Scared of my own image

      Утренний свет мягко, но настойчиво коснулся лица Джисона. Он проснулся не резко, а медленно, словно выныривая из глубокой и беспокойной воды. Его глаза аккуратно распахнулись, фокусируясь на знакомом потолке, который поначалу слегка расплывался.       Первым, что он ощутил, было лёгкое головокружение — не сильное, но достаточно ощутимое, чтобы мир вокруг немного качнулся, а голова ощущалась чуть более пустой или гулкой, чем обычно. Каждая мышца, казалось, отзывалась какой-то странной и ноющей болью, будто тело раскатывали скалкой.       Бля, надеюсь, я не заболеваю… — подумал Хан.        Он лежал так несколько мгновений, позволяя неприятным ощущениям осесть. Одеяло, которым Джисон был заботливо накрыт, было тёплым и уютным, и покидать его совсем не хотелось. Однако Хан не обнаружил поблизости Минхо, поэтому, хоть и с недовольством и диким нежеланием шевелиться, было принято решение встать. В комнате было тихо, даже слишком, лишь где-то на кухне слышалось какое-то шуршание и копошение.       Волоча ноги, Джисон двинулся в сторону кухни. Каждый шаг давался с небольшой ленью, но проснувшийся интерес к звукам с кухни тянул его вперёд. По мере приближения шорохи, едва-едва уловимые до этого, стали отчетливее. Тихий звон посуды, плеск воды — они становились громче, обретая ритм и намекая на чьё-то присутствие.       Хан остановился в проёме, прислонившись к косяку, и медленно перевёл взгляд на источник звуков.       Комната была залита голубым, почти серым и невидимым светом из-за пасмурной погоды, отчего Джисон почувствовал, как его тело постепенно расслабляется. Такая погода вводила его в душевное равновесие, и мир хотелось уничтожить чуточку меньше. Спиной к нему вовсю хлопотал Минхо, и его фигура сосредоточенно склонилась над раковиной, руки ловко двигались, что-то отмывая под несильной струей воды.        Вещь, за которую тут же зацепился Джисон — светленький фартук на Минхо, аккуратно завязанный сзади бантиком. Он сидел на нём так естественно, будто всегда там был, контрастируя с обычно строгим или стильным образом Минхо. Джисон тихо ухмыльнулся.       Сосредоточенный на своей утренней кухонной рутине, Минхо выглядел совершенно иначе, чем обычно. Он был без идеальной укладки, без тщательно подобранной одежды, но выглядел от этого не менее привлекательно. Что-то в нём сейчас было, что-то такое, что всё ещё заставляло рассматривать Минхо с ног до головы. Его плечи были расслаблены, движения плавные и уверенные. В каждом его жесте, в наклоне головы, когда он что-то внимательно рассматривал или мыл, чувствовалось такое спокойствие и... какой-то домашний уют.       Минхо излучал такую умиротворённость и заботу, что сердце Джисона невольно сжалось и пропустило удар. Он выглядел так по-домашнему и родному, будто являясь самим воплощением тепла и комфорта. Какое-то тихое, неожиданное, но глубокое восхищение полностью вытеснило остатки утренней усталости, наполняя Джисона чувством глубокой привязанности. Он просто стоял и смотрел, позволяя этому моменту укорениться в памяти.       — Ой, белка, доброе утро, — завидев Джисона, Минхо выключил воду, стряхнул с рук влагу и развернулся к другу. — Выспался? Как себя чувствуешь? Как рана?       Этот внезапный поток внимания и многочисленных вопросов, исходящий от Минхо, застал Джисона врасплох. Его щёки, обычно бледные по утрам, вдруг залились лёгким румянцем. Джисон почувствовал, как внутри что-то сжалось, а такое нежданное чувство как смущение начало закрадываться на подкорку и бежать по венам.       — Да, эм.. да, всё нормально, — пробормотал Хан, опуская взгляд. Ему почему-то стало неловко от такого пристального внимания, особенно после того, как он несколько секунд назад буквально в открытую пялился на Минхо. — А рана — ерунда. Почти даже не беспокоит.       Блять, да что со мной? Похоже, я правда заболел… — подумал Джисон, забегав глазами по кухне.       — Тогда я спокоен, — улыбнулся Минхо и подошёл к плите, выключая её. — Ты как раз вовремя проснулся, я приготовил нам поесть.       Хан чувствовал витающий в воздухе аромат чего-то насыщенного, но при этом удивительно лёгкого — не тяжелого и приторного, а свежего и одновременно глубокого. В нём чувствовалась приятная пряность, но такая, что не била в нос, а нежно обволакивала, вызывая непрошеное урчание в животе.       — Ты ночью часто чихал, поэтому я решил встать пораньше и приготовить бульон с овощами, чтобы ты согрелся, — Минхо осторожно разлил содержимое кастрюльки по мискам и поставил на стол.        В Джисоне что-то щёлкнуло.       Его взгляд резко сфокусировался на лице Минхо, застыв в немом, но глубоком потрясении. В глазах отразилось странное, невысказанное изумление, словно привычный мир на мгновение потерял свои очертания, и перед ним возникла совершенно новая, необъяснимая картина. Забота друг о друге — сама собой разумеющаяся вещь, которая присутствует в каждой дружбе, вот только впервые Джисон ощущает что-то подобное, А Минхо, несвойственно для себя, впервые ведёт себя так. Ну, или Джисону это кажется.        Он силился постичь источник этой неожиданной, столь личной заботы, не находя привычных объяснений в их повседневности.       И пока он безуспешно боролся с нахлынувшим недоумением, его тело предательски выдавало истинные чувства: волна тепла, а затем и жара, разлилась по щекам, окрашивая их в густой, обжигающий румянец. Этот неконтролируемый огонь на лице был красноречивее любых слов, говоря о смущении, растерянности и, возможно, о чём-то ещё, что Хан так отчаянно пытался познать.       — Эй, у тебя что, правда жар? — Джисон настолько погрузился в свои размышления, что не заметил подошедшего Минхо, который обеспокоено приложил ладонь ко лбу Хана.         Казалось, сам воздух вокруг них наэлектризовался, а тонкая грань между их лицами, разделенными лишь тонкой преградой ладони Минхо, стала в сто раз ощутимее. Вся та невысказанная растерянность от заботы, только что тлевшая в глубине души, теперь разгорелась ярким, угрожающим пламенем, намереваясь вырваться наружу, обнажить то, что Джисон не смел даже назвать.        Почему это прикосновение было таким... таким? Хан сжимал челюсти, пытаясь подавить внезапно подступившее волнение, не дать ему захватить себя.       Я точно заболел, — пришёл к выводу Джисон и глубоко вздохнул.       — Нет, всё нормально. Давай есть. — Хан отстранился и медленно подошёл к столу, усаживаясь за него.       Минхо заботливо подал другу столовые приборы и уселся напротив. Каждый неспешно подносил ложку ко рту, и в этой священной тишине, казалось, разносился лишь стук о керамику да лёгкое глотание.       Хан чувствовал, как недавний шторм, бушевавший внутри него, постепенно стихал. Горячий, обволакивающий бульон разливался по телу теплом, смывая остатки тревоги и тяжелых мыслей. Голубоватый свет от окна будто ласково гладил его плечи, и глаза Джисона, ещё недавно полные беспокойства, теперь смотрели на миску с невиданным умиротворением.        Лёгкая улыбка вдруг тронула лицо Хана, что не укрылось он взгляда Минхо.       — Ты чего? — спросил он, замерев с ложкой у рта.       — Да так, — Джисон помотал головой. — Очень вкусно. Спасибо.       Минхо ярко, почти по-детски улыбнулся, демонстрируя морщинки у глаз, явно довольный тем, что его шедевр кулинарии пришёлся по вкусу.        — Кстати, профессор отправил нам задание, — начал Минхо, после чего прочитал недоумение во взгляде Джисона. — Мы ведь сегодня пропустили пару по истории, а на ней, оказывается, была практическая работа, — Хан обречённо застонал, откидывая голову. — Так вот, нам вдвоём нужно будет проанализировать один исторический источник до следующей пары.       — Приплыли, — всё ещё ворчал Джисон. — Лучше бы пошли в университет…       — Тебе нужен был отдых, — Минхо, поднявшись с места, подошёл к другу, взял его посуду и зашагал к раковине. — Да ладно тебе, вдвоём будет не так тоскливо. Ещё и продуктивно!        — Серьёзно, у меня так-то ещё смена сегодня днём!       — Значит не будем терять времени! — Минхо, сполоснув тарелки и приборы, подскочил к Джисону, схватил его запястье и выдернул из-за стола под его вопли.  ***       — Я устал, — Джисон плаксиво выдохнул, надулся и лёг щекой на стол, вытянув руки.        Минхо проигнорировал театральный стон Джисона, который распластался на столе, словно жертва интеллектуального насилия. Прошло уже около двух часов с тех пор, как они сели работать над анализом исторического источника — фрагмента древней хроники, описывающей дворцовый заговор.       Работа шла в режиме синхронного, но молчаливого сотворчества, ставшего привычным для их странного тандема. Минхо, как более методичный и структурированный, взял на себя первый абзац — введение и описание контекста. Его пальцы чётко, без лишних движений, выстукивали на клавиатуре сухие, академичные фразы, расставляя даты и имена.       Джисон, притворившийся мёртвым на столе, внезапно ожил, когда Минхо отодвинул ноутбук. Он перехватил клавиатуру, а его поза изменилась с измученной на сосредоточенную. Ну, по крайней мере, Джисон постарался. Хан отвечал за интерпретацию и эмоциональную составляющую. Там, где Минхо писал о "политической нестабильности", Джисон добавлял: "…что нашло отражение в параноидальной атмосфере двора, где каждый жест мог быть истолкован как предательство". Его часть текста была живой, наполненной догадками и психологическими портретами персонажей хроники. Он проникал в мотивы, которые Минхо лишь сухо констатировал.        Спасибо маниакальным, фантастическим и другим книжкам очень интересного характера, которые Хан в себя впитал.        Они работали в ритме маятника. Минхо — абзац с фактами и цитатами. Джисон — абзац с анализом и выводами. Они почти не разговаривали. Только негромкий стук клавиш, иногда прерываемый тихим цоканьем языка Минхо, когда он правил слишком «пёстрые» обороты Джисона, или вздохом Хана, когда он не мог найти подходящего слова для описания коварства визиря.       — Вот, — Джисон резко оттолкнул ноутбук, потирая глаза. — Раздел "Мотивы и последствия" готов. Твоя очередь, зануда, проверять фактологию.       Минхо улыбнулся, взял ноутбук и, прежде чем начать читать, протянул руку и взъерошил волосы Джисона.       — Ладно, белка, отдохни, ты и так много сделал. Дальше я сам. Немного осталось.       Джисон облегчённо выдохнул и снова распластался на столе, ладонь бессильно свисла с края, губы чуть приоткрылись — мир на пару минут стал странно лёгким. Время растянулось: шум холодильника с кухни, тихое тиканье часов и редкое цоканье клавиш казались приглушёнными, как будто он слушал их через плотную вату. Глаза, притуплённые усталостью, медленно и почти невольно скользнули к Минхо.        Профиль друга под мягким домашним светом выглядел совершенно иначе, чем в походных сумерках или холодных коридорах университета: кожа приобрела тёплый тон, тени ласково подчёркивали изгиб носа и чуть приподнятые скулы, ресницы отбрасывали тонкие тёмные стрелки на щёку. Джисон вдруг заметил, как аккуратно очерчена линия подбородка, как мимолётно дрожит губа, когда Минхо сосредоточенно перечитывает текст, как подсвечиваются его глубокие глаза из-за отражения экрана ноутбука. Волосы друга, немного пушистые на висках, светились, словно уцелевшие солнечные блики, а шея казалась тонкой и открытой, будто фарфоровой, которую Минхо переодически легонько разминал.       Внутри что‑то упало — не громко, не сильно, но отчётливо: странное и нежное осознание, которое Джисон предпочитал не формулировать. Он ловил себя на том, что задерживает взгляд дольше, чем это удобно, как будто выискивая подтверждение собственной внезапной растущей непривычности. Сердце забилось чуть быстрее, лёгкое тепло расползлось по плечам, в горле появилось едва заметное смущение, а по животу прокатилось щекочущее покалывание.       Взгляд постепенно становился внимательнее, он замечал даже то, что раньше проходил мимо — крошечную родинку у мочки уха, тонкую линию вен на запястье, манеру, с которой Минхо подрагивал пальцем, когда думает.        Он еле заметно улыбнулся — тихо, почти для себя, не желая прерывать домашнюю рутину или думать о чём-то другом. Похоже, Джисон и вправду очень устал, раз он позволил себе просто смотреть, глубже вдыхая и слыша, как Минхо что‑то тихо пробормотал — возможно, комментарий об анализе, возможно, вовсе пустяк. В этой тишине профиль друга казался ему одновременно и знакомым, и неожиданно прекрасным, и Джисон на миг принял это открытие, не спеша решать, что с ним делать дальше.       Минхо, наконец, закрыл крышку ноутбука с лёгким щелчком. Откинувшись на спинку стула, он потянулся, вытягивая руки вверх и зевая, словно освобождаясь от накопившейся усталости.       — Ну, готово. Белка, можно собираться на смену, — Минхо резко придвинулся к Джисону и щёлкнул того по носу. — Глаза-то не устали пялиться на меня?       Голос Минхо звучал мягко и игриво, без малейшей тени злобы. Он начал тихо смеяться, не замечая ничего такого в своей остроумной шутке. Джисон почувствовал, как его щёки запылали, а сердце забилось быстрее от смущения — он осознал, что Минхо заметил, как он всё это время пялился на него.        Пока Хан пытался справиться с разразившимися стыдом и неловкостью, смех Минхо только усиливал его смущение.       — Придурок! Я не пялился, идиот! Не льсти себе! — Джисон раздражённо стал набрасываться и размахивать ладошками, желая отвесить Минхо хорошего подзатыльника.        Пиздабол, Джисон, — промелькнуло в голове Хана, что только подстегнуло нарастающую злость.       Минхо продолжал смеяться, уклоняясь от ударов Джисона, которые в основном были не с целью убить друга. Каждый его смешок звучал как издёвка, и это только разжигало внутренний конфликт Джисона. Он чувствовал, как внутри него нарастает буря эмоций: злость, смущение и непонимание.       Хан не понимал, почему он так реагирует, в то время как его рука снова пыталась достать Минхо. Это ведь всего лишь шутка, ничего серьезного. Всего лишь тупая, совсем не смешная, бесячая и ужасная шутка. Минхо просто дразнит, как и всегда. Но чем больше Хан пытался успокоиться, тем сильнее разгоралось его раздражение.        Ты что творишь, Джисон? — задумался вдруг Хан, наблюдая за тем, как Минхо продолжает веселиться. — Ты только усугубляешь ситуацию. Над твоей реакцией на такую шутку можно задуматься… Бля.       За своими размышлениями Джисон не заметил, как Минхо вдруг резко схватил запястья Джисона, неожиданно и сильно.        — Попался!       Хан почувствовал, как его тело мгновенно отозвалось на этот импульс, и не успел он опомниться, как Минхо уже подорвался с места, утягивая его за собой.       — Эй, отпусти! Тупые у тебя шутки! — ворчал Джисон, пытаясь вырваться из цепкой хватки друга.       — Это ты слишком нежная, принцесса, — Минхо вновь подначил Хана, не ослабляя захват.       Они кружились в тесном пространстве гостиной в этой по-детски глупой схватке, руки и плечи то и дело сталкивались, а звук смеха смешивался с ворчанием и возгласами. Минхо удавалось ловко уворачиваться от попыток Джисона его достать, что раззадоривало негодование друга. В какой-то момент Минхо сделал широкий шаг, пытаясь увести Джисона в сторону, но случайно запнулся об его выставленную ногу. Неожиданно потеряв равновесие, он рухнул прямо на Хана, успев лишь упереть руки по обе стороны головы друга, чтобы не придавить его окончательно.       Внезапно вокруг словно опустилась зыбкая, почти осязаемая тишина — такое ощущение, будто весь мир замер, перестав дышать и издавать хоть малейший звук. В этом безмолвии внутри Джисона вспыхнуло острое смущение, которое быстро набрало силу и превратилось в жар, будто пламя тихо разгорелось под кожей. Его дыхание стало учащённым, сердце гулко застучало в висках, и казалось, что вся кровь устремилась вверх к его лицу. Ну, или не только вверх.       Горячее, едва заметное дыхание друга легонько касалось кожи на его шее, вызывая мурашки и едва уловимые дрожи. Грань между их лицами стала настолько тонкой, что едва различимая дистанция будто растворялась в пространстве — эти едва заметные сантиметры словно тянулись и исчезали одновременно, создавая ощущение близости и хрупкой границы.        — Ой, белка, прости…       Голос Минхо порядком понизился, томно и с хрипцой доносясь до барабанных перепонок Джисона и отзываясь дрожью, что сейчас тот мысленно жестоко проклял.        Щекочущий жар, словно живое существо, пробежался по всему телу. Он начинался где-то в груди, разливаясь волнами тепла до живота, и постепенно волной спускался ниже, где опасно скапливался в тревожном ожидании. Это ощущение было знакомым, но неожиданным и нежеланным, что заставляло сердце биться в бешеном ритме.       — Поднимайся, — Минхо вдруг подскочил на ноги, отряхиваясь, и протянул руку лежащему и, кажется, недышащему другу.       Полежав на полу ещё пару мгновений, Джисон ухватился за протянутую руку Минхо и поднялся на ноги. Его сердце всё ещё колотилось в груди, а в голове царил полный хаос.        — Ты не ударился? — побеспокоился Минхо, склонив перед лицом Джисона голову.       Слишком близко.       — Нет, я… Всё в порядке. Я сейчас.       Хан старался выглядеть непринуждённо. Правда старался. Но он пулей отступил в ванную, стараясь скрыть смущение, которое накрыло его с головой.       Закрыв за собой дверь, Джисон опёрся о стену и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить учащённое дыхание. В зеркале он увидел своё отражение — слегка покрасневшие щёки и глаза, будто застеленные пеленой и полные эмоций, которые он не мог понять. Он чувствовал, как жар всё ещё бурлит внутри, отзываясь лёгкой щекоткой.        — Блять, да что со мной, — прошептал он, глядя на себя. Мысли роились, будто растревоженный улей, и он не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Джисон не знал, как объяснить свою реакцию, что только добавляло ему беспокойства.       Он сделал шаг к умывальнику — холодная вода обожгла его лицо, словно пробуждая от смятения.       Вода остудила его пылающие щёки, и он бы с облегчением вздохнул, но покалывание и непрошеная теснота внизу живота заставили встревожиться сильнее и вспомнить весь благой мат.       Какого чёрта?!        Джисон стоял, чувствуя, как внутри него разгорается тихая, но непреодолимая буря. Мысли рвались в разные стороны, словно в жестоком противостоянии.       Это же Минхо… Твой лучший друг… О чём ты вообще думаешь?!       Сердце и тело не слушали его запретов. Они жаждали чего-то иного, неуловимого, вызывающего сейчас невыносимую тревогу, но желающего срочного решения.       Хан ощущал, как обострённая чувствительность разрастается, словно пульсирующая волна, которую невозможно остановить или унять. Растерянность вплеталась в разум, который пытался найти логичный выход.       Он глубоко вдохнул, прижимаясь к холодной стене, пытаясь вернуть себе контроль, но уже знал: эти эмоции сильнее, они уже захватили его целиком, и единственное, что оставалось — смириться и принять неизбежное.       Рука, словно живущая свою собственную жизнь, медленно и невольно потянулась вниз. В этот момент пространство вокруг начало растворяться, становясь расплывчатым и туманным, будто время замедлило свой ход и реальность потеряла чёткость.        — Блять, — рвано выдохнул Джисон.       Глаза закрылись, не желая лицезреть внешнее пространство, позволяя мозгу временно отключиться. Губы приоткрылись, и учащённое дыхание теперь свободно просачивалось, делаясь всё более неровным, ломая ритм и наполняя тело напряжением.        Внутри так и сидела непрекращающаяся тревожность — тонкая, но настойчивая, не дающая полностью расслабиться. Это ощущение было одновременно знаком и предостережением: желание, смешанное со страхом, переплеталось с волнением.        Темп стал быстрее, сбивчивее, а дыхание — ещё более рваным. Тело и разум всё ещё будто не находили покоя и баланса, хоть рука и оставалась в этом невольном движении.       Хан чётко ощущал, как ходит по грани между контролем и потерей.       Он знает, что уже ничего не контролирует.       Больно закусив губу, Джисон сорвался на хаотичный и совсем сбитый ритм, наконец, слегка сжимая руку и задерживая дыхание, видя перед собой пляшущие, взрывающиеся кляксы.        Он резко выдохнул, выравнивая дыхание, и почувствовал накатившую трезвость вперемешку с усталостью.        Пиздец, — сделал вывод Хан, больше не сопротивляясь тревожным мыслям. Он только что сам всё подтвердил.        Наскоро прибравшись и плеснув в лицо ледяной водой из крана, Джисон упёрся руками в раковину, смотря на своё отражение. Вода капала с чёлки, ударяясь о керамику, и Хан слушал её размеренные удары, почему-то теперь совершенно не желая выходить из ванной.