Джин Ман и Хонда

Всё началось не сразу. Не с удара молнии, а с тихого, настойчивого тепла, которое разливалось по груди, пока я не понял, что уже горю. Сначала я просто его увидел. Все на плацу были серыми, а Джин Ман - нет. Он стоял у стены ангара, и в его позе была такая уверенная, почти ленивая сила, что на него было невозможно не смотреть. Чон Джин Ман не кричал, как другие инструкторы, но его тихий, немного хриплый голос слышали все. Я ловил каждый его взгляд, даже если он был направлен не на меня, и почему-то замирал. Потом пришло уважение. На вербовке он говорил со мной не как с бракованным, не как с инвалидом. Джин Ман видел во мне… возможность. Оружие. Он сказал, что мое молчание - это щит. Никто в жизни не говорил со мной так, будто моя главная черта - это дар, а не проклятие. В тот момент в кабинете я почувствовал не просто симпатию, а щемящую благодарность и желание быть тем, кем он меня видит. А потом… потом была та драка. Когда он появился как буря. Я видел, как пелена бешенства заволокла его обычно спокойные глаза. Джин Ман бил этих ублюдков не как инструктор, наводя порядок, а как зверь, защищающий своего детеныша. И когда он с тревогой посмотрел на меня, оценивая мои повреждения, во мне что-то перевернулось. Я почувствовал не просто безопасность рядом с ним. Я почувствовал влечение. А когда он обрабатывал мои синяки, осторожно касаясь своими сильными пальцами, на меня накатило желание, резкое, физическое, сжимающее низ живота. Мне захотелось, чтобы эти руки касались меня не только для лечения. Каких невероятных усилий мне стоило не выдать себя в тот момент! После этого наши тренировки стали для меня одновременно раем и адом. Каждое его случайное прикосновение при отработке приема обжигало. Я ловил мимолетные тени улыбок в уголках его губ и хранил их в памяти как сокровища. Я засыпал и просыпался с образом его спины, его рук, его взгляда. Контролировать себя становилось все сложнее. Мое тело предавало меня, реагируя на его близость предательским возбуждением, которое я с трудом прятал под одеждой. Когда пришел приказ от “Вавилона”, и Джин Ман спросил меня, не хочу ли я передумать, я просто показал ему, что мое сердце должно быть всегда рядом с ним. На турнире я не думал о боли, а думал только об одном - не подвести его. Не опозорить того, кто вложил в меня столько сил. Когда мы сошлись в финале, и я увидел его перед собой, мое сердце колотилось не от страха, а от того, что он так близко. А потом… потом я поймал его взгляд и не смог отвести свой. Я забыл обо всех. И этот идиотский, полный обожания взгляд, наверняка заметил Кан. До сих пор горю от стыда. Что, если из-за моей слабости Джин Мана начнут считать ненадежным? Что, если его репутация пострадает из-за меня? А сегодня … сегодня вечером я окончательно сорвался. После спарринга, когда его разгоряченная кожа касалась моей, а запах его пота сводил с ума, я потерял остатки контроля. В душевой было душно и влажно, пар застилал стены, превращая мир в мутное, зыбкое пространство. Я прислонился лбом к прохладному кафелю, пытаясь остыть, но жар шел изнутри. Тело еще помнило каждое прикосновение. Где его ладонь легла на мое предплечье, корректируя удар. Где его бедро на долю секунды прижалось к моему в борьбе за позицию. Каждая точка контакта пылала на моей коже, как клеймо. Руки дрожали. От усталости, от адреналина, от этого невыносимого, тлеющего внутри напряжения. Я сжал пальцы, пытаясь взять себя в руки, но они предательски скользнули вниз, по мокрому животу. Мысль пронеслась, быстрая и постыдная: “Остановись. Он может войти”. Но она утонула в волне воспоминаний. Я закрыл глаза, и он снова был передо мной. Не начальник, не наставник. Мужчина. Сильный, властный. Я представил, что это не моя рука, а его. Твердая, уверенная. Та самая, что сегодня с такой легкостью сковывала мои движения. Мое дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, беззвучные всхлипы. Я укусил себя за губу, чтобы не издать ни звука, но в голове стоял лишь гул, и в этом гуле - только он. Пальцы сильнее сомкнулись вокруг члена, и по спине пробежала судорога. Стыд прожигал меня изнутри, как кислота. Я делаю это здесь, думая о нем. Это было осквернение, предательство его доверия. Но остановиться было уже невозможно, это было сильнее меня. Я вспомнил его взгляд во время боя - сосредоточенный, острый, видящий меня насквозь. Вспомнил, как его мускулы играли под мокрой майкой. Представил, как эти руки не бьют, а касаются. Не сковывают, а удерживают. Пульсация нарастала, горячая и неумолимая. Ноги подкосились, и я едва удержался, упершись второй рукой в стену. Голова кружилась. Во рту стоял соленый привкус крови от прикушенной губы. И тогда его имя вырвалось наружу -беззвучный, отчаянный выдох, исказивший губы. "Джин Ман..." Волна накатила внезапно, смывая все - и стыд, и страх, и мысли. Тело выгнулось в немом крике, судорожно дергаясь в такт пульсациям, таким острым, что было почти больно. Потом наступила пустота. Физическая разрядка, за которой тут же хлынуло леденящее душу осознание. Я стоял, тяжело дыша, опираясь о стену, пока ледяная вода стекала по моей спине. Слабость и опустошение. Эйфория сменилась похмельем. Когда Джин Ман зашел в душевую, я пытался не смотреть на него, горя от стыда. Он стоял там, в паре метров, и его взгляд… был знающим. Джин Ман смотрел на меня, и я видел, что он все понял. Абсолютно все. Ужас сковал меня так, что я не мог пошевелиться. Это конец. Сейчас он вышвырнет меня с базы с позором. Или того хуже. Я ждал приговора. И он его вынес. Тихо и четко. Правила “Вавилона”, предупреждение о слабостях. И вот Джин Ман поворачивается ко мне, и я готов услышать логичное: “Никому не доверяй. И уж тем более мне”. Но он сказал другое. “...Доверять можно только мне. Потому что я… доверяю тебе”. Сначала слова не доходили. А когда дошли, во мне что-то надломилось. Джин Ман знал самую постыдную правду обо мне, видел меня насквозь в самый грязный момент - и не оттолкнул. Он не сказал, что мои чувства правильны, он сказал, что они опасны, но он же и стал моим укрытием от этой опасности. В тот момент, стоя под ледяной водой, я понял: я не просто влюблен в этого человека, я готов на все, чтобы оставаться в тени его доверия, даже если это доверие - единственное, что я смогу от него получить. Я знаю, что это опасно. Знаю, что должен скрывать свои чувства. Но я не могу вырвать его из себя. Он поселился во мне слишком глубоко. И эта тайная, запретная любовь стала моей главной слабостью… и моей самой главной силой. Потому что ради него я готов стать лучше. Сильнее. Идеальным оружием в его руках.