Последний вдох Первого из людей

Адам открыл глаза и какое-то время просто смотрел перед собой, не двигаясь. Перед ним стояло дерево. Да… «это» дерево. Вполне обыкновенное, разве что сероватая кора уходила в мягкий спиральный узор, а узкие вытянутые листья отливали малахитом. Первый человек выпрямился так резко, что сердце казалось застучало в висках. За деревом сидела великолепная дева. Великолепная… Ева. Её очертания были едва различимыми, словно тень от древа скрывала её от почти полностью освещённой поляны. Но он знал. Он узнал бы её даже если бы остался лишь силуэт, лишь аромат или звук. Это…было больно, но слишком привычно и предсказуемо. Потому Адам просто сплюнул на землю и огляделся. Эдем. И тем не менее… Не его Эдем. Точнее…ненормальный Эдем. Сон мог врать, мог искажать лица, события, здравые смыслы, но он не умел уничтожать целостность мира. Например не мог представить рощу без звуков — без шёпота листвы, без дыхания травы, без жизни, которая звучит, даже если не замечать её нарочно. А здесь… Было так тихо… Адам невольно поёжился и прикрыл глаза. Странный сон. Если прислушаться, то мир словно исчез, оставив только ветер — шелеста травы тоже не было, хотя казалось, что он ощущает именно её кончиками пальцев. Зато, со временем, на этом безмятежном фоне удалось уловить отчётливое потрескивание коры единственного древа - звук, который царствовал в этом месте, и оттого становился почти невыносимым. Адам открыл глаза. Ебать какой странный сон. Сон.? Должен быть сон. Эдема не существовало уже очень, очень давно. Куда дольше чем слово «давно» появилось в древнейшем из языков. К тому же какой это Эдем без перезвона тысячи тварей, птиц и растений. Мда-аа-а… Адам посмотрел на себя. Обнажённая натура первых дней. Забавно, что тогда он был слишком молод чтобы стыдиться, а теперь слишком стар. Тем не менее тело не было прежним: тысячи шрамов, выступающие рёбра, явно ощутимая борода, спутанные длинные волосы. Он не вернулся в старую оболочку. В отличие от неё. Ева сидела за деревом и совсем не обращала на него внимания, но Первый человек явно чувствовал, что за ним наблюдают. Вернее наблюдали ещё до того как он открыл глаза. Он уже собирался сделать шаг в сторону, но скрип дерева заставил его обернуться. Та же картина. Адам прищурился вглядываясь в смутные очертания бывшей супруги. — Оно того стоит? — внезапно спросила Ева. Адам замер. Какие слова она хочет услышать? Что он раскаивается? ОН блять?! Что он считает ВСЁ это дерьмище нормальным? Что он, блядь, подставит вторую щёку?! — Нет, — сказала она мягко, с томной грустной теплотой в голосе, словно слышала его мысли. А затем продолжила: — Не считаешь. Затем её силуэт слегка шевельнулся — «Ева» улыбнулась. — Ну? — продолжила она. — Оно того стоит? Адам зашипел в ответ, будто выдыхая кислоту, собрав в горле столько злобы, сколько мог. Затем едко выплюнул: — Да. На секунду воцарилась тишина. От ожидания очередных оправданий и обвинений Первый человек злорадно ухмыльнулся, собираясь хмыкнуть и уйти на все четыре стороны: — Всё хорошо, — внезапно ответила Ева. У него перехватило дыхание — не от самих слов нет. Просто в них не было лжи. Зато была искренность. Забота. Понимание. Всё, чем была его жена при жизни. Всё, чего она лишилась в день его смерти. Ева повернула голову, и Адам увидел её улыбку: тёплую, мягкую… немного грустную но такую… родную. Такой спокойной он не видел её с самого Эдема. Адам сам не понял как затаил дыхание. Как стих скрип даже самого древа. Он так давно не видел как она улыбается, что изо все сил игнорировал что-то выползающее из её левой глазницы. Нечто смоляное, угольно-чёрное, на самом краю восприятия. Затем Первый человек хмыкнул, и безрадостно ухмыльнулся позволяя чёрным отросткам поглотить его сон. Адам дёрнулся и открыл глаза. Сраное кровавое свечение адского неба пробивалось через шторы, отчего его глаза совсем не чувствовали будто их коснулся отдых. Спина тянула и болела, вся липкая от засохшей золотой крови — фантомные остатки крыльев словно сгорали снова и снова. Это было почти терпимо. Регенерация уже работала — кожа затянулась, оставляя неровные рубцы. Первый человек попытался встать и тут же согнулся пополам. Грудь свело так, что он попросту не смог распрямиться. Пытаясь хоть как-то облегчить эту боль Адам решил помянуть добрым словом всё хорошее на белом свете сквозь зубы, попутно сжимая грудную клетку. Место ребра, из которого когда-то соткали Еву — жгло невыносимо, будто в лёгкое вгоняли раскалённые штыри. Н-да-а-а легче видимо не собралось становиться от слова совсем. Будь его воля он бы выдрал это ребро к херам…да только было бы что выдирать. Нужно было придумать что-то ещё… Адам, до хруста сжимая подоконник и прочую мебель вставшую на пути к ванной — перевалился в душ и врубил ледяную воду. Холод тут же ударил по раскалённой коже, по лихорадочному телу. Наконец, спустя всего четверть часа грудь отошла достаточно чтобы он мог относительно спокойно выдохнуть. Адам мельком посмотрел на грязные крылья, неаккуратно устилающие плитку, и откинулся на край чугунного ложа позволяя воде доделать своё дело. Даа… Перспектива таращиться в потолок и терять время была не лучшей, но если подобная херня случится на поле боя, пока он будет толкать ебейшую речь — от стыда не отмоется за несколько веков. Спустя два часа Адам вышел, используя своё мертвое оперение в качестве коврика. А затем закинул крылья в ванную вытерев ноги о наименее грязные участки. Чтож… Его глаза обежали комнату и остановились на чёрном пакете в предвкушении. Распаковывать вещи, что помогло выбрать ему это демоническое отродье было тем ещё удовольствием. Без иронии. До сих пор он откладывал его как десерт. — Новый день, новый сука «Я» — проговорил Адам ухмыляясь первой достанной вещи, которой оказалась чёрная толстовка с бордовой буквой «А» Одеваясь он не мог не вспоминать предыдущие дни: Одетта. Грешница, садистка, лицемерная мразь… Ну…в каком-то смысле. Забавно, что сейчас он ощущал к ней куда меньше отвращения чем ко всей этой райской «делегации». Почему? Может потому что она из кожи вон лезла чтобы быть к нему эм… Как бы блять сказать чтобы не запачкать слово «доброй» отношением с греховной мразью. Хм… Ладно похуй. Впрочем, как бы Адаму не хотелось чтобы она делала всё из страха и благоговения перед ним — это было нихера не так. И это… Это заставляло его почти жалеть о том что он свернул ей хребет. Всё таки она не плевала ему в лицо. И если даже дрожала от ужаса — всё равно было в её глазах что-то искреннее. Помимо страха, разумеется. Редкость, блядь, в его положении. Одетта… Вот нужно Тебе было при жизни быть такой тварью а? … Ну и похер. В угрюмых раздумьях он быстро оделся в свой новый неоспоримо мега-мужицкий комплект: чёрная кожанка без рукавов с шипами на плечах, короткое тёмное худи с огромной красной буквой А и глубоким капюшоном, чёрные джинсы, чёрные берцы, серые носки, и — разумеется — серые трусы AC/DC, которые он схватил потому что, очевидно: «слишком круто чтобы пройти мимо и вообще кто увидел и не надел тот сдохнет». Натянув наконец кожанку Адам разгладил шипастые плечи, вернулся в ванную, встал посреди высохших золотистых разводов и посмотрел в зеркало. Реакция не заставила себя ждать: — Еееебать… — протянул он, приствистнув. Впервые за долгое время рука сама потянулась показать отражению рокерскую козу. — Я блять Первый человек, сучки, — хрипло выдал он. — Я, блять, Адам. Он хищно ухмыльнулся. — И я пиздец как ебуч. Хотелось добавить чего-то ещё но «Рокер» снова обратил внимание на крылья. И медленно многозначительно ухмыльнулся. — Не могу понять, я выгляжу как какой-то гомик или как Элвис земля ему пухом. — Задумчиво спросил себя Адам, разглядывая свой обновлённый вид в треснувшем зеркале — прикрепляя очередной пучок собственных, посеревших перьев на лацкан кожаной безрукавки. Степлер щёлкал с каким-то хищным удовлетворением: *щёлк* — и ещё одно ангельское перо превращалось в часть его яркого, наглого, пышного воротника, будто он собственноручно шил себе трон из былой святости. Степлер он, разумеется, стянул в магазине канцтоваров — где закупил себе бритву, охуенно-красные очки и ящик пива по акции. Первому человеку показалось до жути забавным, насколько естественно здесь продавались пиво к ручкам, пиво к ластикам, порножурналы и пара стволов. Ад, отец его… Не прибавить не убавить. — Н-дааа… как же я всё-таки ахуенен, ха! — выдохнул он, любуясь, до жути довольный своей работой. Жаль только, что нельзя выступать под своим именем. В конце концов любому сюрпризу нужно время. Хмм… Вряд ли грешники настолько ебуче-мозговыкупленные долбоёбы, чтобы не срастить его ебало и имя «Адам» с ангелом, которого все считали давно разъёбанным в ноль. Разумеется чудесным спасением ситуации мог быть его шлем. Мало кто знал, как он выглядит на самом деле, ведь будучи генералом ангельского воинства он не снимал своей кровавой короны. Ну…теперь и вовсе никто его не узнает: длинные спутанные локоны, чернющие мешки под глазами, бледное исхудалое лицо, волосы — чёрнее вороного крыла. Адский воздух пропитал не только крылья — он пропитал его всего, прожёг, перекроил. Неудивительно что Предательница выглядела как серая блять мышь после нескольких лет тут. Впрочем всё на руку, скучать по своему буквально богоподобному ебалу он не будет. По той же самой причине. Ухмыляясь до ушей, с ослепительным, хищным оскалом, Адам расправил воротник, распушив многострадальное оперение, и встал в рокерскую позу перед отражением, словно хуярит по струнам на своей райской сцене. О, блять, да. Вот оно. Худи, короткая настолько, что нижняя часть живота оставалась открытой (оказалось дело было не в лишнем весе, оно реально нихера не закрывает живот), подчеркивала его сухой, жёсткий, усыпанный созвездиями шрамов — торс. Чуть ли не содомия визуальная, но Адам искренне считал, что имеет полное право: после тысячи лет в ебаной, бесформенной, святой робе — пусть мир откусит хоть кусочек от его запретного плода. Его это заебало официально. Клацнув берцами по засохшему кровавому ковру, он развернулся и вышел. Вышел, чтобы наконец расправиться с тем, с кем хотел расправиться уже который час — главным кошмаром во всей его жизни, олицетворением всего самого удачного во всём Аду, истинным Корнем Зла… С этим ебаным ГОРЕ-ГИТАРИСТОМ из бара, БЛЯТЬ. Сука как у него самого ещё уши не вытекли?! Адам шагнул в коридор, и, задержавшись на секунду, поднял взгляд из-под глубокой тени капюшона. Затем щёлкнул оправой очков, доставая их из кармана и надёл их под чёрную гриву — золотые, пронзительные глаза вспыхнули над плоскими алыми линзами очков. Что-то привлекло внимание его расфокусированных зрачков: В конце коридора окно выхватывало из алого мрака небесную сферу, нависающую высоко над адской геенной. Так насмешливо. В ушах снова начало стучать, но Адам не придал этому значения. Он лишь самодовольно ухмыльнулся в ответ: — Посмотрим, кто будет смеяться последним… сука. И пошёл вниз, в клуб — продолжая перебирать в голове сотню способов выпотрошить этого недоучку его собственной, блядской, дребезжащей, криво настроенной гитарой. Лакрисса стояла в одной нижней половине кружевного белья, натянуто мило приветствуя новых посетителей. Выпивка в клубе-гостинице была дерьмовая, музыка — ещё хуже, поэтому владелец заведения — имп с мозгами размера ещё меньше, чем его крошечные яйца, сказал ей: *“свети прелестями клиентам, детка, свети ими так, как Солнце в твоей короткой ничтожной жизни»*. Холодок бодро бил по коже — не от стыда конечно… какой там стыд после месяца таких унижений — от сквозняка. Но и выбора у неё особо не было. Лакрисса пыталась очаровывать хоть кого-нибудь своей улыбкой или осипшим от усталости голосом, чтобы отвлечь их от пожирания глазами собственной натуры. Нет не то, чтобы Лакриссе не нравилось внимание — и мужское, и иногда даже женское — но когда это происходит сотый раз за день, каждый день за последние месяцы? И всё только потому, что ты стоишь за стойкой, как выброшенный манекен для дешёвого порножурнала… ну… тоска. Ебаный свет. Когда-то при жизни она занималась искусством, рисовала этих позёров нудистов за охуенные деньги. А теперь? Стоит на сквозняке за гроши и щебечет с каждой мерзкой тварью, что заползёт внутрь, словно безмозглая дура. Иронично… Ладно, хоть домогались сегодня всего раз эм...пятнадцать? Шестнадцать? — Она грустно ухмыльнулась про себя, облизнув пересохшие от застывшей улыбки губы. Впрочем бывали редкие моменты, когда среди буквально адской скуки можно было поржать над посетителями. В отличие от многих её знакомых — она хотя бы осталась со своей душой и могла думать что угодно про этих уродов улыбаясь им в лицо. Ох уж эта библейская «свобода блять воли». Вот например, этот постоянный клиент с рылом свиньи: Да, что ни раз он лезет её лапать, даже если припёрся с очередной проституткой и воняет просто невозможно (даже относительно этой помойки), но Лакрисса искренне пытается не заржать в голосину каждый раз когда это животное спотыкается об собственное копыто, падает на жирный пятак и издаёт им звук резиновой игрушки. Но это ещё не самое смешное — иногда он прилипает и несколько минут пытается оторвать свою жирную морду от пола вереща как… как свинья резаная! Аххахахаха! Впрочем сегодня этого хряка не видно. Зато сегодня утром пришёл какой-то придурок в балахоне из наброшенного на голову платка и простыни. Лакрисса чуть не прыснула прикинув сходство с абажурной офисной лампой. Но несмотря на свой придурошный вид — он даже не стал её разглядывать. Зато холодно обросил взглядом, словно осуждая. (*Ах ты, мудак! *). Даже почти обидно стало, что он настолько обделил её вниманием… Гомик, наверное. Ну… конечно любые обиды были заглажены в момент, когда он сунул ей в ладонь в пять раз больше стоимости одной ночи. И учитывая, что любых клиентов Лакрисса привыкла относить к конкретным типажам — она сразу решила, что этот не из преимущественного множества бедных отбросов, а просто богатенький психопат, который разбрасывается деньгами как мусором. Приятный типаж. Эхх… До конца её смены ещё четыре сраных часа. Ещё четыре часа терпеть этот долбаный озноб и натирать ноги… Сеанс жалости к себе был внезапно прерван. Среди завываний какафонии (а музыкой это можно было назвать только под очень сильными веществами) вдруг раздался грузный, размеренный, СЛИШКОМ уверенный стук шагов по лестнице. И потом появился Он: Сначала два хищных золотых прожектора впились в неё с уже знакомым холодком из теней лестничного проёма. Лакрисса узнала этот взгляд сразу: похоже ходячая лампочка в простыне соизволила наконец покинуть свои покои… Ох… Мужчина, разодетый как какой-то рокер плавно предстал перед ней в полный рост, закрывая от тусклого света потолочной лампы своим силуэтом. Свою насмешку Лакриссе пришлось нервно сглотнуть: Широкоплечий, жёсткий, подтянутый мужчина нависал над ней через стойку администрации. Мешковатая одежда откровенно говоря хреново скрывала фигуру как у сраного зверя, даже у стриптезёров в клубах куда круче подобного ей не приходилось видеть такой фигуры. Да и чего врать, Лакрисса имела жуткую слабость к прессам, особенно когда им светят прямо в лицо. А у этого шпалы он вообще был как выточенный. Разодетый как металлист, с пронзающим взглядом поверх бардовых прямоугольных очков, всем своим надменным расслабленным видом он жутко напоминал сутенёра. Разве что… все сутенёры обычно были ещё теми уродами как внешне, так и внутри. … Ну может кроме Валентино, тот был уродом только внутри, зато пятикратно и ему точно было бы нехер делать в подобной забегаловке. Может тогда модель? Но нахера модели заходить в такой засраный кабак, ещё и с такими мертвяческими кругами под глазами будто он не спал лет десять. Но самое интересное — у него не было ни одной демонической черты. Кроме, может быть, глаз. За всё время прибывания Лакриссы в аду — этот номер больше всего напомнил ей человека. А потом она заметила ряды острых, слишком острых зубов в хищной улыбке, которой он её одарил. Ну… видимо, не только глаза. — Привет, сл… Начала она своё щебетливое приветствие, но мужчина подтянул её к себе за талию одной рукой, словно пушинку, и впился в неё долгим, влажным поцелуем, перехватывая дыхание, и даруя потрескавшимся губам необходимую влагу. Всё это время он продолжал гипнотизировать её глаза протяжным золотистым взором — наблюдая, изучая, почти исследуя её реакцию. Потом отстранился. Перехватил её руку, когда она уже собиралась врезать ему пощёчину — и вложил туда смятую простыню. — Прикройся, сучка. — А! О… Ты… вы… Но он уже отпустил её и пошёл дальше, проигнорировав всё возмущение. Лакрисса осталась стоять в полном ступоре. Из всех домогательств сегодня — это, пожалуй, было самым жестоким. Но…наверное не самым отвратительным. Он хотя бы умел целоваться. Реально умел. И был не стрёмной вонючей свиньёй. И прикрыл её…в конце концов. И… Она внезапно поняла, что начинает краснеть и действительно укутываться в простыню. Сука…ну и кто теперь лампа в простыне, а? М-да-а если подумать что ты уже на дне и глубже некуда, не забывай что дно можно пробить и опуститься ещё ниже. Какой же ёбаный стыд. Ну… простыня хотя бы пахла охуенно, да она была вся пыльная, но после работы в этом «заведении» этот кусок ткани казался самым чистым к чему она прикасалась за последние пару недель. От неё отдавало запахом дубовой коры, мускусом и чем-то таким…знакомым. Как будто…как будто запахом земли. Причем не адского грунта нет, напротив — запах совершенно не был серным. Последний раз она чувствовала этот запах где-то полвека назад? Когда была ещё жива. Это был запах настоящей земли. Лакрисса поймала себя на мысли, что укуталась в простынь какого-то рандомного мужика с головой. Да-а… приехали. Если ещё и босс увидит её прикрытой — ей полный пиздец. Хотя впрочем… Она итак тут стоит уже херову гору времени. Может себе позволить погреться ещё пару минут. --- ЭЙ. УЁБКИ! Расположившиеся в основной зале притона демоны, что ещё не захлебнулись собственной блевотой, или не отрубились в забвенную алкогольную кому — обернулись к входу почти одновременно. Даже стриптизёрши прекратили лениво вертеться на своих шестах — в конце концов они обожали бессмысленные мордобои и прочие возможности съебаться пораньше. «Игравшие» на сцене музыканты прекратили своё адское скрежетание, будто чувствовали что речь пойдет о них. — Да-да, ты, хуесос однорогий! Кто ещё-то?! Золотоглазый мужчина сверлил взглядом щуплого долговязого демона с расстроенной гитарой, попутно тыча в его сторону пальцем: — Отпусти из заложников эту сексуальную малышку и СЪЕБИ со сцены, пока твой пердёж не вызвал очередное кровоизлияние в уши, понял урод?! Мужчина приблизился, сравнявшись взглядом с бегающими глазками грешника-гитариста (несмотря на то, что тот был на сцене), а затем хищно, с явными нотками раздражения, оскалился, демонстрируя ряд заточенных острых клыков. Ну а демон… Демон разревелся. И, спрыгнув со сцены — выбежал. Зал погряз в тишине. А незнакомец, если честно на секунду просто охуел. После чего взорвался резким гоготом, бросая вслед грешнику: — ХА-ХАХАХА! Металл, сука, не терпит подобной хуйни! ВА-ЛИ-ИИИ, СУЧКААА! Конечно какое-то обблеванное существо приподняло свою хлеборезку со стола чтобы промямлить: — В-оо-ойк-бшето мне нра-ви-ИК-лос. Отчего его башку, вместе со столом, закономерно пригвоздил шипованный ботинок, пробив череп демону и вколачивая его в пол. Тело даже не дёрнулось. Новоприбывший же мужчина в кожанке с ярко-красной буквой А на груди лишь зыркнул на других участников «группы», золотистым взглядом поверх рубиновых линз, пригвоздив их к сцене. Затем, хмыкнув, поднялся на помост. Схватил гитару. Провёл по грифу пальцами. И, аж заурчав от удовольствия, тихо буркнул про себя: — Охх, блять… я щас реально кончу, как я по этому скучал сука. Затем неспешно настроил струны на слух, пробно пробежался пальцами по струнам, позволяя звуку постепенно превратиться в чистейшую мелодию. Зал ждал. Глаза жирного ударника и подсоса на клавесине нервно бегали под потеющими бровями. Затем «Рокер» докрутил последний винт, и медленно вздохнул прикрыв глаза. Затем начал быстро перебирать пальцами, мнгновенно возвращая гитаре достоинство, продолжая настройку прямо во время внезапной неаккуратной игры. Однако…звонкая мелодия становилась более дерзкой и всё мелодичнее и мелодичнее звучала, пока гитара сливалась со своим новым правомерным владельцем. Даже зал стал выглядеть менее напряжённо, словно не слышал сколько-нибудь адекватной мелодии последнюю вечность. Вдруг он остановился, прерывая свой рок-н-ролл, не дав ему явить себя. Зал затих. Рокер просидел так минуту. В зале начали возникать возмущённые возгласы, на что Он лишь грузно выдохнул и опалил публику снисходительными софитами глаз, открывая их вновь. А затем лишь бросил через плечо с назревающей злорадной ухмылкой: — Чтож… поспевайте, мудачьё. И резко оскалился, развернувшись в зал: — ЭТААА ПЕСНЯ, БЛЯТЬ, ПОСВЯЩАЕТСЯ НАШЕЙ ЛЮБИИИМОЙ ПРИНЦЕЕЕЕСЕ… АДААААААА! Толпа заворчала. Он нарочито злобно пртянул последнее слово, вслушиваясь в недовольное улюлюканье. Как и ожидалось — упоминание туповатый принцессы бесило всех. Рокер удовлетворённо хмыкнул: — Последний хит моего кумира, знаете ли! Посвящён прямо её наивной роже, тупой суки! Зал завёлся, с удовольствием ведясь на провокацию. В этот раз грешные твари одобрительно закивали и начали выкрикивать не самые лучшие комментарии в сторону принцессы Шарлотты. Кто-то вышел, кто-то проснулся и с интересом смотрел на сцену, кто-то лежал с вколоченной в пол башкой и не двигался. Лакрисса с интересом смотрела из-за ширмы в зал клуба. Этот незнакомец становился всё интереснее и интереснее. … Почувствовав, что остальная часть группы нетерпеливо начинает наигрывать что-то похожее на бит — гитарист поднял свой инструмент и с гоготом ударил по струнам...