set me free

Гул инженерного отсека напоминает урчание чьего-то огромного желудка, отдаваясь вибрацией в коленях. Горит только дежурный свет для экономии энергии, и полумрак окутывает его, успокаивая разгоряченный разум. Юнхо царапает пальцами по гладкой стене, подаваясь вперед, пока лбом не утыкается в низ живота Уена. Тот подрагивает от напряжения, не меньше, чем его член во рту Юнхо, уткнувшийся в небо, лежащий на языке приятной тяжестью. Юнхо лениво выгибает шею, расслабляя горло, бросает взгляд наверх и щипает Уена за бедро, побуждая его начать двигаться. Пальцы Уена застревают в его волосах, когда он медленно толкается вперед. Он смотрит на Юнхо почти скучающе, отстраненно, гладит его затылок кончиками пальцев, не отпуская, даже когда головка его члена надавливает на заднюю стенку горла Юнхо, и тот сжимается вокруг него, вздрагивая. Что-то в том, как нежно, но безжалостно одновременно Уен его держит, заставляет жар, вспыхивающий в висках, расползтись по всему телу. Возбуждение тихо отдается в животе, напоминая о себе, но не забирая себе его рассудок полностью. Уен тянет его голову назад, только для того, чтобы снова мягко податься вперед бедрами, глубоко и без спешки войти в его горло. Юнхо закрывает глаза, сосредотачиваясь не на картинке, а на ощущениях. Тепло волнами расходится везде, где их тела соприкасаются. Уен пользуется им так, как будто у них не десять минут до пересменки, а все время вселенной, но с ним Юнхо такое даже нравится. Так он чувствует все гораздо острее, не отвлекаясь на возбуждение, полностью остается в моменте. Немного ноют губы, растянутые над зубами, саднит основание языка, пульсируют напряженные от неудобной позы лопатки. До его течки остается меньше недели, и начинающее свербить внутри желание кому-то отдаться не уходит, даже если поддаться ему полностью и больше. Но пока в этом нет смысла, и Уен, как врач, знает об этом лучше других. Еще ему нравится доводить Юнхо до дрожи, поэтому он каждое движение растягивает и смакует, с каждым разом проталкивая свой член еще глубже, задерживается в его сжимающейся глотке, не отрывая своих длинных цепких пальцев от его волос. Юнхо сдается и стонет, когда Уен, тихо усмехнувшись, ведет ладонью вверх по его шее и останавливается над кадыком, надавливая пальцами и вжимая в себя его лицо одновременно так, что Юнхо кашлять начинает. Он больше не жалеет его, переходя на резкий, оглушающий ритм, дергает его голову назад и вперед. Он поднимает ногу, вжимая ее в пах Юнхо и позволяет ему об него тереться, опуская руку на его плечо, чтобы придержать для равновесия. Юнхо кажется, что он слышит знакомый свист открывающейся двери отсека, но Уен не останавливается, а у самого Юнхо уже все рациональное отказывает, и он может только елозить по ботинку Уена, сдавленным скулежом его член окатывая. Он течет так, что низ рабочего комбинезона уже весь изнутри мокрый, и кончает, едва почувствовав, как член Уена на его языке дергается. Юнхо втягивает щеки, не отпуская его, сосет, пока Уен не начинает тихо ругаться, оттягивая от себя его голову. Его сперма для Юнхо сейчас на вкус лучше, чем любая, самая диковинная сладость, и он сглатывает, жадно языком собирая остатки, попавшие на его губы. Он так и застывает, на коленях перед Уеном, облизываясь, как кот, когда понимает, что на них и правда падает свет из коридора. — Кто… — начинает говорить Юнхо, смотря на Уена снизу вверх, но ему приходится откашляться, чтобы к нему вернулся голос. — Кто там? — Минги, — тихо отвечает Уен, ероша его волосы. — Пришел раньше. Юнхо чувствует, как по его разгоряченному телу пробегает холодок, обычно съедающий внутри него любое непристойное желание, но в этот раз его вдобавок обдает волной нового жара, и он сжимает ноги вокруг ступни Уена, хватаясь ладонью за пояс его комбинезона. Он не может удержаться, дергая бедрами в судорожном темпе, догоняя второй смазанный оргазм так быстро, что даже осознать не успевает, что и перед кем он делает. Он оборачивается в последний момент, встречаясь взглядом с Минги, застывшим в проеме, и от этого и кончает, шумно выдыхая и лицом в ногу Уена утыкаясь, пытаясь отдышаться. Минги отворачивается, а потом делает шаг назад в коридор и нажимает на кнопку, закрывая дверь и оставляя их одних. Юнхо как ледяной водой окатывает, но он старается не показать этого, слезая с Уена и садясь к прохладной стене, привыкая к вновь возникшей ясности в голове. — Ты… — начинает говорить Уен, но осекается. Продолжает, подумав. — Тебе получше? — Да, спасибо, — отвечает Юнхо, убирая со лба прилипшие к нему волосы. — Седьмой генератор издает странные звуки, ты иди, я посмотрю. Уен кивает и застегивает комбинезон. Он не задает лишних вопросов, и Юнхо ему за это благодарен, особенно сейчас. Но — и он думает об этом, копаясь в проводах и патрубках — ему самому не помешало бы задать себе несколько вопросов. Например, то, что в этот раз кроме стыда от того, что Минги его таким увидел, его укололо изнутри злостью и раздражением и захотелось показать еще больше — это шло из головы или от одурманенного гормонами тела? То, что Минги, кажется, покраснел, втянул воздух сквозь губы — это правда было, или Юнхо это себе на эндорфинах надумал? Он машет Минги, закопавшемуся в логи его смены на главном пульте управления, когда заканчивает с работой и выходит из технического коридора обратно в основную часть отсека. Тот бросает ему сухое «доброй ночи», но даже не оборачивается, и так Юнхо и понимает, что злость ему совсем не почудилась. *** — Черт, — вырывается у Юнхо, когда Хонджун языком своим жмется к его соску через майку. Это грязный прием, и Хонджун об этом прекрасно знает. Ткань пропитывается его слюной, липнет, и по его чувствительным нервам это отдается наэлектризованным покалыванием. Хонджун надавливает языком, ведет вверх, оттягивая сосок, прежде чем прижать его к коже, и Юнхо разводит ноги сильнее, давится собственным дыханием. — Вау, — говорит Хонджун, поднимая на него глаза. Рядом с его ртом — темное мокрое пятно на белой майке, и это выглядит так грязно, что Юнхо закусывает губу, чтобы никаких звуков из него вырвалось. Он сидит на краю стола, спустив комбинезон с плеч, пока Хонджун стоит между его ног, лишь едва его касаясь. Остается всего несколько дней, и его накрывает уже гораздо чаще, и хорошо, что это не первый раз, и ему даже просить не приходится. Вот и сейчас они просто заканчивали завтракать (часа на четыре позже, чем должны были по графику, но они на станции уже год, и даже Уен не пытается больше заставить их нормально следить за питанием), и в какой-то момент Юнхо обдало жаром изнутри так сильно, что на лице расцвел румянец, и он скрестил ноги, бездумно сжимая бедра, чтобы хоть немного сбить возбуждение. Через пять минут он уже был здесь, с руками Хонджуна, стягивающими с него верхнюю половину комбинезона, его теплым телом напротив, его губами, скользящими по его шее, этим ужасным, тягучим шепотом, липнущим к коже. — Я тебя таким еще ни разу не помню, — тихо говорит Хонджун, кончиком ногтя сквозь ткань его сосок поддевая, смотрит завороженно, как Юнхо даже от этого вздрагивает, вперед выгибаясь. — Ты спрашивал Уена, все показатели в норме? — Конечно, — заставляет себя ответить Юнхо, хоть вести беседы о здоровье сейчас — последнее, чего ему хочется. — Пожалуйста, давай потом об этом. — Прости, — отзывается Хонджун, ведет ладонью вниз, вытаскивая край его майки и приподнимая его так, что становится видно подрагивающий от напряжения бледный живот Юнхо. Хонджун пытается выглядеть спокойным, но Юнхо знает, что эта маска спадет с него очень быстро. Но он всегда может этот процесс ускорить, так что хмурится, смахивая с себя его руки, и сам тянет майку вверх, откидывая ее на стол и оставаясь перед ним полуголым. Его тело само тянется вперед, но Хонджун упирается ладонь ему в живот, не давая придвинуться ближе. — Тише, детка, — шепчет Хонджун, едва улыбаясь, так, что Юнхо сжимается изнутри от его взгляда, от его тона, чувствуя, как его разум полностью подергивает туманом. — Ты же знаешь, нам нельзя торопиться. Хонджун мог бы уместиться на его коленях, но все равно умудряется одним движением пальца заставлять Юнхо чувствовать себя таким маленьким и таким незначительным, что это даже жутко, и до того, как они впервые занялись сексом, Юнхо даже не знал, что ему такое нравится. Но он тает под его руками, извивается, дает волю голоду, и Хонджун всегда умеет сделать так, чтобы Юнхо после этого не чувствовал себя использованным. — Если бы я не знал, то подумал бы, что у тебя уже течка, — шепчет Хонджун, ладонью на его пах надавливая. Сквозь ткань комбинезона это не чувствуется, но Юнхо уже весь насквозь промок даже от того, что он с ним уже делал. — Могу я?.. — Все, что угодно, — быстро отвечает Юнхо, даже его не дослушивая. Он задирает голову к потолку, пытаясь хоть немного утихомирить сбившееся дыхание, но Хонджун не дает ему ни одного шанса, губами к его соску прижимаясь. Каждое движение его языка кажется пыткой — прекрасной, манящей, ужасающей. Хонджун сжимает его грудь ладонями, прикусывает сосок, перекатывает на языке, посасывает, пока Юнхо не начинает скулить от переизбытка ощущений. Он смотрит вниз, и видит, как тянется ниточка слюны от губы Хонджуна до его покрасневшего блестящего соска, когда тот отстраняется и бросает на него взгляд. Его пальцы сдавливают грудь Юнхо сильнее, от чего она кажется больше, и это почти болезненно. В Юнхо нет ничего мягкого или женственного, кроме того, что у него между ног, и он хотел бы и дальше не знать концепцию традиционного гендера, продолжая жить в своей колонии, где женщин не было в принципе. Но еще когда ему было три года, их всех переместили на Марс, и так Юнхо и узнал, что с ним, оказывается, не все в порядке. Если бы он забеременел, то его грудь раздалась бы, разбухла, чтобы он смог кормить ребенка. Но в остальное время она ничем особо не отличалась от обычной мужской, разве что была немного мягче на ощупь. Раньше Юнхо не нравилось, когда его за нее трогали, но ему сложно ненавидеть это сейчас, когда Хонджун смотрит на него с таким восхищением. — Можешь лечь? — спрашивает Хонджун, и Юнхо кивает быстро, ставит локти на стол, а потом и вовсе полностью на него опускается. Хонджун сбрасывает ботинки и залезает на него сверху, коленями в его ребра упираясь. Стол холодит спину, немного приводя Юнхо в себя, но ненадолго, потому что Хонджун расстегивает пуговицы на своем комбинезоне, спускаясь до паха, достает свой член, обхватывая его ладонью и тут же в центр груди Юнхо им утыкаясь, прижимаясь к впавшей ложбинке головкой. — Черт, я не знаю, это твои феромоны или еще что, но этот вид меня с ума сводит. — Да? — Юнхо приподнимается немного, чувствуя, как у него начинает кружиться голова от возбуждения. Он не должен этого делать, но все равно прижимается руками вдоль своего торса и сдавливает плечами свою грудь так, чтобы она вперед выступила. Хонджун матерится тихо и садится ближе, проводя членом от его ребра к соску, надавливает ладонью сверху, проезжаясь по ареоле и размазывая по коже проступившую смазку. Хонджун убирает с глаз растрепавшиеся волосы и смотрит на него таким тяжелым взглядом, что Юнхо под этот стол провалиться хочется. Но когда он говорит, то звучит все равно ласково, заботливо. — Сведи их сильнее вместе, ладно? Юнхо кивает, как будто бы у него не ноет все внутри от того, как ему хочется, чтобы Хонджун своим членом оказался в другом месте. Еще не время, и его ненасытному телу придется потерпеть, прежде чем оно получит все, что ему нужно. Так что он просто роняет голову обратно на стол, ладонями сжимая себя с двух сторон и сводит их к центру. Хонджун тут же толкается между, закусив губу, вцепляется Юнхо в челку, пригвождая его к ледяной поверхности полностью. — У тебя такие маленькие соски, — говорит Хонджун, дергая бедрами. Он не тяжелый, но даже с его весом пошевелиться сложно, и Юнхо растворяется в его контроле, переставая думать совсем. — Такая аккуратная, красивая грудь. Думаю о ней каждый раз, когда ты переодеваешься. Это… черт, это мечта, трахать тебя вот так. Я хочу кончить на твои соски, а потом издеваться над ними так долго, чтобы ты имя свое вспомнить не мог. Хочешь этого, Юнхо? Конечно, хочешь. Юнхо чувствует себя не грязным, а красивым, когда Хонджун свою сперму по его коже размазывает, тянет к его рту пальцы, чтобы Юнхо облизал их. Он не знает, как долго Минги стоит в дверях, потому что замечает его только когда раз в третий кончает с пальцами Хонджуна внутри себя, с его ртом, впивающимся в его ноющую уже грудь беспощадно. Ноги Юнхо свисают с краю стола, разведенные под Хонджуном, и выглядит он сейчас, наверное, как последняя шлюха — полуголый, раскрасневшийся, с опухшими сосками и по-дурацки распахнутыми губами. Всем хватило такта пройти мимо, никак себя не показывая, но не Минги, который опять замирает на месте, не отводит от него взгляда, делая все только хуже. — Эй, — зовет его Хонджун, и хватает его за подбородок, заставляя к нему повернуться лицом. — Глаза на меня, куколка. Только на меня. Он добавляет третий палец, немного меняя угол, и Юнхо и правда смотрит помутневшими глазами только на него — на легкую усмешку на губах, обожание во взгляде, которым Хонджун всегда так мастерски маскирует свое беспокойство. — Хотя, — вдруг говорит Хонджун, что-то в его лице заметив. — Если ты хочешь, то… Он дергает его вверх, заставляя сесть, обхватывает за плечи, не переставая трахать его пальцами, с легкостью удерживая его на месте, даже когда Юнхо начинает дрожать, инстинктивно пытаясь выбраться из его объятий, не в силах даже кончить еще раз. Тупое, давящее удовольствие переполняет его тело, а потом резко в момент исчезает, и Юнхо обмякает, роняя голову на плечо Хонджуна, с облегчением выдыхая. Минги все еще здесь, все еще смотрит, и Юнхо не знает, что им движет, когда вместо того, чтобы смутиться, он Минги улыбается, бедрами навстречу руке Хонджуна в последний раз подаваясь. Только после этого Минги широко открывает глаза, встряхивает головой, как будто выходя из транса, и разворачивается, исчезая в коридоре. Юнхо загоняет подальше мерзкое чувство стыда и вины, сосредотачиваясь на других, куда более приятных ощущениях. Хонджун все видит, но, как и Уен, ничего ему не говорит. *** Юнхо просыпается от будильника, и его мысли уже подернуты туманом. Он ненавидит это чувство, но ничего сделать с этим все равно не может. Минги еще не вернулся после смены, вероятно, и не собирается возвращаться, и его кровать напротив аккуратно заправлена, и если обычно Юнхо ничего не чувствует из-за таких мелочей, то сегодня это злит его настолько, что он бьет кулаком в стену, сбивая в кровь костяшки. Боль отрезвляет, но только немного, а потом Юнхо опять тонет в удушающем томлении, растекшемуся по всему его идиотскому телу. За последние дни его трогало так много рук, что кому угодно было бы этого достаточно. Но не ему и не сейчас. Юнхо заставляет себя встать, заставляет себя воспользоваться звуковым душем, заставляет себя держать при себе свои пальцы, потому что если он начнет что-то с собой делать, то остановиться не сможет, а одного только себя ему будет так мало, что он захочет сдохнуть. Хонджун прав, и в таком состоянии он еще никогда раньше не был, но, видимо, это цена за то, что он препаратами удлинил цикл, и теперь его тело собиралось забрать все, в чем он отказывал ему вот уже почти год. Уен был против таких мер, но Юнхо не хотел, чтобы его гормоны мешали работе, особенно в первые месяцы после того, как их сюда назначили. Хватало и того, что командование знало, что он отказался от стерилизации, чтобы за ним и его эффективностью стали наблюдать с утроенным вниманием. Еще Юнхо не хотел снова проснуться мокрым и трахающим свое одеяло посреди ночи и встретиться взглядом с Минги на кровати напротив, чьи глаза опять расширились бы от шока и ужаса. Того единственного раза в Академии, после которого Минги попросил назначить ему другую комнату и другого соседа, было более чем достаточно. Но сейчас бежать ему было бы некуда. У Юнхо были бы проблемы, если бы Минги отправил такой запрос, пока они здесь, и он не уверен, что Минги не стал бы этого делать даже несмотря на это. Он вообще перестает понимать Минги, хотя пока он был на блокаторах, им удавалось быть друзьями без напоминаний о том, что Минги, вообще-то, от него — иногда — до одури тошно. Юнхо последние дни везде и со всеми, потому что уже ни терпеть, ни сопротивляться этому не может. Минги молчит, но для человека, который его избегает, слишком часто становится свидетелем того, как Юнхо дрожит, кончая, под кем-то из их прекрасных понимающих коллег, и это уже перестает быть забавным и становится просто странным. Юнхо бы подумал об этом, но он может думать только о том, что ему нужно трахаться. Необходимо, иначе он попросту сойдет с ума. Он никогда не мешал Минги в своих мыслях рядом с сексом, но теперь это происходит само собой, и когда его течка кончится, точно станет проблемой. Но он подумает об этом потом. Как и о том, что его план был не так хорош, и лучше бы он переживал свои обычные течки раз в полтора месяца, чем довел себя до такого. А сейчас ему нужно выйти из комнаты и найти кого угодно, кто сможет засунуть член ему в горло и сбить нужду настолько, чтобы он смог доработать последнюю смену перед “отпуском по болезни”, который начнется только завтра. В Академии ему давали два дня на саму течку и два дня на то, чтобы привести себя в порядок и перестать источать феромоны на весь класс и срывать занятия. Эти дни скидывали ему, как подачку, жалостливо поджимая губы, и поэтому Юнхо приходилось работать в десять раз усерднее, чтобы не только догнать программу, а оставаться на потоке одним из лучших, несмотря на его особенности. Никто не хотел вникать, почему он такой, потому что для всех все было понятно. Давно на Земле, когда она еще была пригодна для жизни, существовала дурацкая поговорка — женщины с Венеры, мужчины с Марса. Сейчас к ней можно было добавить — а шлюхи с пояса астероидов, и любой в приличном обществе над этим бы посмеялся. Юнхо тоже было очень смешно, особенно в первые его течки в Академии, куда нельзя было приносить никаких личных вещей, так что Юнхо остался и без игрушек, которые выручали его дома, и без препаратов, которые облегчали эти дни и делали их почти выносимыми. Его просто запирали одного в медблоке и ждали, когда он перестанет корчиться от желания, не обращая внимания на то, что находится в одиночестве ему было противопоказано. Один раз Хонджун увидел его сразу после того, как его выпустили, отвел на крышу Академии и заставил рассказать, что с ним происходит на самом деле. Юнхо был так измотан и несчастлив, что не сдержался и во всем признался, впервые вообще хоть кому-то об этом говоря честно. Он ждал осуждения, но вместо этого больше никогда не оставался один. И Хонджун, и остальные помогали ему, не задавая лишних вопросов, и никогда не делали это так, чтобы Юнхо чувствовал, что они через себя переступают. Он сделал все, чтобы после распределения попасть в группу именно с ними, потому что ему слишком хотелось и дальше чувствовать себя нормальным. А Минги был его лучшим другом, так что, конечно, он тоже попросил направить его на эту станцию. Конечно, он последовал за ним, потому что в Академии Юнхо было легко скрываться от него, когда он переставал быть его закадычным приятелем и превращался в повернутую на сексе собаку. Может, и зря скрывался, и сейчас все было бы гораздо проще, если бы Минги хотя бы малейшее представление имел заранее, на что подписывается. Хреново быть Минги, наверное, думает Юнхо, но у него нет сейчас ни желания, ни ресурса жалеть его по-настоящему. Злость, появившаяся в нем с первого раза, как Минги его застал с Уеном, становится только больше, и контролировать ее Юнхо уже больше не может. Но это к лучшему, потому что злиться безопаснее, чем серьезно задуматься об этом и понять, насколько сильно он на самом деле все сделал неправильно. Юнхо нажимает на кнопку на стене, открывая дверь в комнату Сана и Уена, соседнюю от его, заходит и без лишних слов залезает на Сана сверху, будя его шепотом. Тот продирает глаза, сквозь сон обхватывая его ладонями за задницу, и тихо бурчит, что Юнхо мог бы и не одеваться, просыпаясь полностью. Сан мягкий, когда этого хочет, и грубый, когда этого хочет Юнхо, так что все занимает у них не больше десяти минут, и Юнхо приходит в себя в его постели, полураздетый, мокрый от пота, растрепанный, оттягивает его голову от своего паха, вытирая ему подбородок, и снова чувствует себя человеком. Этого хватает на несколько часов. Скоро этого не будет хватать и на пару минут. *** Они могли бы не замечать слона в комнате, думает Юнхо, молчать. Они должны были это делать. Все знают, что Юнхо сейчас уязвим, и эмоции контролировать не может, и начинать говорить с ним о чем-то, что точно его расстроит, было как минимум жестоко, а как максимум — нечестно. Пальцы Чонхо внутри него смягчаются, заполняют его полностью, повторяя форму его влагалища, а потом начинают пульсировать, и это сводит Юнхо с ума в хорошем смысле. Чонхо, как и он, не особо любил свои генетические мутации, но в моменты вроде этого Юнхо хотелось схватить его ладонями за лицо и долго, горячечно шептать ему, что он потрясающий. Ему так хорошо, что он ни говорить, ни дышать нормально не может, и он кончает первый раз так ярко, что второй оргазм накатывает на него сюрпризом, потому что Чонхо не останавливается даже когда он сжимается вокруг его руки и дрожать начинает. — Я знаю, ты не хочешь это обсуждать, — осторожно говорит Чонхо, помогая ему вытереться и одеться. — Но я не понимаю. Вы же с Минги лучшие друзья. Почему он… Юнхо бросает на него острый взгляд и с трудом не показывает на своем лице все, что он об этом вопросе думает. — И? — спрашивает Юнхо, вставая и расправляя комбинезон, сбившийся на коленях. — Ты со всеми своими друзьями трахаешься? — Но это ведь другое, — нисколько не смутившись, упирается Чонхо. — Это часть тебя, и она тоже заслуживает уважения. А не… — Может, он просто меня не хочет, — перебивает его Юнхо. Чонхо застывает, смотря на него с нечитаемым выражением лица, и Юнхо очень надеется, что в нем сейчас нет жалости, потому что жалость он ненавидит и точно не хочет ее сейчас пропускать через себя. — Может, ему от меня тошно, я не знаю, какое это имеет значение? У меня есть вы, и этого более чем достаточно. Оставь его в покое. Чонхо хмурится, но, слава богу, не продолжает этот разговор. У Юнхо свербит внутри, когда он возвращается на свое рабочее место, и это плохой знак, но он заставляет себя сосредоточиться на задачах, а не на странном давящем предчувствии, не сулящем ничего хорошего. *** Есан обычно не любит целоваться, но обожает делать это с Юнхо, когда у того начинается течка. Говорит, что его губы становятся такими сладкими, что оторваться невозможно, так что хорошо, что ему и не нужно. Он сидит у Юнхо на коленях, запустив ладонь под его комбинезон, языком его рот исследуя, и каждое движение отдается у Юнхо в низу живота тупыми смазанными вспышками. Он держит Есана за талию, прижимая его к себе, и растворяется в его голоде, который не меньше, чем у Юнхо, хоть его и не кроет сейчас гормонами. Есан просто любит красивые живые вещи, и Юнхо, когда такой, для него очень красивый и очень живой. Голова Есана работает иначе, чем у них всех, слишком быстро, чтобы можно было успевать за его мыслями, и из-за этого у него свои особые отношения со всем, что касается телесности. Он не чувствует ни стыда, ни привычной похоти, а просто поддается своим желаниям без тени сомнения, потому что для него это естественно и понятно, и иногда Юнхо ему в этом завидует. Первую неделю в Академии он провел нормально, потому что внешне он ничем ни от кого ни отличался. С Минги у них начиналась эта прекрасная ранняя стадия дружбы, когда кто-то тебе нравится, и каждый ваш разговор оставляет приятное послевкусие узнавания и обещание настоящей близости в будущем, которую можно будет высечь в камне. Минги был скромным и тихим, но раскрывался, если дать ему немного больше времени, и Юнхо правда хотел, чтобы он в его жизни задержался. А потом на уроке истории начали разбирать первые колонии, и учитель решил, что стоит упомянуть, что Юнхо как раз потомок тех, кого отправили на пояс астероидов в рамках одного из первых генетических экспериментов, и тишина, повисшая в классе, сказала Юнхо не меньше, чем все скрытые насмешливые взгляды, последовавшие после. О чем говорить, если самым популярным запросом на всех порно сайтах была “течка церерианца”? Никто не будет относиться к тебе нормально, если одно твое существование считается фетишем. — Отвали, придурок, — сказал Минги, когда один из парней с их потока решил пошутить, что его член свободен, если Юнхо когда-нибудь будет заинтересован. — Ты ничего о нем не знаешь. То, что ты дрочишь на мужиков с вагинами, не значит, что все, как и ты, на сексе повернуты. Он, конечно, хотел как лучше, но Юнхо после этого разговора вырвало. Было легко не думать о том, что он какой-то неправильный, пока он жил со своими отцами в хабе, полностью заселенным такими, как он, и никто не смотрел на него косо от того, что раз в полтора месяца он лез на стену, если ничего внутри него не оказывалось. Его даже учили, что получать удовольствие от секса — абсолютно нормально. Минги, пытаясь отстоять его честь, только сильнее уверил Юнхо в том, что он грязный, потому что трахаться ему, на самом деле, нравится, и это испортило их дружбу безвозвратно, как бы все годы после Юнхо не притворялся, что его это совершенно не трогает. — Я так рад, что ты с нами, — мягко напевает Есан ему на ухо, радостно и довольно. — Не могу дождаться завтрашнего дня, мы столько всего для тебя придумали. У Юнхо опять сжимается что-то в груди от того, что он и правда мог бы просто наслаждаться этим, а не сводить себя с ума глупыми мыслями. Он прикусывает губу Есана, надавливая на его шею, хотя тот совсем не виноват, целует его грубее, но Есан просто принимает и это, с восторгом забирая все, что Юнхо ему дать может. Когда Юнхо кончает от его пальцев, трущихся о его белье, туман отступает всего на одно мгновение, и так он понимает, что тянуть дальше уже больше уже некуда. — Отведи меня в медблок, — просит он сорванным голосом, и Есан кивает, тут же вскакивая с него и становясь серьезным. Волны жара расползаются по его телу, и он еле переставляет ногами, уже почти ничего не осознавая, когда Есан передает его в руки Уену, который сразу же кладет его на койку и подключает к капельницам. — Отдыхай, — говорит Уен, кладет охлаждающую повязку на его лоб, ласково убирая с его лица растрепавшиеся волосы. — Я останусь тут ночью, за всем прослежу. Все будет в порядке. Юнхо проваливается в сон, благодарный ему за это, и за все остальное, что они для него делают. Это единственное, что важно. Это единственное, на чем ему нужно сейчас сосредоточиться. *** Юнхо открывает глаза и сжимает ноги, скуля от ощущения пустоты, сжирающего его полностью. Это неправильно — он один, и это неправильно, рядом с ним, в нем, нет никакого теплого тела, и от этого ему хочется заплакать. Он поворачивает голову и видит Уена, задремавшего на стуле рядом. — Пожалуйста, — выдавливает из себя Юнхо, поворачиваясь на бок. Каждое движение отдается болью, успокоить может только одно, и почему ему этого не дают, неужели он ему недостаточно нравится? Уен просыпается сразу же, услышав его голос, и подлетает к нему, подкручивая что-то на его капельнице. — Все хорошо, Юнхо, — шепчет Уен, садясь на корточки перед его кроватью, гладит его по лицу. В его глазах проскальзывает беспокойство, но лишь на секунду, когда Юнхо поворачивает голову и ловит его пальцы губами, зажмуриваясь. Он чувствует, как по его венам пробегает холодок, но все равно тянется вперед, пока пальцы Уена не утыкаются в основание его языка, длинные и такие хрупкие, слишком твердые, чтобы иллюзия была полной. Он моргает, смахивая с ресниц проступившие слезы, смотрит умоляюще. — Пока нельзя, — объясняет Уен виновато, продолжая по лбу его гладить. — Нужно еще час, чтобы все препараты усвоились. Но я могу сделать тебе хорошо, да? Могу я это сделать? Юнхо кивает судорожно, раздвигая ноги, вспыхивает от счастья, когда Уен разворачивает его к себе и целует его бедро, быстро продвигаясь выше. Он снимает перчатки с рук, достает из кармана смазку, хотя Юнхо не понимает, зачем, он уже такой мокрый, что в ней точно никакой нужды нет. Но Уен все равно выливает себе ее на пальцы, прежде чем аккуратно надавить на вход и мягко просунуть их внутрь, чуть сгибая. Обычно этого было достаточно, но Юнхо хотел не только получить удовольствие, ему нужно гораздо больше, и он не успокаивается, корчась и скуля, пока Уен не входит ими так глубоко внутрь, что достает до мягкой, ноющей шейки матки, надавливая на нее. Он продолжает массировать изнутри его стенки, но прижимается губами к его паху, языком по набухшему клитору проезжаясь, водит по нему кончиком сразу в таком темпе, чтобы Юнхо даже не успевал подумать, что его нужно заставить поторопиться. Уен знает, что делает, не пытается растягивать или дразнить его, потому что понимает, что сейчас для Юнхо это смерти было бы подобно. Он кончает, вжимая лицо Уена в себя, и выдыхает, но Уен не останавливается, пока у него не начинают дрожать ноги от стимуляции, пока наслаждение не становится болезненным, пока он не сжимается вокруг его пальцев с такой силой, что Уен даже рукой пошевелить не может. Уен отстраняется от него, тяжело дыша, на его лице расцветает румянец такой сильный, что даже странно, как он себя в руках держать умудряется. От Юнхо сейчас так пахнет, чтобы ни у кого рядом с ним и мысли не возникало, что можно пройти мимо и не трахнуть его, но Уен делает это не первый раз и принял меры, заранее вколов себе препарат, понижающий либидо до минимума. Юнхо ненавидит его сейчас за это. Тем не менее, что бы он ни залил ему в капельницу, оно начинает работать, и дыхание Юнхо выравнивается, когда он откидывается назад на подушку и смотрит в потолок, фокусируя взгляд на холодных светодиодных лампах. — Спасибо, — говорит он, когда в его голову ненадолго возвращается ясность. — Поспи еще, — предлагает Уен, вставая рядом с ним и накрывая его простынью. — Да, — отвечает Юнхо, закрывая глаза и разрешая лекарствам утихомирить его разум и тело еще ненадолго. — Хорошо. *** Во второй раз Уен будит его до того, как препараты перестанут работать, и он ему за это благодарен. У него получается и самому встать, и даже сходить в душ до того, как его снова перекроет волной гормонов, и соображать он больше не будет. Он накидывает халат, хотя смысла в этом примерно столько же, сколько в том, чтобы делать вид, что это обычное нормальное утро. Оно не обычное, и Юнхо одновременно разрывает от предвкушения и от привычного стыда, от которого он за столько раз так и не сумел избавиться. Он сидел слишком глубоко и был таким преданным, постоянным спутником, что без него Юнхо и не знал бы, что делать. Перед тем, как одеться, Юнхо посмотрел в зеркало. Сейчас он казался себе одновременно красивым и уродливым — слишком длинные ноги, слишком широкие плечи, слишком худые руки. Как всегда, когда он отменял блокаторы, его мышцы растворялись в ускорившемся метаболизме, оставляя ему торчащие кости и плоский живот, вздрагивающий при каждом вдохе. Он не мог не признавать, что так он выглядел изящнее, деликатнее. Но это не было выбором, и поэтому ему от такого себя немного тошно. Его тощее бледное тело уже подернуто румянцем, и к завтрашнему дню ни сантиметра на его коже не останется не помеченным, и от того, что они все будут находить его привлекательным, Юнхо обдает таким жаром изнутри, что все сомнения растворяются, уступая место только одному желанию — принадлежать кому-то полностью. Ткань халата кажется шершавой и неприятной, от нее зудит кожа, так что Юнхо скидывает его, как только заходит в комнату, которую подготовили специально на время его течки. Чонхо и Сан сделали из трех стандартных кроватей одну большую, застелили ее самым мягким постельным, которое нашлось на станции, закидали подушками. В выемках стены за ней стояли бутылки с водой, набор первой помощи, бутыльки со смазкой и презервативы, хотя Юнхо и не хотел, чтобы они им понадобились. Здесь все равно холодно и стерильно, но даже от этой попытки создать для него уют и комфорт у Юнхо щемит в сердце. А потом у него подгибаются колени, и он падает на пол, выгнувшись и взвыв от боли. Становится так жарко, что темнеет перед глазами, а на коже проступает горячий, липкий пот, и он как сквозь пелену воды слышит, как кто-то к нему подходит со спины, зовет обеспокоенно, но даже не понимает, кто, потому что перестает осознавать, что вокруг него происходит полностью. *** Юнхо приходит в себя и сразу откидывается спиной назад, прилипая к груди человека, держащего его на коленях. Руки скользят по его телу, обнимая ее, и по сверкающей золотистой коже Юнхо понимает, что это Сонхва. Это хорошо и плохо одновременно, потому что Сонхва слишком умеет держать себя в руках, а Юнхо умрет, если его член, уже твердый, упирающийся в него сзади, не окажется внутри него прямо сейчас, и плевать ему, если будет больно. — Я не буду сейчас тебя мучать, — шепчет Сонхва ему на ухо успокаивающе, когда Юнхо начинает к нему жаться и бедрами о него тереться. — Просто ждал, когда ты очнешься. Он приподнимает бедра Юнхо, скользкие уже от смазки, и упирается головкой члена в его мокрое, подрагивающее отверстие, входя сразу и без прелюдий. Это именно то, что Юнхо нужно, и он громко выдыхает, когда его пронзает удовольствием насквозь, сводит мышцы от того, что, наконец, он делает то, что должен. Его тело говорит, что он создан для наслаждения, что он создан для того, чтобы в него кончали, что он должен принять столько, сколько сможет, чтобы получились здоровые дети, и наградой за это будет то, что он никогда в жизни не почувствует себя лучше, чем сейчас, выполняя единственное, для чего его сделали. Юнхо сжимается вокруг члена Сонхва, счастливый, удовлетворенный, наполненный, и верит в это всей душой. Когда Сонхва кончает в него, он чувствует каждую пульсацию и мечтает, чтобы это не заканчивалось. Кто-то берет его лицо в руки и целует, а потом помогает слезть с коленей Сонхва и лечь на кровать. — Еще, — требует Юнхо, поднимая вверх бедра. Его колени дрожат, а воздух застревает в легких, когда на секунду ему кажется, что это все, и никто до него больше не дотронется. Но потом он чувствует тепло чужих ладоней, раздвигающих его ноги, член, толкающийся в него, и закрывает глаза, растворяясь в этих ощущениях полностью. Его руки скользят по простыни, цепляясь за ткань, в попытках удержать свое тело на месте, найти хоть немного опоры, чтобы перестать скользить вперед, почувствовать в себе еще больше, еще глубже. В его талию впиваются чьи-то пальцы, и по одному этому жесту он понимает, что это Хонджун. Никто не умел держать его так аккуратно и так болезненно одновременно, кроме него. Сонхва садится перед ним на колени, изящно расставив ноги, берет его за плечи, и Юнхо открывает рот, смотрит на него умоляюще. Член Сонхва еще мягкий, но Юнхо чувствует вкус его спермы, когда лижет головку, жадно обхватывая его губами. Он медленно твердеет на его языке с каждым умелым движением. Юнхо тянется рукой назад и дергает за бедро Хонджуна, который его трахает сзади, побуждая двигаться быстрее. Туман возбуждения перекрывает все мысли в его голове, оставляя только одну — ему нужно больше. Ему нужно, чтобы они были в нем так глубоко оба, чтобы пустота внутри него схлопнулась и хотя бы ненадолго насытилась, чтобы они кончили в него, заполняя его собой полностью, и сделали это еще сотню раз, если потребуется. По его телу начинают скользить и другие руки, и Юнхо расслабляется полностью, позволяя им использовать его так, как им захочется. Он никогда не чувствовал себя счастливее. *** Юнхо ни на секунду не остается один. Он не всегда различает, кто с ним, проваливаясь в свое лихорадочное сознание слишком глубоко, чтобы успевать о чем-то думать. Он мало знает о любви, но ему кажется, что ближе к ней он еще не бывал. Он рос и не чувствовал себя любимым, хоть у него была полная семья. Его отцы слишком горевали по прошлому и несбывшемуся, слишком переживали о его будущем, чтобы обращать внимание на него в настоящем. Полюбить себя Юнхо не успел, споткнувшись о то, как видело его общество, и поверив ему достаточно, чтобы так и не принять себя полностью. С его друзьями все было почти идеально, хоть Юнхо и потребовалось время, чтобы довериться им до конца и по-настоящему. Да, они все его любили не так, как ему, наверное, хотелось бы, но это было достаточно близко, чтобы забыться и решить, что лучшего ему и не полагается. Разве это не любовь, если он поворачивает голову, хватая воздух и судорожно сжимаясь вокруг члена Хонджуна, а Уен холодными пальцами гладит его лоб и шепчет, что он прекрасен в своем наслаждении? Разве это не любовь, если от того, как жадно Есан его целует, ему хочется раствориться в его ласке так сильно, что на глазах проступают слезы? Он ведет себя совсем не так покорно, как ему стоило бы — требует, ругается, когда от него отстраняются и дают прохладному воздуху окутать мурашками разгоряченную кожу, от чего внутри расплывается отчаяние. Ему постоянно мало, он постоянно просит больше, хотя он знает, что они и так все эти два дня будут принимать стимуляторы, быть с ним сменами, заканчивать работу быстрее, чтобы занять чье-то место рядом с Юнхо и попытаться утихомирить его голод. Они стараются так, как совсем не должны, но у любого организма есть свои пределы. Есан обнимает его крепко, на низ живота надавливая мерно ладонью и разгоняя внутри него волны жара. Он только что кончил в Юнхо, вцепившись ему в шею, лишив его дыхания. У Юнхо закатились глаза, пока он бился под его ладонями, не мог вдохнуть от того, как хорошо ему было, но это проходит, и ему опять нужно больше. Чонхо пытается протереть его мокрым полотенцем, и Юнхо так злится, что даже кричать начинает, когда он добирается до его паха. Одна мысль о том, что все, что он получил от них, у него отберут, приводит его в исступленную ярость, и он превращается в дикое животное. Сонхва приходится стащить его на пол, крепко взять его за подборок и твердо, жестоко привести его в себя словами. — Ты будешь хорошим, — говорит Сонхва, сжимая его лицо, искаженное от злости. — Ты будешь покладистым, тебе это ясно? Юнхо рычит, мотает головой, пытаясь вырваться, и Сонхва наклоняется к его лицу, ловит его помутневший взгляд своим — ледяным, разочарованным, и этого хватает, чтобы Юнхо испугался, задрожал и выдохнул. — Чонхо, — зовет Сонхва, и Юнхо жадно высматривает в нем следы того, что он решит теперь его бросить, но глаза Сонхва смягчаются, а пальцы, болезненно впивавшиеся в подбородок, расслабляются и нежно скользят к его скулам, вытирают его слезы. — Скажи ему, что ты больше не будешь этого делать. — Я… — смятенно бормочет Чонхо, садясь рядом с ним на пол и хватая его за руку, переплетает их пальцы. Он смотрит Юнхо в глаза и искренне, настойчиво извиняется. — Прости, я не хотел тебя расстроить. Мы здесь для тебя. Мы не уйдем. Пожалуйста, прости меня. Юнхо всхлипывает и толкает его в грудь ладонью, спиной роняя на пол, забирается сверху, одной рукой упираясь прямо над его просвечивающим под прозрачной кожей сердцем, которое бьется так же быстро, как и его. Другой он находит его член и не успокаивается, пока тот не твердеет достаточно, чтобы Юнхо мог на него сесть, выдыхая от облегчения, когда снова чувствует внутри себя тепло и пульсацию. Они не могут согреть его до конца, но он все равно лихорадочно двигает бедрами, выгибаясь назад так сильно, что ему сводит лопатки судорогой. Сонхва ловит его, придерживая под руками, помогает закончить, и Юнхо снова чувствует себя любимым. Это сложный танец — быть с ним сейчас так, чтобы не сломать его. Юнхо в этот раз и правда постоянно на грани, и нужда оглушает даже его самого своими накалом и интенсивностью, поэтому хорошо, что Уен догадался, что так будет, и они все заранее проговорили и подготовились. Даже когда Юнхо перекрывает уродливыми эмоциями, он все равно где-то на краю сознания помнит, что они это выбрали, они сами решили быть здесь, что его сумасшествие ни для кого не стало сюрпризом. Он помнит о любви. Сан лежит на боку, прижавшись к нему сзади, смирившись с тем, что Юнхо не даст ему из себя выйти, греет его своим теплом. Юнхо почти не чувствует его внутри, но ему хватает знать, что он там, что он его не покинет. Ему хватает этого, а потом хватать перестает. Есан садится рядом с ним, хитро улыбается, а потом ложится у его ног, приподнимая его бедро вверх и вылизывает, не обращая внимания на то, что языком он собирает вместе с его смазкой и их сперму, вытекшую из Юнхо, размазанную по его половым губам. Юнхо вздрагивает, когда Есан спускается ниже, кончиком нащупывая его растянутое вокруг основания члена Сана отверстие, а потом проталкивается им внутрь. Юнхо сжимается и бессвязно бормочет проклятья, смешанные с комплиментами, пока Есан, не отрываясь от него, смеется, и языком скользит вперед и назад между его чувствительными стенками и членом Сана, начинающим снова наливаться кровью и твердеть внутри него. Юнхо хочется кричать от того, что это для него значит, но ему не приходится говорить ни слова, потому что Есан отстраняется, аккуратно опуская назад его бедро, переворачивает их так, что Сан оказывается на спине, а Юнхо лежит на нем, на его широкой груди, расставив в стороны уставшие ноги. Есан встает между них, раздвигая и колени Сана, смотрит на Юнхо внимательно и спрашивает: — Хочешь? — Нужно, — отвечает Юнхо с трудом, но этого тоже оказывается достаточно. Есан кивает, бегло его в лоб целуя, а потом упирается своим членом, липким от смазки, рядом с Саном, надавливает и входит в него медленно, каждый сантиметр отвоевывая у его еще не привыкшего к такому тела. Юнхо перестает понимать, где заканчивается он, где начинаются они, у него все горит внутри от того, каким заполненным, каким целым он себя чувствует, когда они двигаются внутри него оба, вместе. Юнхо не знает, сколько раз он кончает, пока это не становится болезненно. Есан аккуратно выходит из него, и Юнхо даже сейчас не может сдержать жалобного стона, когда чувствует, что его сперма стекает вниз между его ног вместо того, чтобы остаться внутри. Ему приходится отпустить и Сана, хотя и не хочется этого делать. Но тот не стягивает его с себя, а разводит ему ноги, а Есан собирает пальцами все, что стекло вниз, и проталкивает обратно внутрь Юнхо. Юнхо так счастлив, что ему снова хочется заплакать. Разве это не любовь, делать для кого-то такие вещи? Почему это не может быть любовью? Уен и Чонхо вместе ощущаются иначе, потому что Чонхо намеренно смягчает свою плоть, обволакивая собой и член Уена, и каждый сантиметр его влагалища, не оставляя внутри ни единого пустого места. Уен от этого почти и сам сходит с ума, у него не получается продержаться долго. Юнхо смеется, сжимаясь вокруг него так сильно, чтобы тот и не думал, что сможет так легко отделаться. Хонджун и Сонхва находят свой ритм, двигаясь по очереди. Они обнимают его с двух сторон, шепчут ему на ухо всякие разные, но одинаково грязные вещи. Иногда они целуются над его плечом, а потом целуют его, толкаясь в него иступленно, один за другим. Бесконечная стимуляция превращает вспышки наслаждения в одну сплошную какофонию, и разве это не любовь, если они так с ним всем, что у них есть, делятся? Юнхо лежит на кровати, положив голову на бедро Есана, смотрит вверх, восстанавливая дыхание. Он взял так много, и пока что этого достаточно, но он чувствует, как мельтешит внутри тихое пока еще осознание, что и этого ему тоже будет мало. Но сейчас ему хорошо, сейчас он почти счастлив, удовлетворен, спокоен. Уен водит медицинским сканером по его телу, считывая его состояние. Писк и холод металла надоедает Юнхо настолько, что он приподнимается на локтях с широкой улыбкой на лице, чтобы сказать Уену, куда он себе этот сканер засунуть может, но успевает только открыть рот, потому что за спиной Уена, прижавшись к стене у двери и скрестив на груди руки, стоит Минги и смотрит на него своими широко открытыми оленьими глазами как на незнакомца. Губы Юнхо вздрагивают, а лицо медленно искажается. Злость, тугим комком собиравшаяся внутри него все эти последние дни, растет так быстро, что не выдерживает и лопается, не оставляя после себя ничего, кроме переполняющей, пронизывающей все нутро, невыносимой боли. Юнхо сводит колени, пытаясь прикрыться, слишком четко осознавая вдруг, как грязно, как тошнотворно он сейчас со стороны выглядит. — Кто его сюда пустил? — спрашивает он тихо. Его руки заходится в дрожи. Есан пытается обхватить его ладони своими, чтобы успокоить, но Юнхо вырывает их и резко садится, не обращая внимания на тут же закружившуюся голову. — Что он здесь делает? Почему он здесь? — настойчиво повторяет Юнхо, но его голос срывается от недостатка воздуха. Он в панике бросает взгляд на Уена, который ошеломлен лишь немного меньше его, а потом опять находит глаза Минги, и вот теперь его начинает трясти уже всего. Юнхо кричит: — Уберите его отсюда. Юнхо сжимает себя руками, пытаясь обнять. Из его глаз сами собой начинают литься слезы. Он теряется в своей панике, как до этого весь день терялся в наслаждении, и может только срывать голос, метаясь по кровати, пока дверь не закрывается с хлопком, и его не обнимают со всех сторон руки. — Он ушел, он ушел, — бормочет Уен, царапая его спину до боли, пытаясь до него достучаться. Юнхо со свистом выдыхает, и перед глазами у него все темнеет, когда его тело сдается под напором эмоций и прячет его сознание далеко внутрь, уберегая от шока. *** Если бы Юнхо спросили, почему он так отчаянно держится за то, что не приносит ему никакого счастья, только проблемы, ответ простым бы ни за что не был. Они все несли свои истории, кто-то на виду, кто-то внутри, и нормальным в общепринятом смысле никто не был. Хонджун был из потомков колонистов, на которых проверяли теорию, что у организма можно взять взаймы, и он мог не есть и не спать очень долгое время, но из-за этого мозг у него работал странно и иногда сбоил. Юнхо не раз держал его в своих руках, заземляя и выводя из ступора, когда он перенапрягался в погоне за тем, чтобы стать лучше, и это, наверное, и стало причиной, почему он стал первым, кто предложил Юнхо помощь, первым, от кого Юнхо ее принял. Они были разными, но оба были сломанными, оба не могли спасти себя сами, и это странным образом заставляло Юнхо чувствовать себя не таким одиноким. Предков Есана использовали как вычислительные машины, потому что один из пионеров колонизации решил, что если мозг человека — биологический компьютер, то его стоит использовать по назначению. В критических ситуациях Есан реагировал мгновенно, тратя на анализ меньше секунды, но в обыденной жизни замирал и бездействовал, находя ее слишком скучной. Они с Хонджуном хорошо дополняли друг друга, потому что Хонджун не мог заботиться о себе и искал людей, которым он был необходим, чтобы они раскрылись полностью, и Есан подходил в эту категорию как никто другой. Хонджун быстро понял, что Есана мотивируют двигаться только яркие вспышки дофамина, и натренировал его получать их от похвалы, от послушания. Секс вошел в это уравнение просто потому, что Есан не знал, что это что-то особенное. В первую течку Юнхо, которую он провел с кем-то живым и настоящим, именно они вдвоем были с ним от самого начала и до конца, и именно восхищение в глазах Есана от такого Юнхо заставило его поверить, что однажды он сможет перестать себя ненавидеть. Сонхва был из колонии на Меркурии, которая была одной из самой процветающих в Солнечной Системе. Его кожа была покрыта напылением из настоящего золота для защиты от радиации, но в остальном ничем, кроме высокого происхождения он ничем не отличался от всех других. Этого все равно хватало, чтобы к нему даже подойти боялись лишний раз. Истории о том, что делали с теми, кто чем-то не угодил меркурианцам, были слишком громкими и слишком жестокими, чтобы кому-то рисковать захотелось. Никто не знал, что Сонхва забыл в Академии — для него были открыты все двери, и ему точно не был необходим социальный прыжок за выслугу лет и сопутствующие ему льготы. Сонхва вел себя так, будто его устраивало держаться особняком — казался недоступным, казался идеальным, был лучшим на потоке. Хонджун восхищался им издалека, и его красотой, и его умом, и его выдержкой, был заворожен им, как мотылек, мечтающий слиться в одно целое с пламенем. Юнхо относился к нему настороженно. А Есан просто однажды рассмеялся, когда узнал, что к Сонхва Хонджун относится с особым трепетом, потому что — ты такой дурак иногда, он же с тебя тоже глаз не сводит. Сонхва оказался мягким, немного неловким и бесконечно одиноким, и ввязался в дружбу с ними со всем отчаянием человека, на которого никто никогда не обращал внимания по-настоящему. Сан и Уен были как две стороны одной монеты — один сильный, второй хрупкий. Один жил, спрятавшись за твердой скорлупой, второй — вывернувшись к миру наизнанку, улыбаясь со злым весельем, не ломаясь там, где от него это ожидали. Сан был физически выносливым, мог справляться с огромными нагрузками, но после этого его выключало из жизни, и этим часто пользовались, делая с ним вещи, против которых он даже возразить не мог в своем состоянии. Уен вырос на искусственном спутнике, где была низкая гравитация для экономии ресурсов, из-за чего был худым, тонким и тратил много сил там, где остальным это ничего не стоило. В Сана он вцепился мертвенной хваткой, защищая его от мира с яростью дикого животного, и отпустил только тогда, когда обзавелся друзьями, с которыми они оба были в безопасности. Уен хотел быть полезным, поэтому делал в сто раз больше, чем от него ожидалось. Он знал наизусть каждую из их мутаций, часы проводил в архивах, вникал во все детали исследований, и Юнхо до сих пор не знал, как нормально поблагодарить его за это. Чонхо был единственным кадетом, кому разрешили закрывать лицо и тело поверх формы. Его кожа была полностью прозрачной, и под ней было видно и вены, и кости. Из таких, как он, живых осталось очень мало, потому что существование не в условиях своей колонии буквально их убивала, пока ученые не нашли способ стабилизировать их хрупкие тела, способные менять свое агрегатное состояние, но не умевшие на суше его удерживать. Он был на год их всех младше, но Хонджун взял его под крыло, как только увидел, и ни дня не дал ему чувствовать себя изгоем. Минги? Юнхо не хочет думать о Минги. *** — Тебе нужно с ним поговорить, — сообщает Хонджун, и Юнхо не может даже ему возразить, потому что Хонджун крепко держит его за голову, а его член слишком глубоко в его горле, чтобы Юнхо мог даже попробовать отстраниться. — Юнхо, ты же знаешь, что я не хочу тебе зла. Ему есть что сказать. Тебе есть что услышать. Юнхо с трудом заставляет себя не сжать зубы от злости, и заслуживает этим ласковое прикосновение к своему лицу и взгляд, полный печали и одновременно упертости. Он смотрит волком, но сдается под его напором, два раза моргая. — Я буду здесь все время, — успокаивает его Хонджун. Он толкается в его глотку, как будто не ведет с ним светскую беседу. Юнхо видит круги под его глазами, видит, каким влажным стал его лоб от пота, видит, что он устал, что они все уже устали. Ему скручивает все внутри, когда он думает о том, что он опять просит от людей невозможного. Того, что никто, на самом деле, не может ему дать. Эндорфинов уже недостаточно, чтобы от любого намека на то, что он — досадная проблема, которой время уделяют из уважения, его не уносило в спираль из вины, тревоги и отвращения к себе. Хонджун кончает смазанно, почти всухую, и Юнхо не получает от него почти ничего, кроме объятий и тихих ободрений на ухо после. Это больно, но не так, как посмотреть в глаза Минги снова. Но он все равно должен это сделать. *** Уен заканчивает объяснять ему схему препаратов, которые он будет использовать до, во время и после течки, откладывает в сторону информпланшет, смотрит на него долго и пристально, а потом вздыхает и говорит: — Ты же знаешь, что мы должны поговорить и об этом тоже? Юнхо скрещивает на груди руки, отводя глаза. — Юнхо, — мягко произносит Уен, но его тон подсказывает, что избежать этого разговора у него не получится. — Нас здесь восемь человек. Это не как в Академии. — Я в курсе, — отвечает Юнхо, упрямо поджимая губы. — Это ничего не меняет. — Он узнает в любом случае, — настойчиво продолжает Уен, касаясь его запястья и заставляя посмотреть на себя. — Нам нужно решить, что мы будем делать, сейчас, когда ты еще полностью осознаешь свои действия. — Что тут решать? — спрашивает Юнхо, и против его воли в голос проскальзывает горечь. На лице Уена проскальзывает череда эмоций, которые ему не до конца понятны, но одной из них точно является жалость, и Юнхо от этого тут же становится тошно. — Я много думал, — осторожно начинает Уен. — Мы наблюдали за твоими течками давно, и так твое тело еще никогда не вело себя, к ней подготавливаясь. Даже несмотря на то, что прошел почти год с последней, так все равно быть не должно. Ты же понимаешь, что это значит? Юнхо молчит, положив руки на его стол, сжимает край рукава комбинезона в пальцах, перебирая ткань между ними, чтобы сбить смутную тревогу, которую он чувствовал до этого лишь единожды в своей жизни, потому что — да. Он понимает. Ни легче, ни лучше ему от этого не становится. — Если он придет, — продолжает Уен настойчиво, не делая ему ни шанса спрятаться в раковину и притвориться, что это лишь незначительная переменная, и ничего существенного она не поменяет. — Что ты хочешь, чтобы мы сделали, если он придет? Юнхо втягивает воздух сквозь зубы, и по нему пробегает странная дрожь даже от того, что он это представляет. Уен ждет ответа, внимательно разглядывая его лицо, и Юнхо сдается, смотрит прямо на него и говорит, цепеняя и от своей честности, и от своей глупости: — Дайте ему остаться. *** Юнхо холодно и тоскливо, потому что кроме него и Хонджуна тут никого не остается. Он сидит на кровати, подобрав к себе простынь, но не для того, чтобы прикрыться — чего там Минги уже не видел. Ему просто нужно чувствовать хоть что-то, касающегося его тела, все еще дрожащего от нетерпения, как бы он ни пытался заглушить его разумом. Сердце стучит так, что каждый стук больно отдается в висках и горле. — Давай уже сделаем это, — выдыхает Юнхо, прижимается затылком к холодной стене, чтобы заземлиться. Каждая секунда в сознании дорого ему дается, и тянуть дальше просто некуда. — Мне больно. Хонджун гладит его волосы, и Юнхо подается к его прикосновению, ненавидя себя за то, что этого даже близко недостаточно, чтобы он почувствовал себя хоть немного лучше. А потом Хонджун идет, стучит по двери и встает рядом с проемом, застывая в настороженной, охраняющей позе. Дверь скользит в сторону со свистом, и Юнхо встречается взглядом с Минги, который выглядит так, как будто его всю ночь били — потухший, расстроенный, спина сгорблена, руки грудь обнимают, от чего он кажется меньше, младше. — Не затягивай, — говорит Юнхо все равно с раздражением, потому что это безопаснее, чем подумать о том, что Минги сейчас тоже совсем не просто. Минги вздрагивает, приходя в себя, и делает шаг внутрь. Хонджун нажимает на кнопку, закрывая за ним дверь, и снова прислоняется к стене спиной. — Юно, — говорит Минги своим хриплым голосом, и Юнхо ведет сразу. По нему расплываются колючие мурашки, собираясь к животу в один тугой, горячий, обжигающий комок только от этого слова. — Черт, — выдыхает Юнхо, отводя глаза. Это будет сложнее, чем он думал. Он слышит звук шагов, чувствует, как проседает кровать, когда Минги на нее садится. От близости его тела все внутри него начинает кричать, что он должен, обязан оказаться к нему ближе, и Юнхо приходится собрать всю свою волю, чтобы остаться на месте и не броситься к Минги, чтобы забрать то, что ему причитается. — Прости, — вдруг говорит Минги. Юнхо от неожиданности поворачивает к нему лицо. Жар внутри становится только больше, когда он понимает, что Минги и правда это в виду имеет. Когда он видит, как подрагивают его пальцы, застывшие на простыни, потому что ему хочется его потрогать. Минги сжимает губы, напряженный, виноватый, смотрит на него этими своими невозможными глазами, а потом встряхивает головой и продолжает настойчиво. — Я не знал. Ты… Ты не говорил. — Что? — моргает Юнхо, не понимая ни слова. — Минги, все знали. — Нет, я… — Минги растерянно переводит взгляд на свои руки. — Могу я тебя потрогать? — Нет, — сразу же резко отвечает Юнхо, когда его обдает паникой, и Минги вздрагивает от этого, как от удара. Юнхо сейчас плохо, но он все равно подается вперед телом в попытке успокоить его. — Я не смогу… Не реагировать. Не надо меня касаться, если ты не готов пойти до конца. А ты не… — Юно, я весь мир продал бы, чтобы тебе никогда не было плохо, — перебивает его Минги. — Я думал, ты этого не хочешь. — Ты попросил другую комнату на следующее же утро, когда увидел меня в течке, — говорит Юнхо, начиная злиться. — Было похоже на то, что ты этого не хочешь. Меня. Противно? Он встает на колени, отбрасывая в сторону простынь. У него дрожат ноги, но он упрямо держит позу, показывая все, что так хотел спрятать, потому что у него больше нет сил чувствовать себя виноватым за то, что он даже контролировать не может. Взгляд Минги скользит по его телу, по укусам и отметинам, по бледной, влажной от пота кожи, спускается ниже, к животу и дальше, и его лицо покрывается румянцем. — Ты смеешься? — говорит Минги, и не может перестать смотреть. — Мне ничего так не хотелось той ночью, как взять тебя. Я думал, я умру, если мне придется еще хоть раз смотреть на тебя такого и не иметь возможности дотронуться. Я не мог… Не хотел пользоваться. Не знал, смогу ли еще раз сдержаться. — Такой добрый, — тянет Юнхо издевательски. Разводит ноги, в спине прогибаясь, и от этого его обдает дрожью снова, и он понимает, что остается ему уже совсем мало, прежде чем его разум опять перекроет гормонами. От запаха Минги, от его взгляда, от его близости только хуже становится. Он злится, и это последнее, что держит его от того, чтобы раствориться в возбуждении и пока еще выглядеть хоть немного по-человечески. — Если хочешь, то бери. Минги оглядывается на Хонджуна с немым вопросом. Так глупо, он правда думает, что Юнхо бы его сюда вообще пустил, если бы это могло закончиться по-другому? — Иди, — говорит Юнхо Хонджуну. Минги резко оборачивается на него, и Юнхо уже не может ни ждать, ни терпеть, ни делать вид, что он уже смог бы остановиться, почувствовав Минги сейчас настолько к себе близко. Он подбирается к нему, и каждое движение отдается болью. Юнхо морщится, вцепляясь в его подбородок, притягивая его лицо ближе. Его глаза сейчас, наверное, полностью черные, и он шепчет, перекидывая через его бедро свою ногу и все телом в него вжимаясь. — Даже если не хочешь, то теперь тебе придется взять. Он думает, что на этом все и закончится, потому что Минги струсит, Минги вспомнит, что ему тошно, или — еще хуже — даст Юнхо все, а потом бросит его, потому что поможет ему только из жалости. Но Минги крепко, отчаянно сжимает его руками, утыкается лицом в его шею, втягивая носом его запах. Юнхо начинает мутить опять, потому что он не хочет думать о том, что это может значить, все еще не хочет об этом думать. Он дрожит под его ладонями от нетерпения, дрожит от страха, дрожит от призрака настоящей любви, который слишком наивный и слабый, чтобы принадлежать ему так же, как губы Минги, скользящий по его горлу, как его пальцы, надавливающие на его поясницу так идеально, что все его тело расслабляется, льнет, наслаждается. Разве это любовь, если каждое прикосновение Минги к нему ощущается как то, что Юнхо навсегда для них обоих безнадежно испортил? Разве это любовь, если внутри Юнхо кроме возбуждения нет ничего, кроме печали? Минги говорит тихо рядом с его ухом: — Дурак, как я могу не хотеть? Юнхо закрывает глаза, когда Минги его целует, и ему почти плохо от того, что даже одно касание его губ ощущается больше, чем все, что с ним делали до этого. Минги его целует, и Юнхо этого достаточно. *** Юнхо был единственным ребенком, но не потому что его отцы этого хотели. Когда-то давно тела первых отправленных на пояс астероидов колонистов были изменены именно для того, чтобы детей у них было много. Идея ученых была ужасающе проста в своей жестокости — для добычи ресурсов в тех условиях нужны были мужчины, так почему бы не сделать так, чтобы они между собой могли размножаться? Смертность будет высокой, так что почему бы не сделать так, чтобы даже если рационально им не захотелось бы производить потомство, вариантов не делать этого у них не осталось? Они должны были работать, трахаться и плодить тех, кто будет работать, трахаться и плодиться дальше. Всех все устраивало, пока добывать стало уже нечего, и всех жителей Цереры пришлось переместить на Марс, потому что правозащитные организации встали грудью за то, что нельзя бросать колонии просто потому, что они исчерпали свою полезность. Юнхо был еще ребенком, и не знал ни как они жили раньше, ни как они должны жить в дальнейшем, и просто делал все, что ему было сказано. Оказалось, что для приличного общества их мутации — возмутительны, и то, с какой скоростью они производят таких же, как они, нормальных людей скрытно, но тошнило. Указ о полной принудительной стерилизации не пропустили, но разрешили им иметь только одного ребенка, и его отцов это убило. Они мечтали о большой семье, мечтали о счастье, но их этого лишили, оставив им одного Юнхо, которому с детства внушали, что ему нужно ненавидеть то, что с ним так жестоко сотворили, и стать, наконец, нормальным. Юнхо не хочет детей, не хочет семью, но когда приходит время, от операции отказывается. Он не единственный церерианец в Академии, но единственный, кто не пошел против своей природы, и его за это наказывают. Но он вспоминает, какими грустными были оба его отца, когда провожали его на учебу. Вспоминает, с какой жалостью начинают на него смотреть, когда узнают, откуда он, как будто человека в нем никакого и нет, из-за того, на что он даже не имеет никакого влияния. Его это злит, и он продолжает держаться, продолжает доказывать, что ничего с ним неправильного нет, даже если весь мир твердит ему обратное. Как будто если он будет кричать достаточно громко, то и сам в это поверит. Как такое можно объяснить? *** То, что Минги — особенный, Юнхо понял почти сразу, и это его уничтожило. Он зашел в их комнату, бросил свои вещи на кровать, повернулся к двери и увидел худого, бледного парня, замершего в дверном проеме нерешительно. Протянул ему руку и, повинуясь порыву, широко ему улыбнулся, хотя обычно он так с незнакомыми ему людьми не делал, на всякий случай никому особо не доверяя. Минги пожал его ладонь, спросил его имя хриплым, едва слышным голосом, и Юнхо провел весь оставшийся день, пытаясь заставить его улыбнуться тоже. Минги только выпустили из госпиталя после операций — многие поступали в Академию потому, что хотели избавиться от ошибок генетиков, а стоило такое очень дорого, но предоставлялось за бюджетные деньги, если ты потом обещал их отработать. Юнхо не знал всего, потому что Минги не рассказывал, но видел шрамы на его спине, идеальными кругами спускающиеся по позвоночнику, ровные зашитые линии на шее, где, вероятно, раньше было что-то вроде жабр. Голос Минги так и не восстановился до конца, сохранив и хрипотцу, и саднящий надрыв человека, которому каждое слово дается не проще, чем дыхание. Минги смешно шутил, смешно огрызался и не умел обращаться со своим слишком быстро выросшим телом. Минги был добрым, мягким, пока не становился как бритва острым, и его искренне интересовали мысли Юнхо, даже когда он с ними рьяно не соглашался. От его улыбки хотелось танцевать, настолько она была светлой и искренней, не похожей ни на что, с чем Юнхо в своей жизни сталкивался, и с ним было так просто представить, что Юнхо может быть счастливым, что он откладывал в сторону все остальные мысли и наслаждался каждой секундой их зарождавшейся близости. Они могли бы быть лучшими друзьями, потому что Юнхо всегда не хватало такого человека рядом, но еще с самой первой их встречи Юнхо знал, что он все испортит, потому что от близости Минги внутри него начинало что-то проворачиваться, и это был первый раз, когда Юнхо подумал, что зря он так упорствовал в том, чтобы остаться прежним. Течка начинается на две недели раньше, потому что чем больше ночей он проводит в одной комнате с запахом Минги, тем сильнее его тело к нему стремится. Юнхо все равно до последнего думает, что ему кажется, что это стресс после поступления, после месячного полета, после всех обследований и осуждающих взглядов. А потом просыпается с зажатым между ног одеялом, в лихорадочном жаре, и не может остановиться, не может перестать о него тереться, глядя прямо в широко открытые глаза Минги напротив. Кажется, что проходит вечность, перед тем как Минги вскакивает с кровати, выходит из комнаты, а возвращается уже с дежурными медбратьями, которые уводят сопротивляющегося Юнхо в медблок и закрывают за ним дверь пустой, холодной палаты. Ему больно от течки, но еще больнее было от того, что Минги был так близко, и от него тоже пахло возбуждением, но он его оставил, бросил одного, и Юнхо думает об этом все два дня, которые корчится на своих пальцах, уже зная, что этого ему уже больше никогда не будет достаточно. Когда он приходит в комнату и не видит там вещей Минги, это его не удивляет и почти не ранит. Он даже чувствует облегчение, потому что он не хочет терять Минги, и если ему придется быть с ним не до конца честным, он это вытерпит, а врать ему, если они продолжат жить вместе, у него точно не получится. Юнхо убеждает себя, что Минги его не захотел сам, а захотел только из-за феромонов, потому что он не хочет думать о том, что его тело выбрало Минги, и дружат они только из-за этого, а не из-за того, что это сам Юнхо так решил своим разумом. Он не хочет думать о том, что даже если он кого-то полюбит, он никогда не узнает, было это его настоящим желанием, или сложной комбинацией из гормонов и биологических реакций, кричащих ему о том, что именно от этого человека он получит самое здоровое и самое эффективное потомство. Но он не чувствует этого больше ни с кем, а потом им после распределения опять назначают одну комнату. Конечно, Юнхо садится на адский коктейль из блокаторов, чтобы продлить их дружбу еще хотя бы на немного. Конечно, это совсем не помогает. Он не хочет думать о том, что будет, когда Минги из его жизни исчезнет. Он не хочет думать о том, что не важно почему, но он его любит. Когда начинается течка, не думать об этом он больше не может. *** Его тело перестраивается от желания ударить Минги к необходимости стать с ним одним целым так быстро, что это почти смешно. В комнате тихо, не слышно ничего, кроме их сбившегося дыхания, и Юнхо смотрит на Минги, оторвавшись от его губ, так долго, как может, запоминая каждую черту его лица, которое он никогда не мог рассмотреть вблизи, потому что все еще думает, что другой такой возможности у него не будет. Минги ведет своей ладонью по его обнаженной спине, задерживает ее на талии, прижимая его к себе ближе. Юнхо недовольно выдыхает, когда его разгоряченной кожи касается грубая ткань комбинезона, и он негнущимися пальцами пытается расстегнуть пуговицы, ругаясь, когда у него не получается. Минги помогает ему молча, стягивает с себя верх комбинезона, немного мешкает, но тянет вверх и майку, отбрасывая ее в сторону. Юнхо прилипает губами к его шее, к старым, давно зажившим шрамам, жмется своей грудью к его, и это ощущается не как достаточно яркая вспышка, чтобы притупить его желание, как со всеми остальными, а так, будто бы он, наконец, дома. — Мне надо полностью раздеться? — спрашивает Минги, раскрасневшийся и смущенный, и Юнхо смотрит на него как на идиота, пытаясь сдернуть комбинезон дальше к его бедрам. Минги дергает уголком губы в нервной улыбке, пытается его поднять с себя, но Юнхо не дает ему пошевелиться. — Юно, я не смогу… Пока ты на мне. Он смеется, когда Юнхо упрямо вжимается в него только сильнее, и протягивает свою ладонь ему. — Возьми меня за руку, и мы посадим тебя рядом, хорошо? — уговаривает его Минги, гладит по щеке так нежно, что Юнхо не хочет, чтобы он переставал это делать, хочется, чтобы он любил его вечность. Мысль о том, чтобы отпустить Минги, злит его и пугает, как и мысль о том, что тогда Минги не сможет раздеться, не сможет взять его, и почему он не разделся сразу, неужели думал, что Юнхо его прочь отошлет, как же это глупо. — Я знаю, тебе сложно, но ты можешь сделать это для меня? Юнхо может сделать для него все. Волны горячей нужды, захлестывавшие его до этого с головой, успокаиваются, и он чувствует себя в центре шторма, когда Минги держит его за руку, второй неловко помогая себе выпутаться из комбинезона. — Снимай, — настойчиво дергает его руку Юнхо, смотря на его белье. Минги замирает, опять нерешительный, неуверенный, и Юнхо хмурится. — Минги, я знаю, мне наплевать. Он видел Минги голым несколько раз, и для него не становится сюрпризом, что он устроен по-другому. Но если раньше его член прятался в длинном отверстии внутри его паха, сейчас он полностью снаружи, и Юнхо ничего так не хочет, как почувствовать его внутри себя. Он вырывает свою руку и подползает к краю кровати, встает на четвереньки, открывая рот, глядит на Минги умоляюще. Тот все еще смотрит с сомнением, но сопротивляться не может. Спираль раскручивается, и маленький, скользкий кончик едва касается нижней губы Юнхо, от чего его как электричеством пронзает. Он вздрагивает, когда член Минги, больше похожий на длинное, толстое щупальце, проникает глубже, присосками ложась на его язык, как будто только для этого Юнхо и был создан. Он не знает, везде ли Минги чувствителен, но он сочится смазкой из каждого отверстия, соленоватой и восхитительно вкусной, поэтому Юнхо смыкает губы и сосет, зажмуриваясь от удовольствия. — Черт, — выдыхает Минги, ошеломленный и возбужденный, и Юнхо вдруг думает о том, что вряд ли он когда-то с кем-либо это делал, и эта мысль сводит его с ума на мгновение. Член Минги скользит дальше, в его горло, дальше, чем бывал кто-либо до него, но так аккуратно обходит опасные места, что Юнхо даже не начинает давиться, и это тоже лишает его рассудка, оставляя только одно желание — чтобы Минги заполнил его с головы до ног собой и не отпускал никогда. Юнхо думает — я так люблю тебя, когда Минги вцепляется в его влажные, спутавшиеся волосы. Юнхо думает — нас друг под друга вылепили, когда Минги вжимает его лицом в свой пах, трахая его горло, даже без необходимости шевелить бедрами, общупывая изнутри его глотку аккуратно и бережно. Присоски на его члене липнут к стенкам горла Юнхо, как будто целуя, и он дрожит так сильно от удовольствия, что перестает осознавать свое тело. Минги касается пальцами его шеи, гладит, и Юнхо кончает так ярко, что едва не сжимается на его члене зубами. Из всех отверстий на члене Минги вырывается холодная, терпкая сперма, стекая вниз, и его член скользит вверх, скручиваясь обратно. Минги кладет его на постель и зарывается лицом между его ног. Он как будто торопится — не пытается ни подразнить, ни оттянуть момент его следующего оргазма, просто вылизывает его в такой спешке, с таким желанием, что у Юнхо в глазах темнеет от того, как хорошо ему от этого становится. Когда Минги сажает его к себе на колени и толкается кончиком члена внутрь, Юнхо кажется, что он скоро заплачет. Минги общупывает его изнутри с нежностью, давит на матку, которая судорожно пульсирует, мечтая быть им заполненной. Юнхо плачет, когда Минги в него кончает, потому что Уен ввел ему достаточно сильные контрацептивы, чтобы из этого ничего не вышло, и его тело все сжимается, не выпуская Минги из себя, потому что глупо верит, что если он задержится в нем дольше, то никакая химия не сможет лишить Юнхо того, чтобы зачать от него детей. Он не просто хочет, он должен — и Минги трахает его достаточно много раз, чтобы Юнхо уже ни о чем не мог думать, кроме того, что Минги — его, весь, он принадлежит ему, он предназначен ему, как глупо было этому сопротивляться? У него темнеет в глазах, когда ощущений становится слишком много, и Минги кладет его рядом, не выходя из него. Юнхо слышит сквозь лихорадочную дрему, как открывается дверь, слышит, как Минги говорит: — Все в порядке. Я останусь с ним до конца. Он и правда остается. Чем дальше, тем меньше Юнхо может шевелиться, просто принимая все, что Минги дает ему, дрожа от удовольствия, дрожа от любви, дрожа от счастья. — Мне страшно, — говорит Юнхо, как в бреду. Гормоны начинают успокаиваться, и смутная тревога, всегда возникавшая в нем, когда Минги оказывался слишком рядом, расцветает внутри него с новой силой. — Мне тоже, — отвечает Минги, целуя его за ухом. *** Юнхо открывает глаза, моргает часто, пытаясь привыкнуть к тусклому свету. В его мыслях расплывается пустая, оглушающая ясность, и от этого пустота в его груди сжимается привычно, но он не успевает окунуться в нее, потому что понимает, что на его талии лежит чья-то рука, а внутри него что-то мерно пульсирует. Вместо спокойствия Юнхо окутывает тревогой, и он принюхивается, хоть его восприятие уже начинает притупляться, и в этом особо нет смысла. Запах кажется ему знакомым, кажется ему любимым, и его как ледяной водой окатывает, когда он понимает, что это Минги. Это и правда Минги. Обнимает его, дышит ему в затылок, внутри него, рядом с ним. У него ноет все тело, но оно довольно, как никогда не было еще в его жизни, потому что он — с Минги. Юнхо перестает дышать, а потом вырывается из его рук, подползает к краю кровати, слезая с нее на дрожащих ногах. По его бедрам стекает сперма Минги, и ее так много, что у Юнхо начинает кружиться голова, когда он понимает, что это все ему не привиделось и произошло на самом деле. Минги просыпается, смотрит на него обеспокоенно, но Юнхо не может говорить, вообще ничего не может, просто хватает простынь, смотря на него в ужасе, пятится к двери, не глядя нажимает на кнопку, открывая ее, выходит в коридор. Его начинает трясти, и он сползает по стенке, пытаясь сделать хотя бы один вдох, не переполнявший бы его болью, но у него не получается. — Джун, помоги, — слышит он обеспокоенный голос Сонхва, но больше не слышит ничего, потому что отключается. *** Едва он приходит в себя достаточно, он заставляет Уена отключить себя от капельниц, одевается в пациентскую робу и бежит в их комнату, потому что слишком хорошо знает Минги, слишком хорошо знает, что он сделает после того, как Юнхо убежал от него в панике. Минги сидит на своей кровати, его вещи собраны, и он выглядит болезненно, устало, когда поднимает на Юнхо глаза и говорит: — Прости, — пряча лицо за ладонями. — Я так не хотел этого делать. Я попрошу о переводе, я уже все заполнил, осталось только отправить. Просто… Должен был извиниться лично. Юнхо давится словами, застыв в проеме, и ничего не может сказать. Его тело — вымотанное, уставшее — кричит ему, что он должен упасть Минги в колени, он должен умолять его остаться. — Я должен был сдержаться, — продолжает Минги, сжимаясь так сильно, что даже перестает быть заметно, какой он на самом деле большой и высокий. — Ты не мог согласиться в этом состоянии, а я просто… Ты не представляешь, как мне жаль, я… Так давно… Что я, черт возьми наделал? Я уйду, Юно, это ничего не исправит, но я уйду, пусть меня хоть на край системы отправят, я заслужил, я… Юнхо ничего с собой сделать не может и начинает плакать. Слезы льются из его глаз, и он хочет кричать, но не может издать ни звука, раскрывая рот, как рыба. Его колени подгибаются, и он падает на порог, изнывая от боли такой сильной, какой он никогда не испытывал. Он сделал это, сам. Он спровоцировал Минги, оттолкнул его, и теперь он останется один, никогда не будет любим, а он даже не может вспомнить до конца, как это было, когда Минги был с ним по-настоящему рядом. Его трясет, когда Минги подрывается с кровати и хватает его за плечи, прижимая к себе. — Юно? — встревоженно зовет он, а потом Юнхо слышит писк его коммуникатора, и как Минги начинает быстро в него бормотать, не отпуская его. — Уен, ему очень плохо, я не знаю, что делать. Пожалуйста, иди сюда, пожалуйста, я… У Юнхо опять темнеет в глазах, но последнее, о чем он думает — как тепло в объятиях Минги. Как он был не против навсегда в них остаться. *** — Я не уйду, — это первое, что говорит ему Минги, когда Юнхо приходит в себя на больничной койке. Под его глазом — огромный синяк, а нос красный и опухший. Его слова звучат почти напуганно, но Юнхо уже достаточно в себе, чтобы над этим даже усмехнуться. Его губы все еще саднят после всего, что он дал с ними сделать, но он так устал, что ему хватает одного глубокого вдоха, чтобы не впасть в панику сразу же, а хоть немного подумать. Минги сидит рядом с ним, держит его за руку, и не похоже, чтобы Юнхо был ему противен. Минги смотрит на него так, как будто он вся его вселенная, и не похоже, чтобы он делал это, надышавшись его феромонов, потому что прошло нужное количество времени, чтобы они никак на него уже не влияли. — Я все сделал неправильно, — признается Минги и сжимает пальцы вокруг его ладони. — Я тебя люблю больше жизни. Могу я остаться? Юнхо широко открывает глаза, едва сдерживая смех. — Что? — переспрашивает он, хотя счастье уже расплывается внутри него и глупо греет, как будто он этого всего заслуживает. — Я люблю тебя, — повторяет Минги. — Могу я остаться? — Я умру, если ты уйдешь, — честно отвечает Юнхо. Минги целует костяшки его пальцев, глупо и грустно улыбаясь, и произносит: — Я же сказал, Юн. Я не уйду. Юнхо тянет его к себе и целует, чувствуя, что глаза у него опять становятся влажными. Он не знает толком ничего ни о любви, ни о счастье. Но Минги вцепляется в его плечи, Минги целует его в ответ, Минги смотрит на него с восхищением, и этого — достаточно. Ему теперь всегда его будет достаточно.