Джин Ман и Хонда

Мир сузился до точки. До Кана. Его широко раскрытых глаз, в которых читался уже не расчет, а животный ужас. Я не видел ни начальника базы, ни его охранников. Не слышал криков. Я видел только нож, торчащий из тела Джин Мана, и человека, который его туда вогнал. Я не бросился на него с яростью, что была у Джин Мана. Моя была холоднее, тверже, как его собственные уроки. Кан инстинктивно отшатнулся, подняв руки, но было поздно. Я сделал короткий, резкий выпад, совсем как на тренировках. Мой клинок вошел ему в основание горла точно и беззвучно. Он даже не вскрикнул, лишь захрипел, удивленно глядя на меня, прежде чем рухнуть на пол. Я выдернул нож и повернулся. Мои глаза нашли Кима, который пытался подняться. В его взгляде не было угрозы, только паника. Это не имело значения, он был частью этого. Я сделал два шага и, не меняя выражения лица, всадил нож ему в сердце. Чисто и эффективно, как меня учили. Потом мой взгляд упал на Мага. Он полз, пытаясь убраться. Моя рука сжала окровавленную рукоять крепче. Я двинулся к нему. И тут чья-то рука легла мне на плечо. Слабая, дрожащая, но ее прикосновение было как удар током. - Стой. Его голос был тихим, хриплым выдохом, но для меня он прозвучал громче любого крика. Я замер, обернулся. Джин Ман стоял, пошатываясь, его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на меня, и в его глазах не было одобрения или осуждения. Было лишь усталое понимание и... просьба. Остановись. Потом его взгляд помутнел, колени подкосились, и он рухнул на пол, как подкошенный дуб. Крик, который не смог вырваться из моей груди, застрял в горле комом. Я бросился к нему, отшвырнув нож. Ен Хан что-то кричал, охранники бросились к другим, но для меня ничего уже не существовало. Следующие дни слились в одно сплошное, мучительное ожидание. Я сидел у его койки в лазарете базы, не в силах заставить себя уйти. Врачи сказали, что нож вошел сбоку и повредил кишку, но чудом не задел крупные артерии. Джин Ман выживет. Но он все не приходил в себя. Я часами смотрел на его лицо - бледное, осунувшееся, с темными тенями под глазами. Я слушал его дыхание -то ровное под действием лекарств, то сбивчивое, когда его мучил жар. В бреду он бормотал отрывочные фразы. Иногда это были команды. Иногда - мое имя. И каждый раз, когда он произносил его, что-то сжималось у меня внутри. Я винил себя. Это я был его слабостью. Это из-за меня Кан смог его ранить. Я должен был быть лучше, быстрее, должен был заметить подкрадывающуюся угрозу. Я не плакал, просто сидел. Держал его руку, ощущая под пальцами слабый пульс, и мысленно повторял одно: “Вернись. Вернись ко мне”. Я вспоминал его в душе -сильного, уязвимого, отдающегося мне. Вспоминал его объятия в отеле. Его поцелуй. И теперь это счастье казалось таким хрупким, таким дорогим, что дух захватывало от страха его потерять. Иногда, когда боль становилась невыносимой, он стонал и пытался повернуться. Я вскакивал, поправлял подушку, клал прохладную ткань ему на лоб. Мои пальцы, способные так легко отнимать жизни, теперь дрожали, прикасаясь к его коже, боясь причинить боль. Я не спал, лишь изредка забывался короткой дремотой, положив голову на край его матраса, чтобы проснуться от малейшего его движения. И в эти долгие часы я дал себе новый обет. Я поклялся защищать его не только от пуль и ножей. Но и от его собственного самопожертвования. Больше никогда никто не смел причинять ему боль. Никто. Даже я. А еще я ждал. Ждал, когда его глаза, эти стальные зеркала его души, снова откроются и увидят меня. Чтобы он понял: пока я дышу, я - его щит. Его тень, его опора. Навсегда.