Джин Ман и Хонда

Неделя пролетела в тумане боли, лекарственного забытья и коротких моментов ясности, которые он всегда тратил на одно и то же - уговоры. -Иди спать. На кровать, -его голос был хриплым от долгого молчания, но твердым. Джин Ман смотрел на Хонду, который, как и все предыдущие ночи, устроился в кресле у его койки, подложив под голову скомканную куртку. - Это приказ. Хонда лишь покачал головой, его упрямство читалось в каждой линии напряженного тела. В этот момент дверь в палату открылась, пропуская массивную фигуру Ен Хана. -Как наш ценный пациент? -его голос прозвучал слишком громко для тихого лазарета. Он окинул взглядом Джин Мана, прикованного к капельнице, и Хонду, стоявшего на посту. - Врачи рапорт доложили: кишечник зашили, перитонит остановили. Но сам понимаешь, сейчас ты как стеклянный. Джин Ман молча сглотнул, чувствуя, как по телу разливается знакомая горечь от осознания собственной слабости. -Так вот, - Ли сложил руки на животе. -Больничный тебе на полгода. Неоплачиваемый, разумеется. Медпомощь - это и так подарок с небес. - Он бросил взгляд на Хонду. -Повезло, что сиделку искать не надо. Верная уже при деле. Джин Ман ощутил, как по щекам заливается краска. Быть обузой - это било больнее любого ножа. -Через два месяца, - продолжал Шериф, - когда сможешь сидеть и шевелить руками, начнете работать. Тебе - аналитика, отчеты по старым операциям. А твоему молчуну... -он усмехнулся. -Оформим на него фирмочку. Будет получать “запчасти для бытовой техники” и собирать их в оружие. Хорошая трудотерапия. Квартиру предоставим. Не роскошную, но с двумя спальнями. С этими словами он развернулся и ушел, оставив их в гробовой тишине. Переезд в небольшую, безликую квартиру на окраине города был похож на странный сон. Джин Ман передвигался медленно, словно склеенный из хрусталя, каждый шаг отзывался тянущей болью в прооперированных мышцах. Он ненавидел каждую секунду этого. Ненавидел свою беспомощность, когда ему приходилось опираться на Хонду, чтобы дойти до туалета. Ненавидел необходимость просить подать стакан воды. Но в этом аду была одна странная, тихая отрада- его Хонда. Он никогда не спрашивал, он просто делал. Подкладывал подушку, прежде чем Джин Ман успевал понять, что ему неудобно. Ставил на тумбочку стакан с водой и обезболивающее за час до того, как боль должна была обостриться. Его присутствие было не навязчивым, а... предугадывающим. Он научился читать его боль по малейшему изменению дыхания, по напряжению в уголках губ. Их мир сузился до четырех стен. Дни текли медленно, наполненные тишиной, прерываемой лишь щелчком включения чайника или шелестом страниц, которые Джин Ман пытался читать. Физическая близость, едва успев расцвести в отеле, теперь была ограничена врачебными запретами. Любое резкое движение, давление на живот - было под строжайшим табу. Но это рождало другую близость. Более тихую, более глубокую. Иногда, когда Джин Ман лежал с закрытыми глазами, пытаясь усмирить боль силой воли, он чувствовал, как по его руке скользят пальцы Хонды. Не требуя ничего. Просто касаясь. Напоминая: “Я здесь”. Или Хонда садился на край его кровати и просто смотрел на него, и в его глазах не было ни капли жалости - только спокойная, всепоглощающая преданность и любовь. И Джин Ман, к своему собственному удивлению, позволял этому взгляду согревать себя. Как-то раз Хонда принес ему чай, и их пальцы соприкоснулись на кружке. Джин Ман не отдернул руку. Он позволил им остаться там на секунду дольше, чем нужно. Потом поднял взгляд и встретился с глазами Хонды. И в ответ на безмолвный вопрос в них, он медленно, давая время отпрянуть, потянулся и коснулся его губ своими. Это был не страстный поцелуй, каким он был в душе. Это было тихое, нежное обещание. -Когда-нибудь... - хрипло прошептал он, отрываясь, -...я снова смогу тебя обнять. Как следует. Хонда кивнул, и в его глазах вспыхнул такой свет, что Джин Ман впервые за все эти недели почувствовал не боль и не злость, а нечто, очень похожее на надежду. Он ненавидел эту беспомощность, но эта беспомощность подарила ему то, чего никогда не было в его жизни - чувство дома. И человека, который этот дом олицетворял.