Последний вдох Первого из людей

На отшибе Пентаграда стоял крупный паб-стрипклуб, постояльцы которого пребывали в раздолбанном состоянии, нечестивой эйфории и/или блаженных страданиях. Лампы вывески слегка померкли под внезапным порывом ветра. На таком пустыре, как этот, любое дуновение было даром от непомерной адской жары, но обычно предзнаменовало лишь разрушительную бурю... Замотанный в простыни, аки арабский шейх, новый «постоялец» спикировал в переулок за клубом, как ночной хищник, протащив на спине увесистый мешок. Похожий скорее на здоровенного призрака с хозяйственным баулом, он медленно осмотрелся по сторонам, презрительно окидывая золотистым взглядом даже адскую землю. Из-за двери клуба диким плевком донёсся звук электрогитары. Кто-то пел настолько плохо, что новый постоялец даже под платком заметно поморщился. А вот запах, доносившийся из клуба, был, на удивление, значительно более терпимым. Хотя, возможно, так сказывалось недавнее пребывание в ебучей деревне «Бомжеедово» — и либо тут действительно пахло не так херово, либо его нюх выгорел к херам после предыдущей вылазки. Местная смесь пота, дешёвого спирта и чего-то ещё грязно-сладкого была тем, что действительно можно было ожидать от ну... клуба. Самого засранного. Вонючего. Пидорского. Блядского клуба в мире. Какая же срань, ох... совсем не круто. Укутанный в простыню мужчина, попытавшись успокоить закипающую кровь, шумно вздохнул под платком, распахнул дверь, протаскивая баул под ручку, и прошёл сразу к ресепшену, протискиваясь через пару мерзких полуразложившихся наркош на входе. Блять... как же у него зачесались руки вырвать из них вены и оставить болтаться на галстуках из собственных сосудов. Твари... Мужчина на секунду остановился, пытаясь смахнуть излишне яркую картинку с глаз, и прошёл дальше, пригибаясь, и всё равно едва не собрав лбом верхний косяк двери. На ресепшене его встретила молодая грешница, что почти показалась ему милой. Не будь она сраной адской тварью. И если бы не морозила жопу сейчас в прохладном вестибюле, в одной нижней половине нижнего белья, улыбаясь так натянуто и коряво, что хотелось проломить ей череп за одно лишь лживое намерение казаться, а не быть. ... Фух. Впрочем... Адаму не могло быть более похуй на девку. Но последние несколько дней не просто начинали сводить его с ума — он буквально чувствовал, словно что-то жрёт его изнутри, и пытался купировать это вновь закипевшей жаждой воплотить свой гнев в вековой расправе над недодушами этих гондонов. Но... сейчас от этого не становилось легче... А иначе он не умел. И от этого голова просто шла кругом, вновь возвращая Адама к приступам тошноты и чувству мерзкой вязкости во рту. ... Посверлив дыру взглядом в немного съёжившейся администраторше, Первый человек грузно вздохнул и просто сунул пачку «заимствованных» мятых и немного окровавленных купюр, не пересчитав, взял ключ и ушёл, услышав в спину её мягкое «Пока, сладкий». Сладкий. Ха-ха. По пути наверх музыка лишь накаляла клокочущее в голове Первого человека пекло, а гнилые, чавкающие ступени заранее говорили об отношении местного домовладельца к своему зданию. Однако... что ж, в каждой бочке дёгтя бывает и ложка мёда. Комната оказалась крошечной, но удивительно чистой. Нет, не по ангельским меркам, конечно. Но максимальную грязь здесь представляли въевшееся в потолок оранжевое пятно и пыльные поверхности, однако кровать, тумбочка, светильник и крошечное окошко выглядели не то что опрятно — более того, их недавно протёрли, судя по влажным следам. От чего? Что ж, Адам лишь мог надеяться, что от пыли или хотя бы от крови. Внезапно его посетила одновременно гениальная и до тупого клишированная идея: «Хм... а ну-ка...» Он приподнял матрас, глаза пробежали по весьма ожидаемым пятнам на простыне... Кровь, разумеется, но даже без тела! «Да ладно, нахуй?! Ха-ха!» Смеяться хотелось меньше, чем поесть стекла, но ситуация показалась ему забавной. «Приятный сюрприз», — Первый человек слегка скривился чем-то наподобие усмешки. Сбросив импровизированную сумку на кровать, Адам закрыл дверь на ключ, скинул с себя простыню и платок на пол и прошёл в уборную. Ванная комната была мелкой, как и основное помещение, а в целом и такой же приемлемо чистой. Небольшая ванна напротив двери, «мраморный трон» справа, аккуратная раковина слева и маленькое зеркальце над ней. Из неприятного разве что свет от одной лампочки — он был значительно тусклее, чем в спальне. Первому человеку стало даже как-то обидно, что в этом месте кто-то из грешных мразей может останавливаться и позволять себе приемлемый уровень жизни. ... Да хоть какой-нибудь сраный уровень менее жалкого существования, чем кипящий, сука, котёл. --- Адам встал перед зеркалом. Грязные волосы, слипшиеся, как дреды, лицо с щетиной, глаза — вообще два тёмных колодца с золотыми бликами на их дне. Он смотрел и видел не столько себя, сколько весь этот адский фарс, что с ним совершила судьба. Мысли, что копились последние дни, как гниющая масса, рванули наружу и заполнили голову. Но среди них теплилась одна... Ох, она теплилась, словно гной вокруг нерва под больным зубом: «Где.» «Где, блядь, все они?» «Где, блядь, ёбаный рай?» Они просто не спустились, да? Не пришли. Не забрали. Не вытащили его. Конечно, они не забрали его сучек, которые вообще никому нахрен не сдались, судя по тому, как легко от них избавлялись блядские серафимы. Это было мерзко... Хоть и ожидаемо. Но блять, его? Он нахуй Первый. ПЕРВЫЙ, БЛЯТЬ! Он породил сколько? Где-то 99,999 и так далее процентов ВСЕХ БЛЯДСКИХ СУЩЕСТВ, что там нахуй существовали?! Может быть, ёбаный Адам заслужил своё местечко чуть БОЛЬШЕ, БЛЯТЬ, ЧЕМ ДРУГИЕ ЖАЛКИЕ ОТРОДЬЯ СВОЕГО ПРАОТЦА?! ... Он хранил их покой. Он был щитом и мечом, их палачом, рыцарем и козлом отпущения одновременно. Безусловно, об него вытирали ноги, и он это терпел. Безусловно, прикрывал ангельские чистоплотные жопы, даже если они обсирались, блядь, по жидкому, после чего брал на себя ебучую блять ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, СУКА. А что теперь-то...? Он же дал им неделю. Затем дал им две. Где... Сколько раз Адам представлял, как наорёт на Сэру, когда она его достанет из этой дебильной дыры... сколько раз думал о том, как наорёт на Лют, оставившую его подыхать в этой ебаной помойке. ... Он даже хотел дойти до самого Микаэля и высказать ему всё, что он думает о том, как реально, блядь, нужно защищать небеса. Или спросить: почему? Почему, когда на горизонте небес мелькает враг, Адам Первый рвёт свою жопу за всех и вся? Первый протягивает руку помощи. Но когда ему больно — единственное, что он, блядь, видит, это спины тех, кого он защищал всю свою ебаную жизнь?! И даже так... каким-то сука образом реальность оказалась хуже, чем он представлял... ОНИ ЗАБЫЛИ МЕНЯ. ОНИ ЗАБЫЛИ МЕНЯ. ОНИ ЗАБЫЛИ МЕНЯ. Словно старую сломанную игрушку, которую закинули за диван. Её если и достанут случайно, прогнившую и разложившуюся — лишь чтобы выбросить с мерзким «фу». Словно нежеланный сын, от которого отрёкся родной дом. Хотя почему «словно»? Сам, мать его, Бог оставил его. Нет, действительно оставил. Адам чувствовал это в своём гниющем глиняном сердце. Это даже не было просто предательством... это была глубочайшая резкая боль, которую невозможно было ни выкинуть из груди, ни попытаться терпеть. Оставалось лишь страдать. Словно... словно муки, что должен испытывать каждый грешник, оказавшийся здесь. Иронично. ... Моргнув своему отражению, Адам не заметил, как его руки сжали край раковины, заставляя её буквально взорваться от давления и усыпать весь пол мелкими, холодными осколками. Комната словно накалялась с каждой секундой всё больше и больше. Дышать стало труднее. Древнее сердце в могучей, изодранной шрамами груди билось так, словно хотело выпрыгнуть или хотя бы напороться на ребро. Лишь бы не чувствовать, не убирать в себя кровь этого человека, в которой накопилось столько боли. Пальцы рук дрожали, сжимались и разжимались, словно пытались что-то схватить. Даже зрачки первого Адама хаотично расширялись и сужались, пытаясь адаптироваться под незримую опасность. Опасность, что порождала такую ярость. Ярость, что перестала быть эмоцией, перетекла в жар, что разъедал его изнутри. Первый человек сгорбился, уперевшись крыльями в потолок, и сжал кулаки, пытаясь подавить лавину внутри себя. И... не выдержал. — ПООЧЕЕЕЕЕМУУУУ?!! — вырвался из груди Адама гортанный рык, что едва не оглушил его эхом маленькой комнатушки. От этого не стало легче. Совсем не стало. Сердце билось всё чаще, словно молот, колотящий прямо в мозг, в корни его души, а глаза забегали по полу в поисках малейшей трещины, за которую можно ухватиться, словно за якорь. Якорь, что не позволит лавине унести его с собой. Он сутулился и сжал кулаки ещё сильнее. Попытался выйти за дверь и на секунду увидел зеркало сквозь замыленный взгляд. В зеркале на него смотрело самое жалкое существо во всём мироздании, жалеющее себя тысячи лет и пытающееся кем-то казаться. Казаться... а не быть. Смотрело не столько с безумной яростью, сколько с обидой, с жалкими чертами страдания... Со слабостью. Нет. НЕТ. Это было невыносимо. Но ещё хуже было то, что он чувствовал всё то же самое, что и видел в сраном отражении, сколько бы ни пытался это отрицать. Ведь он не мог понять: почему? Почему они могут забыть того, кто был в этом мире с первых мгновений самого времени? Почему они могут забыть того, кто создал их или кого создали они? Почему они могут забыть того, кто всегда был рядом? Почему... они могут не чувствовать всей этой... ужасной боли...? Почему даже сейчас ему нужно, чтобы кто-то его ПРОСТО ЛЮБИЛ, СПУСТЯ ЁБАНЫЕ МИЛЛИОНЫ БЛЯДСКИХ СРАНЫХ ОДИНОКИХ ЛЕТ!!? ЭТО!... ЭТО?... ... Это так несправедливо... Треснувшие от адского воздуха и обезвоживания губы дрогнули в слабой улыбке. Не от радости, конечно. От простого понимания. От понимания того, что, кажется, его дебильная, слабохарактерная душонка наконец начала принимать свою жалкую судьбу. От понимания, что любая надежда на «небесное вмешательство» в неё — иллюзия. Иллюзия, что застилала его глаза всё это время и, рассеиваясь, делала так больно. ... Однако... Пусть и нехотя, но Адам не мог не признать: Эта неиллюзорная боль, что он чувствовал... Она освобождала. Развязывала ему скованные руки. Скованные его собственными принципами. Адам ни разу за своё неимоверно долгое существование не причинял вреда невинному существу. По крайней мере намеренно. И так было всегда. Конечно, он ненавидел ангелов всем своим сердцем, но он бы не мог причинить им вреда... не мог бы поднять на них руку, даже если очень хотел. Но если они оставили его... Если... если предали... Глаза Первого человека вспыхнули воспоминанием: Из всех грехов предательство было самым ужасным и отвратительным грехом во всём мироздании. Для любого живого существа страшнее всего — не получить удар ножом в грудь, куда страшнее — получить его в спину, обернуться и увидеть того, кого любишь. Вот что на самом деле убивает душу. Адам знал это, ведь предательство сотворили при нём. Даже, сука, Дантэ это понял. Предательство появилось куда раньше Гордыни и даже породило её. Стал бы Люцифер «главнейшим среди грехов», если бы не предал любовь и слово Божье? Нет. Нет, не стал бы. Оттого так сладок был осадок на языке, что обжигало вместе с нутром райское забвение, ставшее ему не столько проклятием, сколько подарком: Тысячи лет назад Совет Высшего круга Серафимов нарёк его — Адама, главой Ангельской армии. Тысячи лет назад они даровали ему звание Архангела Экзорциста, что сеет их волю и волю Божию сквозь руки Творения Его. Тысячи лет его единственной задачей было сеять смерть своим топором там, где она не прошлась своей косой, оставив ошмётки Корня Зла на дне Геенны огненной. И теперь, когда он наконец варится в собственной ярости, что словно топливо ведёт его вперёд, он наконец видит. Видит, как грехи предательства и лжи поразили все Небеса. --- Да... Адам чувствовал, что на самом деле понимает: Бог покинул его, потому что любит небеса куда больше. И боится... боится, потому что знает про грех. Как и знает про предназначение Первого человека. Предназначение, что было написано у него на лбу, когда он проснулся. Предназначение — единственное, что дал ему Отец, вместе с жизнью. Предназначение, что было даровано ему задолго до указа Серафимов. «Садовник Эдема» Хах... Эдем пал из-за того, что Адам не знал о существовании сорняков. И те проросли из Сада на Землю, заставляя Первого человека следовать за ними. При жизни он продолжал свою борьбу и взращивал поля на той почве, что своими руками вырывал из пут сорного греха, пока не погиб, пытаясь. Будучи уже в Раю, он продолжил свой крестовый поход — не смог найти источник на Земле, пришлось искоренять последствия своих ошибок в Адской бездне. Но и здесь он потерпел крах. Ведь был так слеп. Зубы Адама скрипнули от напряжения и нарастающей ненависти. Да... Если Эдемский Садовник что-то и знал про сорняки... так это то, что вырывать их надо с корнем. И как же он был слеп и глуп, что не замечал корня всех грехов у себя под носом, среди тех, кто порождал всё предательство этого мира. Да... ему придется выкорчевать всех предателей в этом проклятом мире. Теперь у него и правда есть цель... и всегда была. Но отчего... отчего ему не становится легче? Что с ним не так?! Почему он так хочет представить, как топор разрывает всех этих жалких небесных тварей, но стоит ему увидеть их испуганные, знакомые лица. Лица, что он терпел столько лет, — его трясёт и выворачивает? Почему, блядь, он не может просто не быть ТАКИМ, СУКА, СЛАБЫМ?! Адам согнулся чуть ли не пополам, схватился за волосы и зарычал: — Я ненавижу! НЕНАВИЖУ ИХ!! — ЧТО, БЛЯДЬ, СО МНОЙ НЕ ТАК?! — ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ПРОСТО ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ ТАКИМ СЛАБАКОМ?! Адам так и не вышел из крошечной ванной, что словно уменьшалась с каждым коротким вздохом, — его трясло, каждое движение лишь больнее отзывалось в перенапряжённом теле. — ПОООЧЕЕЕЕМУУУУ!!? — из Первого человека вновь вырвался рёв такой силы, что стены клуба затрясло, заглушая любую какофонию во всём здании. Он обхватил себя руками, крепко, словно хватаясь за остатки собственного, рассыпающегося на глазах рассудка. Крылья сжались, напрягаясь. Адам чувствовал, что что-то не так, и, движимый исключительно инстинктом, рванул к окну. Он больше не мог сдерживать то, что копилось в нём веками и рвалось наружу. И потому... просто разбежался, прыгнул и штопором вылетел в окно, выбивая его головой с кусками рамы. ... Суровый серный ветер знакомо хлестал его кожу, крылья рвались от напряжения, но он не замедлялся. Зажмурившись, он инстинктивно летел всё выше и выше, обхватив себя руками. Он всё быстрее рвался в адскую небесную пустоту, хаотично продолжая бить по воздуху измученными крыльями изо всех сил. Он всё летел и летел, сжимая себя руками до побеления костяшек... как вдруг, в самой глубине густых тёмных грозовых облаков он остановился. Шум города затих, и Адама окружал лишь вой ветра и раскаты адского грома, до которых можно было дотянуться рукой. Внезапно Первый человек изо всех сил схватился руками за волосы, выгнулся дугой и во всё горло выдал такой вопль невероятного отчаяния, который могли породить лишь миллионы лет боли, обиды и скорби. Спустя мгновение тучи взорвались от звуковой волны. Рык Первого человека сплёл цепи из чистой ярости и нитей адского естества, что тут же рвались и в пронзительном звоне били во все стороны, сплетаясь во всё более гротескные и хаотичные узлы, формируя вокруг Адама паутину Бытия. Пронизывая Адское небо, они, словно рой насекомых, невидимый из-за туч, покрыли весь небосвод. Грудь Первого из Людей надрывалась, концентрируя всё больше ненависти и агонии в резонирующую с адом силу, с тем, что он поклялся искоренить. ВСЕ кольца Ада в одно мгновение сотряслись от отчаяния Отца Человечества, что пытался беспомощно защититься от отравы, втекающей в его измученное сердце. Словно что-то пыталось забраться в его душу и надорвать невероятно важную, фундаментальную нить. И... когда оно зацепилось за эту нить своим острым древним когтем... Он вновь истошно закричал и забился в клетке собственных цепей, словно загнанная птица, пытаясь сбежать от чего-то, что пыталось перерезать его суть и разжигало в душе невыносимую боль. От нового крика ад задрожал. Мир задрожал. ВСЁ задрожало. --- Никто не понимал, откуда этот звук, но все слышали вопль агонии своего Отца, или того, кого они считали своим отцом. В их прошлой жизни это мог быть папа, дядя, учитель, даже телеведущий из телевизора. Пример мужества. Тот, с кем безопасно. Тот, кем сыновья хотят стать, когда вырастут, и тот, у кого на плече всегда может тихо выплакаться дочь. И сейчас каждое существо в аду чувствовало ужас. Ужас от того, что даже самый сильный человек в их жизни страдает от чего-то, находящегося за рамками их восприятия. Ужас, что, вопреки всей логике, пожирает «папу» за их спиной. Всепоглощающий, нарастающий, давящий ужас. --- Было так обидно. Так ужасно обидно. Почему ебаное предательство каждый раз ощущается как в первый? Почему каждый раз так больно? Адам изо всех сил сжал челюсть и веки. Он должен быть сильным. Он, блять, должен быть неуязвимым. Он нахуй Первый блядский Мужчина! ... Но боль и отчаяние никуда не делись. Две капли слёз скатились из зажмуренных глаз по щекам, на мгновение отразив блеск небесной ангельской сферы. Первый человек резко захрипел, пытаясь вздохнуть, но дыхание спёрло так, словно он тонул. Тонул в своём теле и в своём сознании. Сердце застучало в голове ещё громче, оглушая мысли, увязшие в этом духовном болоте. А давление в груди продолжало расти. Адам почувствовал, как что-то пытается выбраться из-под его рёбер, пробивается к его горлу, глазам, лёгким, перекрывая кислород и сдавливая артерии. Чувствовал и ничего не мог сделать. Ничего. Видения начали воплощаться в реальность. В тщетной попытке вдохнуть Первый человек ещё больше запутался в паутине адских цепей. Он слепо попытался вырваться на волю, но они лишь крепче сдавили его могучее тело от того, как выплёскивалась его ненависть, пытаясь затянуть в некое подобие кокона. Последние проблески ярко-красного неба начали тускнеть, укутывая Адама в непроницаемой мгле. «Сука.» «Нужно сделать вдох.» «Хотя бы вдох, один, блять, последний вдох!» «Я не могу исчезнуть так!» «Я, блять, Адам!... я должен!» «Я... до... лжен.» «Я.... не... могу....» Слова едва звучали в его гаснущем сознании, когда тяжесть век пересилила любые оставшиеся силы. Не... т... О... на... Про... си... ла... О... с... та... ться... ... Цепи адской материи скрутились вокруг его тела, сдавливая ослабшую оболочку, и протянулись во все стороны, сжимая его внутри, впиваясь в кожу, начиная двигаться, словно стальной водоворот. У Адама не было даже шанса среагировать на то, чем бы это ни было. Как паук, что запутался в собственной паутине. Однако... Последним, что увидел Первый человек среди сотен ненавистных эпизодов его жизни, словно угли в затухшем кострище на ветру — в сознании Архангела на мгновение вспыхнули два золотистых глаза. И тут же всё стихло. Цепи сначала остановились, а затем разорвались тысячей красных искр и ржавых пылинок, застывая в чёрных тучах. Первый человек, обрушиваясь вниз (уже не в первый раз) и едва осознавая, что он всё ещё жив, резко втянул воздух в сдавленные лёгкие. Он жадно набирал полную грудь едких серных паров и, кашляя, попытался поймать встречный порыв ветра обгоревшими крыльями в попытке восстановить равновесие. Медленно развернув перья и почувствовав тяжелейшее сопротивление, Адам даже не пытался понять, что сейчас произошло. В плане... очевидно, какая-то хтоническая хрень, которую Бог зачем-то прописал во взаимодействии его Эдемской биологии и Адской бездны. Но... кажется, он точно знал, что позволило этому остановиться. Нет, конечно, его ненависть никуда не делась, но, кажется, вернулась в более контролируемое и привычное состояние. Более контролируемое, чем то, что попыталось его сожрать пару секунд назад. Верно... было ещё одно существо в Раю... Один ангел, которому Первый человек верил. Который, как Адаму казалось, понимал его. Ну или пытался это сделать. Ангел, которого Адам не мог ненавидеть, даже если очень хотел. Как сейчас. ... Почему она оставила его? Что, блять, было в башке у этой тупой СУКИ, если она оставила его блядским КАННИБАЛАМ?! У неё была возможность вытащить его. ... Блять, как же трудно сейчас думать. Что с ней сейчас? В лучшем случае всех экзорцисток просто отдадут под новое командование какого-нибудь соевого ангелочка. А в худшем?... Ебаные серафимы... Наконец, поймав удачное положение среди туч, он смог зависнуть в небе, неравномерно взмахивая повреждёнными крыльями. Адам тут же распахнул глаза и схватился за голову, пытаясь успокоиться. Он надавил на неё ещё сильнее, но ненависть так и кипела, норовя вырваться в новый рёв ярости. Судя по всему, его неконтролируемый Первоголос воспринимал самого Адама как угрозу или что-то вроде того. Нельзя срываться. Вообще, блять, не время для этого. Как бы ни было тяжело. Адам медленно опустил руки, поднимая взгляд над тучами. Открывая всему миру глаза. Настоящие глаза. Усталые, бездонные чёрные колодцы. Дорожки двух слёз на щеках испарились, оставляя слабые солёные следы. И устремил свой взгляд на некогда родной Рай. Светящийся край добродетели... Или край, что должен им быть. Если бы взглядом можно было убить, то Адам бы уже проделал в Небесах выжженную дыру. От Первого Человека исходила такая злоба. ТАКОЙ ГНЕВ, что облака закрутились вокруг, а воздух пошёл рябью. Лицо сменялось с боли на безумие, с безумия на холодную ярость. Но глаза… глаза не переставали смотреть с первобытным гневом. В висках всё ещё пульсировало, а сердце, казалось, разрывалось от рвущихся наружу эмоций. Адам даже не обратил внимания на просто адское жжение на месте ребра, которого не было. Всё его внимание приковала Райская сфера света в небе. Ох, как бы он хотел дать лавине горя сожрать себя целиком... если бы она унесла с ним в могилу ВСЁ, что настроил его ебучий отец. Он бы посмотрел, как они пытаются игнорировать его страдания, когда их утягивает в бездну его ненависти и рвёт на части. Грудь снова начало сдавливать. «Сука...» «Надо что-то сделать.» Адам сжал себя руками. «Надо что-то сделать.» Рычание само вырвалось из груди, заставляя адское небо задрожать. «Что-то, что не поставит на мою башку мишень размером с весь, блядь, Ад.» Последним, отчаянным взглядом золотых, божественных, безумных глаз Адам озарил Райскую сферу. Неизвестно, что он хотел увидеть и увидел ли в итоге, но, судя по всему, это стало последней каплей. Адам расцепил руки. Расправил плечи. И, втянув полную грудь серного воздуха, вперил взгляд, полный ненависти, в Райские ворота, что были едва видны. А затем издал гортанный рык, хаотично создавая новые цепи адской материи в воздухе. Сплетаясь, звенья снова потянулись к нему, но Адам разорвал цепи, что приблизились, лишь слегка изменив тон. Эта ненависть была чужда, отвратительна... почти грешна. Ненависть Адам должен был держать внутри. Ведь он должен был подставить вторую щёку. Это было «правильно». Так молвил Бог. «Но знаете, блять, что?» «Похуй.» Адам картинно расправил руки, позволяя цепям скользить по его телу, оплетать горло, втекать обратно в рот, оставляя чёрные следы на его святой коже, а затем, без единой толики счастья, зловеще улыбнулся и громогласно проговорил, сотрясая тучи: — Я Адам. Первый нахуй человек. — И я делаю ВСЁ, БЛЯДЬ, что Я ХОЧУ! Затем поднял указательный палец вверх и, ухмыльнувшись ещё шире, демонстрируя небу клыки Эдемского хищника, продолжил: — Так молвил Адам. Что-то... произошло, когда с его губ сорвались эти три слова. Словно... тысячи женских голосов в унисон издали тихий смешок. Однако Первый человек ничего не заметил. Ему вообще было плевать на всё, что есть и будет, ибо его кровь кипела яростью, и это всё, что имело значение. Если демоны отловят его и снимут с него шкуру, то это прекратит его страдания. Если он выкосит их всех до единого прямо сейчас, то хотя бы ненадолго будет счастлив. Одни, блядь, плюсы. Адам вздохнул… и, окинув последним взглядом Небеса, сорвался вниз с невероятной скоростью. Райские крылья, уже объятые пламенем и обожжённые, обросшие грязью и комьями глины, застонали от напряжения. С каждым взмахом скорость росла, крылья не справлялись, надламываясь и обгорая на лету, но гравитация делала своё дело. Глаза светились в грозовом небе, пронзая приближающийся город. Руки вытянуты, пальцы изогнуты, словно когти стервятника. Кипящий в нём безумный гнев скручивал всё тело. Резкий хлопок ударил по ушам и оглушил бы Первого человека, если бы в ушах не стучало от ненависти несколько часов подряд, — он только что пробил звуковой барьер. На огромной скорости выросла первая высотка. Миллионы лет ярости внутри не могли погаснуть, даже разрушив тысячу таких небоскрёбов. Адам вытянул руки вперёд, готовый превратить в пыль всё. Всё, что попадёт ему в руки. А в золотистом взгляде читалась лишь холодная смерть. Адам испустил громовой рык, в ту же секунду опережая его, выпуская в воздух цепи хаоса, готовые впиться в здание и превратить его в бетонную крошку, но... За секунду до столкновения, когда Адам почти касался окна, что-то вонзилось в его животный разум: «— НЕТ.» — Голос возник в его сознании. Тихо, но пронзительно, скрепляя безумное сердце. «— РАНО.» ... Что-то было не так. Зачем останавливаться? Какое дело до плана? К чему он вернётся, когда закончит? «Нужно убить их всех прямо сейчас.» Адам завис в воздухе. Нет, он всё ещё рвался вперёд, и скрюченные пальцы почти доставали до огромного стеклянного окна. Но цепи, что сорвались с его губ, глубоко впивались в кожу, оплетая его за ноги и руки, изо всех сил утягивая назад. Золотой взгляд буквально выжигал грешную «семью» внутри квартиры. Нужно быть идиотом, чтобы не понять, что два этих урода были грешниками и за что. Как минимум учитывая, что это были два обнажённых парня. Парочка с ужасом вжалась друг в друга, пытаясь рассмотреть во тьме за окном что-то кроме двух золотых, пылающих злобой прожекторов. Удивительно, но... то ли усталость, то ли цепи, то ли желание превратить весь город в труху — направили ненависть в нужное русло. И разум Адама немного прояснился. Точно. Так он не сможет вернуться к ней. Не сможет спросить... почему? ... И конечно же не сможет выжечь дотла весь блядский Рай. ... Он увидел себя в отражении. Серые крылья... скелеты крыльев дрожали, пытаясь восстановиться, а спутанные почерневшие волосы развевались в грозовом ветре. Его тело — совершенный эдемский сосуд, оплетённый узорами десятков адских звеньев, — отбрасывало на окна тень божественной, смертельной силы. Словно бешеное, разъярённое животное на цепи. Что ж... Каким бы ни был её ответ — она получит то, чего так желала. Она не лгала, когда просила его остаться. Она действительно этого хотела. Из всех людей Адам лучше всего умел определять ложь, в конце концов именно при нём её, блять, придумали. И Лют не лгала. Сука... Снова посмотрев в своё отражение, Адам тихо пробормотал: — Я вернусь, сучка. Посмотрим, так ли ты веришь в то, что, блядь, говоришь, когда я прожгу в этом ебаном мире дыру и приду за тобой. С трудом смахнув с себя цепи, Адам с отвращением посмотрел на грешных мразей за окном. Он должен был попробовать. В последний раз. Невероятным усилием воли Адам отлетел от окна, преодолевая безумную жажду мести, показал демонам рокерскую козочку и, так же внезапно, как появился, — он исчез. --- Адам ввалился в номер через то же разорванное окно. Судя по всему, за время его отсутствия никто не придал дырке в стене никакого значения. Первый человек рухнул на кровать и свернулся, поджимая ноги и оборачивая себя рваными крыльями, словно в кокон. Его трясло. Он устал. Устал бороться. Хуже всего было то, что ему приходилось бороться с собой. Его древний первозданный мозг не мог забывать. Но... несмотря на это, Адам каждые пять минут напоминал своему ноющему от обиды нутру, почему не может сравнять город с землёй. Почему не может вырвать позвоночник каждого грешника через их блядские жопы. На мгновение он сжался ещё сильнее, подавляя очередной приступ гнева. Когда-то… давным-давно… он мог позволить себе остановиться. У него было место, которое он называл домом. А рядом была она. Она видела его насквозь. Она умела его утешать. ... А затем... всё пошло так, как пошло. Например, его старший «сынок» решил проломить башку младшенькому. Так он лишился дома. А эта тварь... решила потрахаться с ебаной змеёй, после того как он пытался вытащить её из Ада ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ. ... Так он лишился последнего человека, которому, как ему казалось, он был нужен. ... А теперь… Теперь у него снова не было дома. Ха-ха-ха! А ведь не было даже места, в котором его бы, блять, ждали! Ни в каком из миров. Не было ни ангелов, ни людей, для которых он значил бы хоть что-то. И… её всё также не было. Ребро, которого у него уже давно не было, — снова предательски заныло. Запульсировало тупой, тянущей болью, заставляя его выгнуться и сесть. Адам тихо выругался, ткнув себя локтем в бок: — Блять, ну щас-то чё опять случилось, а? Он прищурился, пытаясь высмотреть очертания «ребра» под натянутой на мышцы кожей, и, ничего не разглядев, хрипло усмехнулся, спросив будто у самой фантомной боли: — Ха... ну хоть ты меня оставлять не собираешься, да, сука?… Затем глубоко вздохнул и расфокусировал взгляд куда-то за горизонт. Прикрыл глаза. … ~ ДА. Глаза Адама мгновенно распахнулись, зрачки сузились до хищных точек. Он обострил все органы чувств, мгновенно группируясь на полусогнутые ноги. «Что…?» Никого вокруг. Ничего. Он напряг нюх, зрение, обоняние так, как только мог. Как бы отвратительно ни было снова слышать и чувствовать абсолютно всё вокруг — ему было плевать. Он не мог уловить источника голоса. Вообще никак. Ничего, что говорило бы о том, что ему не показалось. Но он знал... знал, что, к сожалению, не может сойти с ума. Этого нововведения, «защитного механизма», попросту не было у Эдемского прототипа. Голос? Что это был за голос? Он звучал так, будто в комнате… и одновременно над его ухом. Адам был, блять, готов поклясться себе, как бы то ни было тупо, что даже почувствовал слабое дыхание мочкой уха. К сожалению, из всех сука вещей его осязание было просто отвратительно притупленным. Потому он не мог сказать наверняка. Но то, что он услышал? Голос точно был. Женский. Ласковый. Даже... блять, ну нет. Точно не её. Он просто много думал об этой стерве, и ему нахуй показалось. Адам резко распрямился и направился в ванную, фыркнув — словно пытаясь снять смятение сарказмом. «И плевать! Даже если я нашёл способ сойти, сука, с ума!» Адам вошёл в ванную, захлопывая дверь. У него есть план, и НИКАКИЕ галлюцинации не помешают довести его до ебучего конца... так или иначе. ... Забавно: либо это произошло только что, либо Адам только это заметил — в любом случае ребро, которого нет, перестало болеть... «БУДТО ЕГО И НЕ БЫЛО, ХА!» Адам ухмыльнулся своему чувству юмора даже в такой конченой ситуации. Затем выдохнул. Да... эта ебень определённо заставила его поднять свою жопу. Не так уж и плохо. Он смерил своё отражение в зеркале, с отвращением глядя на серые огарки крыльев. Те уже вовсю пытались регенерировать, но... Как же жалко это, сука, выглядело. Адам упёрся руками по обе стороны зеркала. Грязные волосы упали на глаза. Он перевёл взгляд на лицо. В ответ — из отражения на него смотрела жуткая, злая, почти звериная морда. Он стиснул зубы, и морда ответила ему тем же. А затем заговорил: — На земле — ты давно мертвец. — В раю — ты жнец. — В аду — ты и есть смерть. Он чуть подался ближе, взгляд отражения стал пронзительнее. — Твоё тело было создано идеальным. Что-что, а творить Батя умеет охуенно. Венец эволюции, который ангелы потребовали сделать хуже... слабее. Он ненадолго замолчал. Затем продолжил: — Зачем идеальному творению что-то ещё? Зачем идеальному творению идиотский показатель статуса, которому он не принадлежит? Зачем тебе что-то не созданное из праха? Что-то, что всё это время кормило твою ебаную иллюзию свободы? ... Что-то, что делает тебя хрупким? Отражение молчаливо смотрело в ответ, холодным золотым взглядом, словно ожидая того, что грядёт. — Зачем тебе то, что делает тебя похожим на этих ебаных лицемерных ангелов? Последнее слово он будто сплюнул. Как бы Адаму ни хотелось сделать то, что он собирался, он колебался. Столько лет, проведённых с этим «даром». Даром, который показал, как он бесполезен ещё в сражении... в бойне при Отеле. Нет. Это дерьмище для сраных сентиментальных лохов. Адам резко закинул руки за спину, ухватился за основания крыльев — за живые суставы, которые действительно что-то чувствовали, в отличие от остального, закалённого тысячами лет сражений тела. Их было больно даже трогать... Он поморщился. «Фу, блядь.» — Человек — абсолютный хищник, — прошипел Адам. — Благодаря мне. А потому… Он резко потянул. Начал выворачивать. Обожжённая райская кожа порвалась, мышцы захрустели, золотая кровь заструилась по спине. Гримаса боли едва шевельнула уголок губ, он даже не отвёл взгляд от глаз своего отражения. «Не смей корчиться, тварь. Терпи. Это блядство для сраных педиков.» Затем продолжил, удерживая голос ровным, несмотря на то, что нервы в крыльях не умели адаптироваться и он чувствовал всё как в первый раз: — Абсолютному хищнику не нужны крылья. Он потянул, разрывая связки и надрывая надкостницу, отчего его лицо всё-таки дрогнуло, но Адам, рыкнув, продолжал: — Абсолютному хищнику не нужен рай. Он дёрнул сильнее, кость захрустела. — И уж точно абсолютному хищнику не нужен его… сраный… лицемерный… ОТЕЦ. С последним словом он рванул, раздрабливая кости в прах и вырывая суставы из своей спины. Два огромных, рваных, архангельских крыла — дрожащие, слабеющие в конвульсиях, уже мёртвые — оказались в его напряжённых руках. Адам рухнул на одно колено, рыча от сдерживаемой адской боли, не позволяя себе издать больше ни звука. Изо всех сил он закусил губу, не позволяя себе даже перестать смотреть в отражение. Не позволяя себе зажмуриться. Золотая кровь хлестала из спины, била двумя фонтанами, струясь по полу светящимися ручьями. Единственный оставшийся признак его безгрешности. Единственное, что ещё связывало его с Небесами. Когда боль стала потихоньку утихать, Адам наконец сложился пополам и уткнулся лбом в холодный пол. Боль прожигала спину, плечи, грудь. Он оторвал часть себя. Ту часть, что наравне с нимбом отличала его от ёбаных демонов. Что связывала его с судьбой, которая никогда не была его. И даже так — часть, которая ему нахрен не нужна. ... Под утихающую боль - усталости удалось подкрасться незаметно. Она накрыла Первого человека, нежно утаскивая его в свои объятия. Адам завалился на бок в луже собственной, растекающейся, золотой крови и, впервые за двенадцать долгих дней… заснул.