Алый лед ее души / ТОМ 1

Я взяла телефон, но звонок тут же сбросился. Это было странно. Мать всегда названивала и орала первой, если была не в духе, и обычно потом ещё и перезванивала по сто — двести раз, сыпля угрозами. А сейчас... сбросила. Я посмотрела на экран. «Мать». Две буквы, которые могли означать что угодно: от истерики до молчаливой угрозы. Хм... Может, что-то случилось? Мысль мелькнула и тут же испарилась, оставив после себя липкий, нехороший осадок. Не страх. Предчувствие. Хотя... Какое, в сущности, дело мне до этого? Да, она моя мать, но... Я ведь не её опекун. И всё же, она как никак звонит либо по делу, либо без дела. Ей становится скучно, но перезвонить ей все-таки нужно. Не перезвонить было нельзя. Она бы восприняла это как вызов. Как войну. А воевать с ней у меня не было сил. Собравшись с духом, я набрала номер. Гудки. Они были не обычными. Каждый — тягучий, металлический, как будто звонил не телефон, а колокол где-то в пустом подвале. Раз. Два. Три. Я считала их, чувствуя, как ладони становятся влажными. Она брала трубку не сразу. Она ждала. Заставляла ждать. Это был её первый, немой укол. Спустя минуту гулких гудков трубку подняла женщина. Не сразу заговорила. Сначала послышался ровный, неглубокий вдох. Она слушала. Проверяла, дышу ли я. Боюсь ли. Её голос, когда он наконец прозвучал, был томным, глухим, но оттого ещё более неприятным для ушей. Не крик. Шёпот, нарочито спокойный, пропитанный холодным презрением. Он будто выжигал Настю изнутри, не оставляя ожогов, только тлен. Та чуть скривилась, но не положила трубку. Ей стало до жути интересно, чего же хотела мать, но начинать диалог первой она не спешила. Молчание было её единственным оружием. Хлипким, но оружием. Настя побрела на кухню, прижав телефон к плечу, и слушая этот гулкий голос. Она щёлкнула чайником. Звук был громким, почти вызывающим в этой тишине. Она сделала это нарочно. Чтобы показать, что занята. Что у неё есть своя жизнь. Жалкая, детская попытка защиты. На другом конце провода сидела немолодая женщина. Диалог она начала не с хрипотцы, а с... тишины. Потом — мягкий, почти ласковый вздох. — Ну что, Анастасия, мать должна первой звонить? Чтобы ты вспомнила, что она у тебя вообще есть? Или ты со своими идиотскими коньками про семью забыла? Пауза. Она ждала ответа. Настя стиснула зубы. — Всё ясно с тобой, — голос матери стал чуть резче, но всё ещё ровным, будто она констатировала факт. — Че я звонила-то... кхм. У меня к тебе замечательное предложение. У меня подруга работает директором в медицинском институте, и... Она произнесла это так, будто сообщала о выигрыше в лотерею. Сладко. Ядовито. — Мам, нет, — голос Насти прозвучал тише, чем она хотела. Он сломался на первом слове. — Я уже сказала, что не пойду в медицинский. Тишина в трубке стала гуще. Потом Наталья Михайловна начала говорить, но уже не громче. Голос её стал ровным, гладким, как лезвие. — Тебя никто не спрашивал, хочешь ты или нет. Это не дискуссия, Настя. Это информирование. Я уже договорилась с ней. Ты пойдёшь в медицинский, потому что я так сказала. И это не обсуждается. Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Либо ты несешь документы и мы идем поступать, либо я подаю на тебя в суд на то что ты недееспособна. И ты ничего не докажешь, потому что я собрала видеодоказательства, что ты невменяема. Маленькие клипы. Твой крик в ту ночь, когда выгнали. Твои слёзы в коридоре. Твой... «несчастный случай» на улице. Всё есть. Я специально это делала, чтобы не было подобных ситуаций. Я тебя жду и... Настя, опешив, снова перебила, её голос сорвался в визг: — Погоди, что? Я же вменяемая! С чего ты вообще брала видео? Я веду себя нормально! И тем более... — НЕ ПЕРЕБИВАЙ МАТЬ! Голос не взревел. Он взрезал тишину. Резкий, холодный, как удар ножом. Настя дёрнулась, телефон едва не выскользнул из потных пальцев. Она замерла, прислушиваясь к собственному бешеному сердцебиению, которое, казалось, было слышно в трубку. — У меня свои методы и есть знакомые, — продолжила мать, снова вернувшись к тому же леденящему спокойствию. — Но тебя это уже не касается. Ты будешь врачом, и точка. Мне кристаллически плевать на твой лепет про эти идиотские коньки! Ты получишь нормальную профессию. Жизнь, которую я для тебя выбрала. Прекрасную, чистую, правильную жизнь. А всё остальное... всё остальное — болезнь. И болезни нужно лечить. Или изолировать. Ты поняла меня, Анастасия? Последняя фраза не была вопросом. Это был диагноз. И приговор. Сброс. Тишина после этого была не просто отсутствием звука. Она была вещью в себе. Тяжёлой, липкой, заполняющей собой всё пространство кухни, проникающей в лёгкие вместо воздуха. Минута тяжёлого, звенящего молчания. Воздух в комнате стал густым и вязким, как сироп, он давил на виски, выжимая последние капли спокойствия. Дышать было нечем. Слова матери не просто обидели. Они встроились в тело, как осколки стекла. «Невменяемая». «Суд». «Видеодоказательства». Каждое — отдельный укол под рёбра. Я, словно лунатик, побрела к балкону, оставив на столе чашку с чаем, от которого ещё поднимался хрупкий, бесполезный пар. Чайник выключился с тихим щелчком. Звук был таким жалким, таким ничтожным на фоне того, что только что произошло со мной. Но этот щелчок был единственной реальной вещью в комнате. Всё остальное — кровь, алые ручьи в памяти, бледность, обморок — казалось наигранным, фальшивым дешёвым спектаклем, который я смотрела в главной роли. Мне нужно было что-то другое. Простое. Материальное. Неопровержимое физическое доказательство того, что моя боль реальна. Что моё тело ещё способно чувствовать что-то, кроме этой душащей, ватной апатии, которая заполнила всё изнутри. Я вернулась к столу. Чайник стоял, слегка остывая. Я прикоснулась к пластиковому корпусу — ещё горячо. Пальцы сами потянулись к ручке, приоткрыли крышку. Пар ударил мне в лицо сплошной, влажной стеной. Горячие капли заструились по носу и щекам, вырисовывая на коже горячую, морщинистую гримасу. Я не отстранилась. Вдохнула этот влажный жар глубоко в лёгкие. Взгляд утонул в бурлящей, белесой воде, а в голове воцарилась оглушительная, почти благословенная тишина. Лишь навязчивый белый шум где-то в висках и знакомая до тошноты тяжесть, каменный ком под рёбрами. Мысли остановились. Остался только чистый, неоспоримый инстинкт. Я не думала. Я действовала. Взяла чайник за ручку, почувствовав жар через пластик. Медленно, с почти ритуальной точностью, опрокинула его на себя, на голую кожу между воротником толстовки и грудью. Сначала — ничего. Лишь мгновение пустоты и лёгкого, обманчивого тепла. А потом накатила белая, ослепительная, абсолютная волна боли. Глухой, сдавленный стон вырвался из горла, застрял в сжатых зубах. Крикнуть я не смогла. Только стояла, застыв, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, наблюдая, как кожа на руке и груди мгновенно алеет, покрывается глянцевыми, вздувающими пузырями. Боль была огненной, прожигающей, невыносимой. И чистой. Идеально чистой. Именно такой, какой мне и хотелось. Ноги подкосились. Я медленно сползла на пол, прислонившись спиной к холодной, липкой от конденсата стенке. Слёз не было — лишь прерывистое, свистящее дыхание и жар, пожирающий изнутри, слой за слоем. Я смотрела на обожжённую кожу, на эти вздувшиеся волдыри, и впервые за долгое время внутренняя пустота отступила. Её вытеснило, заполнило собой всё пространство души всепоглощающее физическое страдание. Теперь мою боль можно было увидеть. К ней можно было прикоснуться. Она была настоящей. И в этом заключался какой-то извращённый, ужасающий покой. «Придётся купить тональный крем. Много.» Мелькнула резкая, почти абсурдная мысль, как искра на чёрной воде. «Иначе в команде долго не продержаться. Заметят же. Однако если нам не запишут плавание, то тогда мне конец. Но это маловероятно...» Я резко оборвала внутренний монолог. Голова загудела сильнее. Лучше не думать. Совсем. Сейчас главное... А что сейчас главное? Перестать дрожать? Встать? Помазать чем-то ожог, который уже начинало ломить глухой, пульсирующей болью? И что в итоге делать дальше?.. Вопросы висели в воздухе, не находя ответов. Я встала, пошатываясь, и улеглась на тёплую, помятую кровать, накрывшись одеялом до подбородка. Глаза бездумно пялились в потолок, в трещину, которую я уже знала наизусть. Сон медленно накатывал, тяжёлый и липкий. Гладкая простыня убаюкивала при каждом невольном движении, но тревожные мысли, не дававшие покоя уже так долго, всё ещё кружились в сознании, словно назойливые, тяжёлые мошки у ночного фонаря — притягиваются к свету и жгутся. Лучше не думать. Совсем. Сейчас главное... А что сейчас главное? Перестать дрожать? Встать? Помазать чем-то ожог, который уже начинало ломить глухой, пульсирующей болью? И что в итоге делать дальше?.. Вопросы висели в воздухе, не находя ответов. Я встала, пошатываясь, и улеглась на тёплую, помятую кровать, накрывшись одеялом до подбородка. Глаза бездумно пялились в потолок, в трещину, которую я уже знала наизусть. Сон медленно накатывал, тяжёлый и липкий. Гладкая простыня убаюкивала при каждом невольном движении, но тревожные мысли, не дававшие покоя уже так долго, всё ещё кружились в сознании, словно назойливые, тяжёлые мошки у ночного фонаря — притягиваются к свету и жгутся. Я лежала на спине, глядя в потолок. Та самая трещина, что я разглядывала сотни раз, сейчас казалась другой. Глубже. Темнее. Она росла на глазах — нет, не на потолке. Во мне. Тело ещё помнило ожог. Кожа пульсировала горячей, злой болью, но это было даже хорошо. Это было моё. Единственное, что сейчас принадлежало только мне. Мысли ворочались тяжело, как камни. Мать. Суд. Видео. "Невменяемая". Слова въелись в кости, их не смыть, не соскрести. Они теперь часть меня. Ещё одна трещина. Веки тяжелели. Комната начала расплываться, углы поплыли, смешались с темнотой. Я не засыпала — я проваливалась. Вниз, в чёрную воду, где нет ни звуков, ни лиц, ни этих слов. Интересно, сны бывают у тех, кого уже нет? У тех, кого разобрали на части и залили бетоном? Или там только пустота? Я хотела эту пустоту. Прямо сейчас. Чтобы хоть на несколько часов перестать быть собой. Перестать чувствовать эту боль, этот страх, эту вязкую, липкую ясность того, что меня больше нет. Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота. Потом тишина. Потом — ничего.