие из них были словно искажённми ужасом маски. И, зная что мало кто в этом сраном мире крепче его пиздатых девочек — Адам прекрасно осознавал насколько тяжёлые муки они испытывали, умирая в невероятной агонии. Вероятнее всего их резали живьём. Что-то внутри сжалось ещё сильнее. Конечно Первый человек знал, что они созданы иначе. Что в них меньше индивидуальности, чем в людях. Что их судьба — быть его бездушными инструментами войны или что-то вроде того. Но то как они иногда смотрели на него…с доверием. Шли за ним без доли сомнения. Для них Он был не просто командиром — он был опорой, ориентиром, почти единственным, кто относился к ним как к существам, а не к расходному материалу. И… называл их своими сучками. Сколько раз он мог сказать им что-то иное? Сколько раз мог отметить их невероятную преданность ему и своему делу, похвалить простой парой тёплых фраз, невзирая на дыры в его озлобленном сознании? Это уж точно не было их виной. Теперь его девочки лежали здесь, аккуратно рассортированные рядками, как ассортимент в мясницкой лавке. Но хуже всего… Хуже всего была трагедия их естества. Полная бездуховность. Экзорцистки были големами, а значит для них не существовало послесмертия. Ни покоя, ни света. Просто пустота. Этого можно было избежать. Если бы он держал себя в ёбаных руках. Если бы не позволил Гордыне одолеть себя — и в буквальном, и в переносном смысле. Стоило Люциферу лишь слегка задеть его гноящихся душевные раны, вывести из равновесия — и он перестал быть командиром. Хуже. Он стал помехой. Стал слабостью своей неуязвимой армии. Адам повёл ухом на тихое шарканье, резко выйдя из короткого транса: Сьюзен подошла ближе, с любопытством заглядывая внутрь. — Чаго залип? Аппетитненькие, правда? — протянула она, довольно клацнув частоколом острых клыков. — Эти совсем свежие. Последних заморозили вчера. Зрачки Адама резко сузились и он медленно повернул голову. — Вчера? — вопрос тихо сорвался с его треснувших губ. Вчера. Он мог успеть. Если бы вылетел раньше. Если бы не тратил дни на восстановление, на бессмысленное потакание собственной ярости. На бесконечные сомнения. Если бы он не был слаб. Блять. Крышка контейнера треснула под его пальцами — стекло пошло паутиной, а затем раскололось, открывая доступ к содержимому. Адам лишь нахмурил брови, чувствуя привкус едкой желчи во рту. А вот старуха довольно облизнулась, шагнув ближе. У него дёрнулся глаз. Зрачки то фокусировались на мёртвых лицах, то застилались блеклой пеленой. Первый человек пытался удержаться за крупицы рациональности в своём сознании. Всё таки ему действительно нужно было восстановиться. Он не знал, что всё произойдёт так быстро. Он не мог знать что кто-то ещё выжил. Он не…он не мог. Попросту не мог… Не мог их защитить… Жалкие оправдания. Адам всё также молчал придумывая губу и сжимая стальную рамку бедного контейнера. А где ГДЕ была делегация Рая?! Где были те, кто ДЕЙСТВИТЕЛЬНО мог что-то сделать? Две недели они сидели, выжидали, что-то блять обсуждали, пока его солдат разделывали и складывали в морозильники? Глухое рычание сорвалось с его груди. Он схватил контейнер обеими руками. Металл заскрипел, покрошив остатки стекла, но выдержал. Развернувшись, Адам выдернул его из ряда остальных железных коробок так резко, что Сьюзен едва не мотнуло в стену. — Эй! — возмутилась она. — Охренел?! Это моё! Но Первый человек уже шёл к выходу, стиснув зубы так, что по залу прошёл сухой скрежет. Сердце в груди колотило от ярости словно отбойный молоток, грозясь взорваться. Злость… Злиться всегда было проще, чем скорбеть. … — А впрочем, знаешь… можешь забрать этих себе, идиот, — вдруг бросила Сьюзен с ленивой хрипотцой, на что Адам, конечно, не обратил внимания. Он её уже не слышал. В голове шумело, мысли сталкивались, пуская искры по нервам. Бесконтрольные ощущения смешивались и рубили по его сознанию плотным потоком, и на секунду это выбило его из реальности. И этой секунды оказалось достаточно. Воздух у виска свистнул. Но первобытный инстинкт дёрнул Адама в сторону раньше, чем тот успел осознать угрозу. И очень вовремя. Лезвие ангельского кинжала полоснуло по щеке, вспарывая кожу с лёгким шипением там, где мгновение назад был висок. Боль обожгла, и лишь отрезвила надрывающийся разум. За долю секунды он развернулся, вскинув контейнер как таран, и ткнул им в сторону нападавшей, блокируя второй удар. В тот же миг нож воткнулся в остатки рамы на крышке — металл скрежетнул, искра коротко вспыхнула в холодном воздухе. Сьюзен отскочила с неожиданной лёгкостью. Приземлилась мягко, почти изящно, и выпрямилась, широко оскалившись. Теперь её пасть раскрывалась глубже, чем позволяла анатомия обычного существа; ряды зубов будто тянулись из самой глотки. — Я пришла сюда не за этой закуской, — прохрипела она, покачивая кинжалом в сторону ящика. — Хотя спасибо за предложение, Милок. Наконец кто-то соблюдает сраные манеры! — она немного промолчала, а затем сверкнула зубами пуще прежнего. — Но я пришла за командиром летающих кузнечиков. Мне надоело обгладывать эти объедки. Ты правда решил, что я не учую твой сладковатый райский душок? Не узнаю эту приторную солоноватость божественного маринада в твоём собственном поту? О нееет Милок. — старуха облизнулась — Сьюзен знает… Сьюзен всегда всё знает. Пока пожилая людоедка толкала злодейскую речь, Адам аккуратно поставил контейнер на пол, не сводя с него глаз. Кровь с рассечённой щеки стекала по подбородку тонкой линией. Снаружи он был спокоен… но внутри ликовал. Потому что сейчас ему больше всего хотелось освободиться от мыслей, сломать пару зданий и… И сука надрать кому-то блядскую грешную жопу. Внезапно он обратился к старухе, продолжая сверлить глазами мятый железный ящик: — Слушай, бабка, а если ну… комар не боится ядерной бомбы, это ну смелость по-твоему да? Сьюзен ничего не ответила, потому Адам посмотрел в её животные, чёрные, пустые глаза, словно у бешеной союаки и продолжил: — Это глупость. Сьюзен хрипло рассмеялась. — Ты ещё тупее, чем говорят! Это я тебя сюда завела идиот! Я — Сьюзен! Не ты, козёл! И сейчас я обладаю твои рёбрышки! Иди к старушке Милок, иди-иди! Первый человек медленно потёр переносицу, чувствуя, как раздражение поднимается в нём удушающей волной. Это определенно глупость, конечно, но даже так — насколько сука эта карга могла его раздражать. Обычно Адам мог найти в старческом маразме что-то понятное, простительное и даже достойное уважения. В конце концов, прожить так долго — тот ещё подвиг. Но эта…"особа» вызывала лишь обострённое желание накрутить ей хребет себе на кулак. — Я бы сюда пришёл и без этой херни! — резко ответил он, делая шаг к карге. — Нихера ты не сделала, пизда старая, понимаешь? Угомонись уже блять. — Себя угомони, урод! — рявкнула Сьюзен и бросилась вперёд. Адам лишь с облегчением выдохнул и метнулся навстречу, схватил её за тонкую шею, смыкая пальцы с хрустом без особого усилия. Второй рукой выхватил нож, вывернув запястье и отрывая его вместе с рукой, разорвав кости. Она зашипела, но увидев свою конечность на секунду в его руке — в её тусклых глазах не вспыхнуло ничего, кроме всё того же раздражения и голода. И она укусила. Впилась в его предплечье, через непробиваемую ангельскую кожу, прокусывая насквозь и погружаясь в сухие жёсткие и натянутые от напряжения мышцы. Едва ощутимая боль добралась до сознания Первого человека настоящим удивлением — зубы прорвали плоть, вгрызлись глубже. Он лишь озадачено уставился на её уродливую дикую рожу, испытывающую блаженство, от его кровоточащей раны, словно грудничок от молока матери. Как она вообще смогла? Ответ буквально блеснул перед глазами: на нескольких клыках, выдвинувшихся наружу сверкали новенькие вставки — тоненькие, но достаточно узнаваемые. Ангельская сталь. Аккуратные коронки, вживлённые в зубы. Он усмехнулся. — Подготовилась, старая пизда. А затем, он всадил кинжал ей в висок по самую рукоять, сминая старую черепушку. Сьюзен дёрнулась, глаза — чёрные, как смоль — распахнулись и застекленели. Сьюзен сгинула в вечном блаженстве от Эдемской плоти Первого из людей. Пальцы ослабли, а зубы выскользнули из раны. Он держал её одной рукой ещё мгновение, чувствуя, как почерневшая до неузнаваемости душа распадается в лёгком, сухом тельце, а потом отпустил. Карга рухнула на бетон, трость отлетела в сторону и покатилась по полу. А Адам выдернул нож, стряхнул багровую кровь с остатками её мозга и тихо, почти устало прошипел: — Земля тебе стекловатой, старая сука. … Адам подхватил помятый контейнер, чувствуя, как местами надорваный металл неприятно впивается в ладони, и тяжело выдохнул. Воздух в морозильнике стал для него окончательно невыносим — не из-за физического холода, а из-за того, что начинало промораживать его душу, стоило позволить мыслям вновь заполонить голову. Чтож…и даже так мёртвая тишина была куда приятнее бубнежа мерзкой карги. Мда уж. Персонал здесь ноль из десяти. Первый человек вышел тем же путём, что и вошёл, но уже без прежней осторожности. Дверь сорвалась с петель от одного удара плечом, металл с визгом улетел в сторону, и в следующую секунду он уже рванул вверх, в покрытое тьмой небо, прихватив роковую железную гробницу. Крылья распахнулись резко, с хлопком стряхивая налипшее крошево. Адам начал набирать высоту, но его всё ещё потряхивало — не от усталости, не от зудящей раны на руке, а от бурлящего вулкана закипающего внутри. Контейнер сопротивлялся, но Адам лишь сильнее устремился в небо доводя ангельскую плоть крыльев до предела. Первый человек пробил купол из теней вылетая в знакомое Кроваво-красное марево и поморщился. А затем, осмотревшись рванул в конкретном направлении вдоль одной из центральных линий Пентаграммы. … Он летел и вспоминал, как они с девочками спускались сюда раньше — стройным роем, бурлящей и решительной яростью. Как резали этих тварей без колебаний, с радостью выполняя благую цель. Как защищали Небеса, что так редко давали отчёт своему воинству, оставляя благодарность и понимание лишь «правильным и одушевлённым» созданиям, кто мол ищет «путь истинный». Адам точно не был хорошим человеком, что искал в себе «истинный путь». Он давно заслужил своё блядское место пережив всевозможные лишения жизни. Так что если и был в этом сраном мире кто-то, кто заслужил вечный покой в Райских благах — это был Первый сука хуй! Но… он их так и не обрёл. Как командир — Адам тоже был далёк от идеала. Часто перегибал, часто был откровенно груб и жесток. Но сейчас судьба дала ему последнюю возможность сделать для своих девочек хоть что-то напоследок. Пусть им это уже не нужно. Пусть для них нет ни посмертия, ни покоя. Но он мог отнестись к ним так, как относился всегда — как к живым. Первый человек гулко приземлился за чертой пригорода, в расщелине между скал. Земля под ногами пошла трещинами, две глубокие борозды протянулись назад от резкого торможения. Контейнер многозначительно звякнул в его руках, едва не разваливаясь благодаря лишь паре болтов. Это место он нашёл спустя пару часов после вылета с той заброшенной стройки. Небольшая равнина, укрытая тенью каменных стен. Здесь алое свечение неба было приглушено, не так давило на глаза. Здесь было проще думать. Проще дышать. Сегодня он покинет и это место. Адам поставил контейнер на землю и перевёл взгляд к кривому дереву, под которым лежал его вещмешок, завёрнутый в рваную простыню. Всё было на месте. Всё — также как и оставил. Он снова посмотрел на разбитую раму железного короба. Десятки потухших глаз. Не все. Даже близко не все погибшие девочки. Но…это хотя бы что-то. Он медленно опустился на землю рядом, зачерпнул горсть чёрного, сернистого грунта. Песок был сухим и шершавым, скрипел в ладони. — Знайте… — голос сначала не слушался, пришлось прочистить горло. — Я правда ценю, что вы были мне преданы. И даже если это был просто заложенный в вас выбор… вы всё равно выбрали меня. Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Я бы, конечно, сказал что-нибудь пафосное. Мол, кто бы не выбрал Первого человека… но сейчас…сука это звучит глупо. Он прищурился и посмотрел в сторону Пентаграммы, где город светился разнообразными гаммами красного синего и лилового. — Я могу пообещать вам месть. И я её устрою. Сделаю всё, чтобы о вас никто не забыл. Чтобы каждая тварь, причастная к этому, вспомнила ваши лица. Адам многозначительно вздохнул и замолчал, уставившись в землю. — Но это ничего не исправит, да? Грунт посыпался сквозь пальцы. — Из-за моей слабости… и из-за того, что вы так сильно напомнили мне её… я… я не приближался. Боялся. Боялся привязаться. Думал… если стану мягче, то… То сделаю хуже. Как тогда. Первый человек коротко безрадостно усмехнулся и продолжил: — А ведь я был единственным, кто правда мог Вас выслушать. Но… вместо этого предпочитал сука играть мудака. Несколько секунд он просто сидел молча. Его начало потряхивать ещё сильнее. — Чёрт… как же вы похожи на неё. Кулак сжался, гравий захрустел, превращаясь в песок. По щеке скатились две капли, затерялись в щетине. Адам положил ладонь на контейнер, отчего металл жалобно скрипнул. — Мои девочки… мои пёрышки… родные… что же я… за тварь такая? Что же я блять наделал? Он поднял голову к небу, словно искал там ответ. — Мне жаль. Правда сука жаль. Вам было кем восхищаться и кого любить. Но не было того, кто любил бы Вас в ответ. Тихий выдох. — Прощайте. Пауза затянулась, потом он почти шёпотом добавил, едва склонив голову: — Аминь. Адам поднялся, подошёл к дереву и, не особо церемонясь, выкорчевал его вместе с комом земли. Корни треснули, песок осыпался. Он быстро вырыл углубление, погрузил туда импровизированный гроб, слегка сминая стенки. И выпрямился лишь когда контейнер успешно лёг на дно. Первый человек стоял на краю ямы, глядя вниз. Поднял прокушенную руку, сжал ладонь. Ихор выступил из раны, тяжёлые капли упали на застывшие лица. — В вашей жизни были только я и Вы друг у друга. Теперь Вы вместе навсегда. И часть меня — навеки с Вами. Губы его дрогнули, и вдруг на лице мелькнула знакомая дерзкая усмешка. Он поднял руку, сложил пальцы в рокерский жест-козочку. — Я Вами блять горжусь! Вы были лучшими и самыми пиздатыми нахуй сучками, которых только можно было пожелать! Голос сдавило, но Адам не дал себе остановиться. — Прощайте…и спасибо. Он вернул дерево на место, ввинтил его в землю, утрамбовал грунт так, что корни снова скрылись под чёрным песком. Дерево покачнулось, но устояло. Затем Первый человек нацарапал когтем стилизованный шлем экзорциста на коре, только со счастливой улыбкой, вместо грозной гримасы. Затем развернулся, поднял вещмешок, закинул его на плечо и ещё раз посмотрел на это место. Тень скал, алое небо, неровный силуэт дерева — всё выглядело спокойно. Словно ничего и не произошло в этом месте… Но… почему-то теперь Адаму не хотелось уходить. Словно это место стало казаться менее адским. ... Адам сморгнул с глаз пелену, повернулся лицом к сияющему мегаполису, расправил крылья и взмыл вверх, не оглядываясь.