The Entanglement of Rival Wizards

      Себастьян —

      Я понимаю Ваши опасения насчёт назначенного партнёра. Я и сам, будучи студентом, немало безобидно перешучивался с Кафедрой Призыва. Тот факт, что отборочный комитет увидел ценность не только в Вашем проекте, но и в ВАС, красноречиво свидетельствует о Вашем характере и навыках. Не рискуйте своим будущим из-за этого.

      С нетерпением жду известий о Вашем прогрессе на первой ежемесячной встрече,

Профессор Томпсон

      По сути: возьми себя в руки, Себастьян, ты ведёшь себя как ребёнок.       Однако хочу отметить: мои сложности в работе с Элетиором почти не связаны с тем, что он из Кафедры Призыва — я не настолько идиот. Как я сказал Томпсону, мои вполне обоснованные и профессиональные опасения исходят из того, что мне предстоит работать с человеком, который воплощает магическую коррупцию и элитизм — прямую противоположность всему, за что я стою. Но Томпсон, похоже, не в состоянии понять, как можно не прыгать до потолка от возможности потереться локтями с Тураэлем, а значит, он упорно видит в моих претензиях лишь мелочную межкафедровую вражду.       Я раскачиваюсь на кресле у стола, уставившись в ноутбук, и пытаюсь решить, насколько профессионально будет отправить в ответ письмо со словами: не хо-чу-у-у-у.       Пол скрипит за дверью моей комнаты, и я разворачиваюсь на Орока так резко, что едва не вываливаюсь из шаткого кресла.       — Я не веду себя по-детски. Он — Тураэль, — говорю я ему, будто он не знает, будто мы не гоняем этот спор с пятницы, как я вернулся домой, а сегодня уже понедельник, семестр закончился, и он официально застрял со мной на несколько недель. — В этом и проблема. Он возьмёт то, что теперь будет нашим проектом, и сольёт его в тураэлевский конгломерат магической обороны — и его используют, чтобы вредить людям. Фонд Clawstar увидит, что я работаю с Тураэлем, и решит, что я переметнулся к врагам. Мои исследования, моя работа окажутся в тураэлевском дерьме, а я не смогу ничего сказать. В этом проблема, и это не детский каприз. Верно?       Орок что-то проверяет в телефоне, но бросает на меня быстрый взгляд:       — Нет. Это не детский каприз.       — Спасибо.       — Но…       — Пошёл ты.       — …во-первых, сомневаюсь, что Clawstar настолько мелочны, чтобы вышвырнуть тебя за то, что ты работаешь с Тураэлем.       Он прав. Я, собственно, в вечер объявления о гранте отписал будущей начальнице: мол, грант взял, заранее напоминаю, что мой заранее оговорённый выход к ним — по-прежнему хороший вклад, и пытаюсь опередить возможные вопросы. Она поздравила — и ни словом не обмолвилась о моём «счастливом» напарнике по лаборатории.       Вполне возможно, я перегибаю палку с негативными прогнозами, но, чёрт возьми, повыть-то мне никто не запретит.       — Во-вторых, — продолжает Орок, — Элетиор не сможет утащить ваш совместный проект. Вы оба владеете им поровну. Если ты не хочешь, чтобы он угодил в руки его семейки, — не угодит. Он, пожалуй, не меньше твоего боится, что ты попытаешься выложить ваш проект в открытый доступ бесплатно.       Я ухмыляюсь по-дьявольски.       — О. О, какая прелестная мысль. — Я и так собирался выкладывать этот проект бесплатно, так что то, как Элетиора перекосит, — будет вишенкой на торте.       Орок морщится, глядя в телефон, и убирает его в карман. Но успевает вернуться ко мне взглядом, прежде чем я начну допытываться:       — По-детски здесь, — возвращает он разговор в рамки, — не принять ситуацию по-взрослому и не найти точки соприкосновения, чтобы у тебя вообще был финальный проект, который можно представить.       Я мрачно на него смотрю и хватаю телефон со стола:       — Позвоню Кресцентии. Она будет на моей стороне.       — Ты знаешь, что я прав, придурок. Но я поднялся сюда не для того, чтобы ты меня игнорил.       Поза Орока… странная. Он облокотился на дверь, будто старается выглядеть расслабленным, но по плечам натянута струна напряжения, а большой палец выбивает на бедре тревожный ритм.       Тревога вспыхивает.       — Что случилось?       Звонит наша дверь.       Орок поднимает руки:       — Ладно, только учти: я не говорил ей приезжать. Запомни это.       Это не проясняет ровным счётом ничего.       — Кому?       Он проводит ладонью по затылку.       — Мама хочет, чтобы я поехал домой на зимние каникулы. В нашей церкви, как обычно, устраивают оду ко дню рождения Урзота Щитоносного — хотя я ей уже объяснял, что это не его день рождения, что церковные вершки просто века назад вскочили на волну зимних праздников, как с десятком других богов, так что это вовсе не…       Опять звонок. Потом стук кулаком.       Он кашляет.       — В общем. Мама приехала забрать меня. А раз уж она ехала, они решили устроить из этого автопоездку.       Они.       Всё внутри меня переключает передачу, только сцепление вылетает — много внутреннего скрежета и немного дыма.       Я хватаю телефон, но листаю к самым последним — непрочитанным — сообщениям от мамы.       Мама: Себастьян, дорогой, мы уже в пути!       По навигатору Горзы будем у тебя после обеда.       Зайдём — и сразу обратно домой! И я именно говорю: МЫ.       Слишком давно ты не проводил праздники с нами!              Я уставился на телефон, как в прострации.       Пока экран не вспыхивает входящим вызовом. От моей матери. Которая, как я полагаю, тоже участвует в этом оркестре из стука и звонка внизу.       Со сжатыми глазами я с глухим стуком кладу телефон на стол и даю себе миг, чтобы наскрести по сусекам то, что осталось от моей вменяемости за последние дни. Ничего не остаётся, кроме как встретить это по-взрослому. Похоже, теперь я так и делаю. Хорошая тренировка: если выдержу пару часов с мамой, то справлюсь и с Элетиором. Наверное.       — Надо их впустить, пока она не вышибла дверь, — говорю обречённо.       — Моя мама уже годы как силу так не применяет.       — Я не о твоей маме.       Он фыркает, и мы грохочем вниз по лестнице —       — и я резко останавливаюсь.       Орок врезается мне в спину, и меня швыряет вперёд.       Я оборачиваюсь к нему, разинув рот:       — Ты убрался у нас в квартире?       Он закусывает губу и виновато пожимает плечами:       — Мамы. Ну ты понимаешь?       Понимаю, ещё как. Знаю, что они всё равно приедут и за час вылижут квартиру до блеска, в каком бы она ни была состоянии, но попытка Орока — зачёт.       Обычно каждый стол у нас завален тарелками или коробками из-под еды, кучи учебников и библиотечных книг растут бок о бок с компонентами для заклинаний и исследований. А сейчас ни книжки, ни бумажки в поле зрения. На нашем зачуханном диване — декоративное лоскутное одеяло работы бабушки Орока, аккуратно сложенное на спинке, и по кружевной подушке по краям, которых я в жизни не видел. На журнальном столике — ровная стопка несортированной почты. Обеденный стол и кухня такие же безупречные — кто бы мог подумать, что наши столешницы голубые?       Я врезаю Ороку кулаком в плечо:       — Ай, молодца. Так вот почему ты тут все утро гремел? Мог бы и меня согнать в строй; я всё равно крутился в своей фигне.       — Орок! — доносится голос из-за двери. Его мама.       — Пожалуйста, впустите нас, — другой голос. Моя мама. Она, должно быть, склоняется ближе к двери, потому что дальше звучит тише и глуше: — Здесь небезопасно стоять на виду.       Да, это определённо моя мама.       Орок тянется к замку:       — Тебе необязательно ехать домой, — шепчет он. — Не позволяй ей давить. Помни: «нет» — это законченное предложение.       Я бросаю на него каменное лицо. Сама мысль сказать «нет» любой из наших матерей — возможно, самая абсурдная вещь, которую он мне когда-либо говорил.       Он берётся за ручку, но пока не открывает.       — Просто… то, что они здесь, — не моя вина, ладно? Не злись на меня.       — С чего мне на тебя злиться? За что вообще. Ты тот человек, который мог бы вывалить мне на голову миску спагетти, и я бы решил, что у тебя на то были причины, и ещё поблагодарил бы.       Орок вымученно улыбается и на одном дыхании выпаливает:       — Ну, это не спагетти, но я знал, что твоя мама приедет, ещё до грантового бранча, и не сказал, потому что знал: ты не читаешь её сообщения, значит, не узнаешь, и так тебе не пришлось бы из-за этого нервничать.       Вот теперь я реально завожусь:       — Сын ты—       Он распахивает дверь:       — Мам!       Горза Монро врывается внутрь вихрем размахивающих рук. Она тискает лицо Орока в ладонях, захлёбываясь восторгами, будто он всё ещё семилетний мальчишка, который по дороге к остановке вцеплялся в её руку. Она крупнее его, и волосы у неё тоже огромные — мощная арка тёмных кудрей, — так что ей приходится пригибаться в дверном проёме, пока она охает и ахает над сыном.       Потом она отступает в сторону, и мимо неё протискивается моя мама.       Эбигейл Уолш — это шестидесятилетняя женская версия меня. Или, пожалуй, я — двадцатичетырёхлетняя мужская версия её? Как ни крути: бледная кожа, светлые кудри, небольшой рост, слабое зрение. На ней пальто и накрахмаленная рубашка-поло Лесиара Ю; она мёртвой хваткой вцепилась в ремень сумки на плече, потому что «я не понимаю, зачем ты выбрал учиться в городе, Себастьян. Кругом карманники!»       Вид поло, по крайней мере, заставляет меня улыбнуться. Она старается. Могу и я.       — Привет, мам, — говорю я.       Она закрывает дверь и тянется обнять, но в последний момент останавливается и пробегает глазами по моему наряду. Спортивные штаны и футболка.       Губы её недовольно морщатся.       — Я же говорила, что мы приедем. Неужели так трудно было привести себя в порядок?       А. Ну ладно. Похоже, стараемся мы не слишком.       — Да. Прости. Выдались насыщенные выходные — конец семестра, и…       — Семестр закончился, — повторяет она. — Учиться тебе было нечего, и я знаю, что твоя работа начнётся ещё не скоро. Нет причин, по которым ты не мог бы подготовиться к нашему приезду.       Я прикусываю язык.       — Итак. Дорога как?       — Поездка прошла нормально. — Она ставит сумку на столешницу. Точнее, пытается поставить, но прежде вытаскивает из сумки пару компонентов и произносит заклинание, которое делала столько раз, что, уверена, не замечает, как делает: Обнаружение микробов.       Я повидал немало крутой магии, но смотреть, как моя мать колдует заклинание, от которого микробы светятся зелёным, в квартире, где живут двое университетских студентов, один из которых занимается спортом, — это новый уровень отваги. Впрочем, она медсестра, вырастила четверых детей — чему ей уже удивляться.       Радиус заклинания захватывает только кухню и кусок столовой, но кое-где на столешнице проступает слабое зелёное свечение — как и на плите и на полу. В остальном же всё выглядит довольно чисто.       Мама вздыхает, вытаскивает из кармана пальто дезинфицирующую салфетку, протирает столешницу и, наконец, ставит сумку.       — Горза, — говорит мама. — Мы не можем оставить тут всё так. У них заведутся мыши.       Горза окидывает помещение одним взглядом и цокает языком:       — Пустяки, приведём в порядок.       Я виновато косясь смотрю на Орока, но он невозмутим.       Мама снимает пальто и вручает мне, закатывая рукава:       — Приведём это место в чувство в два счёта. Раз уж ты едешь домой на праздники, оставлять жильё в таком состоянии негигиенично.       В каком «состоянии»? Они что, не заметили декоративные подушки?       — Я не еду домой, — говорю я, вешая её пальто у двери.       Она копается под раковиной в поисках губки и мыла — всё ещё не глядя мне в глаза:       — Беги наверх и собирайся, пока мы тут разберёмся. Горза, возьмёшь гостиную?       Но Горза уже там — взбивает подушки, которые разложил Орок.       Орок неуверенно делает к ней шаг:       — Мам, не надо. Я возьму сумку — и поехали, ладно?       — Мы не спешим обратно в машину, — отвечает Горза. Она берёт стопку нераспечатанной почты и без малейших сомнений в вопросах приватности начинает её перебирать. — О! Орок, ты что, не открывал письма?       Счета и важное мы обычно разбираем по мере поступления; всё остальное — письма, рекламки и университетские уведомления — складывается в кучку «потом», которая до сих пор не наступила.       Горза выуживает из стопки конверт.       — Это праздничная открытка от Симпсонов! Орок, ты её даже не открыл. — И бросает вовсе не завуалированный взгляд — в меня. — Дай угадаю. За вашу почту отвечает Себастьян? Ты ведь и не знал, что они прислали открытку, да?       Орок вздыхает:       — Себ её от меня не прятал.       — Я и не подразумевала.       Ага, конечно, Горза.       Она протягивает конверт, и Орок послушно пересекает комнату, берёт его и распечатывает под её довольную улыбку. Это и правда праздничная открытка; с кухни, где стою я, видно фото улыбающейся семьи в одинаковых красных свитерах.       Моя мама тем временем колдует над нашим капризным водопроводом, пытаясь добыть горячую воду. Тот один раз гудит, булькает, а затем выплёвывает струю, которую разве что с натяжкой можно назвать тёплой.       Она выдыхает так пассивно-агрессивно, как и словами не скажешь: «Ох, почему мой младший ребёнок выбрал жить в нищете? Что я сделала, что он так меня ненавидит?» Но принимается тереть столешницы.       Я сдаюсь, нахожу другую губку и присоединяюсь. Чем быстрее они закончат, тем быстрее уедут.       — А вот ещё от Хоркнутов! — объявляет Горза, демонстрируя новый конверт. Кажется, мы отказались от уборки в пользу того, чтобы пристыдить Орока, заставив его вскрывать поздравительные открытки от прихожан их церкви. — Ты уже разослал свои праздничные открытки, Орок?       Он мямлит, распечатывая послание от Хоркнутов:       — Э-э…       — Не затягивай — люди подумают, что ты о них забыл. Не хочешь же огорчить конгрегацию, правда?       — Наши одинаковые свитеры ещё не приехали, миссис Монро, — говорю я, вкидывая половину собственного веса в зелёно светящееся пятно у холодильника. — Я взял ему со знаком Урзота, а себе — со знаком Галaксриена Воссена. Он ведь был важен для Урзота, да?       Галаксриен — демон-лорд, заклятый враг Урзота. Урзот, как известно, запер его в яме на Демоническом Плане, но приверженцы Урзота всё равно дёргаются при одном его упоминании.       Лицо Горзы бледнеет.       Рядом Орок одаряет меня быстрым взглядом «не зли её», но Горза найдёт во мне повод для упрёка при любом раскладе. Поддевать её забавно.       Похоже, за почти двадцать лет знакомства она хотя бы отчасти ко мне привыкла, что приятно: она приходит в себя и произносит лишь:       — Это не смешно.       — Немножко смешно, — улыбаюсь я.       Мама трёт столешницу так, будто уборка способна изгнать из неё ехидного ребёнка. Две другие губки у неё пляшут под анимационными чарами, но она цокает и поднимает свою:       — Эта совсем рассыпается, дорогой. Куда делась подарочная карта в «Барды, Благословения и Прочее», что я дарила тебе на день рождения? Чистящие средства — это как раз из раздела «и прочее». Твоя сестра уверяла, что они продают не только компоненты для заклинаний.       Никто не реагирует; она и не ждёт.       Горза выпрямляется, выставив подбородок:       — Я молюсь за тебя, Себастьян.       Считаю за прогресс то, что не смеюсь.       — Спасибо, миссис Монро, — я снова мочу губку в раковине. — Я это ценю.       — И как у тебя с режимом? — продолжает Горза, теперь уже машинально перелистывая почту. — Вы часто с Ороком выбираетесь по выходным?       Я замираю, губка тяжёлым комком в пальцах.       Похоже на ловушку.       Горза втыкается в меня взглядом с интенсивностью государственного дознавателя:       — Часто, да? Если бы Орок ходил один, на те вечеринки, что выбирает сам, он бы куда больше общался с людьми, которые поощряют его природную силу. Он уже больше года никому не бросал вызов на драку.       Орок, который как раз расставлял открытки на обеденном столе, вздрагивает и роняет их:       — Мне и не нужно с кем-то драться. Это не из заповедей Урзота.       Горза мило ему улыбается:       — Я знаю, что нет, милый, но где твоя агрессия? Твоя страсть? С каждым нашим разговором ты всё более робкий.       Орок сщёлкивает рот.       — У меня всё нормально. В том, чтобы не бить людей, нет ничего плохого.       — Ты никого не вызываешь. Ты не рассылаешь праздничные открытки в честь Урзота. Что ты делаешь, чтобы поддерживать учение, которое мы в тебя вложили?       — Мы скоро выпускаемся. Я концентрируюсь на этом.       — В силе — власть. Я беспокоюсь, Орок. — Горза снова поворачивается ко мне, мгновенно насупилась: — И мы все знаем, кого винить за то, что тебя поощряют не держаться наших ценностей.       Я привык к тому, что семья Орока — и, ладно, моя — пользуются мной как боксёрской грушей за чужие проступки. Обычно меня это устраивает: я удобная мишень, и так у Орока сохраняются с родителями более-менее мирные отношения.       Но сейчас я дёргаюсь. И сам не сразу понимаю почему.       — Солнышко, — говорит мама. — У тебя губка течёт на пол.       Тупо шлёпаю её в раковину.       Они с Горзой наверняка болтали об этом всю дорогу сюда. «Бедный Орок, Себастьян вцепился в него когтями».       — Я никак его не поощряю, миссис Монро, — говорю я, выходя из кухни. — Ничего…       — Вот именно. — Горза тычет в меня пальцем. — Не поощряя его идти путём Урзота, ты сбил его с курса, и я сыта по горло твоим негативным влиянием.       — Эй! — Орок бросается между мной и своей матерью.       Я к этому привык. После той дури, в которую я втягивал Орока в юности, удивительно, что Горза вообще не запретила нам общаться. Я терплю её презрение и насмешки — и мамины тоже, — потому что они заслужены; к тому же они скоро уедут, и проще выдержать это, чем доказывать, что я изменился.       Потому что… может, и не изменился.       Может, часть меня всё ещё способна довести до того, что Орок снова будет вытаскивать меня из участка. Или до худшего.       У меня в запасе куча снисходительных улыбок. У меня заготовлены реплики, чтобы отмахиваться от осуждения.       Но сейчас все до единой выветриваются из головы, и это глядит на меня не Горза.       Элетиор.       Судит. Находит меня недостаточным.       Я должен что-то ответить Горзе, но всё, что ощущаю, — как накатывает потребность сбежать. Или заорать на неё и на маму раз и навсегда: «Знаете, почему я начал всё это творить? Вы вообще когда-нибудь задумывались, откуда это взялось?»       — Перестань сваливать всё на Сeба, — огрызается Орок на мать.       У меня дёргается подбородок. Никогда ещё я не слышал, чтобы он таким тоном разговаривал с ней. Это его «отойди-ка на шаг, а лучше на два», который он включает только когда на вечеринках начинает закипать.       — Я сам выбираю не драться с людьми, — говорит Орок. — Мне двадцать четыре, и я принимаю решения сам. И если уж на то пошло, Себ — отличное влияние. Он воплощает больше урзотовских качеств, чем я.       — Орок, — говорит Горза. — Тебе не нужно за него…       — Я не вру. У Сeба всё потрясающе. Он взял грант. Он выбил высококонкурентный исследовательский грант, за который дрался изо всех сил, потому что он умный и ответственный. Я знаю, я делал недостаточно, чтобы ты перестала валить на него, и я, честно, не уверен, почему он вообще терпит меня как друга, но мне надоело, что по нему проезжаются. Так что хватит, мам.       Будто кто-то наложил на комнату заклинание тишины. По-другому и не объяснить.       Горза таращится на сына. Орок пунцовеет и чуть частит дыханием, глядя на мать так, словно возмездие вот-вот обрушится.       А мама смотрит на меня; все её оживлённые губки застыли в своём скрёбе.       — Ты получил исследовательский грант? — спрашивает она.       Её вопрос повисает такой гордостью, что меня переворачивает. Левый хук к правому апперкоту Горзы.       Она не выглядела такой гордой, когда я сообщил ей о работе, которая меня ждёт. Впрочем, я написал тогда в мессенджере, а ответила она гифкой с хлопающей уткой, так что…       — Д-да, — заикаюсь я. — Это не… ничего особенного.       — Врёшь, — парирует Орок.       Я поднимаю на него глаза. Он улыбается.       — Это чертовски много значит, — говорит он мне. И переводит прицел на мою маму: — Он готовился месяцами. Нужно было взять рекомендации у профессоров, сверстать проект в цельную заявку, приложить рабочие планы и применимость в реальном мире. Был торжественный бранч. Он там всех уделал. — Он коротко смотрит и на свою мать: — Чтобы всё это провернуть, нужна сила.       Полрта у меня непроизвольно приподнимается.       Я толком не проживал тот труд, что проделал, — всю эту «галочку выполнено». Но да. Это правда важно; я и правда всех уделал. Как и с той работой — я вкалывал за всё это дерьмо и заслужил каждую крупицу.       Мама вытирает руки и достаёт телефон из сумочки:       — Университет выкладывал фотографии с бранча?       Мой крошечный островок хороших чувств уходит из-под ног.       — Ой, э-э… — я юркаю обратно на кухню и тянусь к её телефону, но она отводит его.       — Себастьян, — говорит она. — Если это такое достижение, значит, есть и фотографии, верно? Я хочу посмотреть. Мы заслуживаем быть частью твоей жизни.       В её словах можно разбирать слои и слои, но при любых раскладах я не могу допустить, чтобы она увидела снимок, где мы с Элетиором. Вместе. И объявление о том, что мы будем работать вдвоём.       Последствия разбегаются кругами, как костяшки домино валятся одна за другой.       — Ничего особенного, — повторяю я. И бросаю на Орока беспомощный взгляд: — Правда? Орок преувеличивает.       До него доходит то же, и в его глазах я вижу «о, чёрт».       — Может, и нет никаких фотографий, — пытается он. — Это был камерный бранч…       — «Грант на исследования Магеуса»? — уточняет мама, читая на телефоне, и у меня пульс бьёт сбитым ритмом.       Я, конечно, был недоволен решением по гранту, но не подпускал его к себе. Отказывался думать, что значит работать с Элетиором — для меня, помимо влияния на диплом, на будущую карьеру. Проще держать это на дистанции. Злиться по десятку иных поводов, чем думать о том, как близость к Элетиору повлияет на меня лично.       Но я гляжу через мамино плечо, пока она кликает по сайту университета, — и реальность выбивает из меня воздух.       Я пытаюсь придумать, что сказать. Что-нибудь, чтобы все трое собрались и уехали на нашу родину в двух с половиной часах пути. А я бы свернулся у себя в комнате и несколько недель выжигал из себя и бранч, и маму, и Горзу, и Тураэлей. Нашёл бы способ упаковать всё это обратно в то самое место в животе, куда я научился складывать вещи, пока они не превращаются в неизбежный, болезненный узел, который распускается только когда я делаю что-нибудь глупое.       Мама прокручивает ещё пару страниц, пока не доходит до фото, где Элетиор, доктор Давьерас и я. Подпись с подробностями гранта и расплывчатыми описаниями наших проектов.       Её лицо расплывается в сияющей улыбке, первоначальная волна гордости разрастается до полномасштабного урагана.       — Солнышко. Тебе дали грант вместе с Тураэлем? Ты будешь работать с ним? О, Себастьян, это же…       — Ничто. Пустяки, — приговариваю я, колотя кулаками по бёдрам.       — Врёшь, — парирует Горза.       — «Тураэль?» — переспрашивает Горза. Понимание вспыхивает. — Они же руководили тем лагерем, куда вы, мальчики, ездили? Тем самым, где…       Точно так же быстро понимание сворачивается обратно в обвинение, направленное на меня. Но она не договаривает: тем самым, где Себастьян уговорил Орока бросить, похоронив его шансы стать арканным солдатом, как завещал Урзот.       Я всё равно чувствую эту память. Чувствую, как она скребёт по позвоночнику и шипит у основания шеи. Прошло шесть лет, но от неё нет защиты, время её не притупляет, никакая броня из неработающих способов самоспасения не помогает. Она всегда рядом. Ждёт.       — Лагерь Меретил, — говорит мама Горзе, всё ещё сияя, не замечая, как у меня учащается дыхание. — Да. Директор лагеря уходит на пенсию, и мы слышали слухи, что Мейсона рассматривают на замену… Горза, я тебе рассказывала?       Я вздрагиваю от имени отца.       Горза утвердительно мычит.       — В общем, — продолжает мама, — это очень серьёзно. Большинство директоров лагеря Меретил были из семьи Тураэль. Для него большая честь, что его вообще рассматривают. А теперь, выходит, Себастьян работает с членом их семьи.       Мама разглядывает фотографии — замечает ли, что ни на одной я не улыбаюсь?       — О, Себастьян, это замечательно!       Орок смотрит на меня, и это ещё больше меня коробит. Я не хочу нуждаться в нём. Но тогда нуждался, и сейчас нуждаюсь, и он был неправ: я не воплощаю никаких урзотовских заповедей о силе.       Я скребу предплечья; жгучая боль на миг возвращает в тело.       — Мам, — говорю я, но она не слышит. Она никогда не слышит. — Элетиор не…       Её глаза увлажняются.       — Твой отец будет так гордиться.       Вот оно.       Наследие разрушил не только Орок. И вовсе не обязательно следовать учению Урзота Щитоносного, чтобы верить в чёрно-белую дихотомию того, что делает человека сильным, и того, что делает его слабым.       У полковника Мейсона Уолша трое детей каждое лето старшей школы ездили в лагерь Меретил, выпускались из него, а потом их тут же рекрутировали в Арканные Силы.       А есть я. Который бросил прямо перед выпуском. Вкупе с моими мелкими приводами это чёрные отметины в резюме отца, пока он на цыпочках крадётся к цели — возглавить главный в стране магический военизированный тренировочный лагерь.       Это всё, на что ты способен?       Жалок.       У меня сжимается желудок.       Я обхожу маму, чтобы добить кухню, но там уже стерильно, так что беру полотенце и как робот вытираю столешницы насухо.       Она похлопывает меня по руке:       — Вот что вам двоим нужно: общая почва, и вы сможете…       — Не говори ему. — Я впиваюсь в неё взглядом. Хочу сверкнуть глазами. Может, так и выходит, а может, выгляжу лишь умоляющим. — Ты не скажешь ему про грант. Про Элетиора. Ничего.       Её голубые глаза полнеют обидой, на которую у неё нет права.       — Слишком долго у вас всё натянуто. Это шанс начать заново. Это искупление, Себастьян.       Искупление.       Это моя вина — что я бросил.       Это моя вина, и мне нужно снова доказать себя отцу, заслужить обратно его доверие.       — Ни. Слова. Ему, — произношу я, отбивая каждое слово, чтобы не осталось ни малейшего недопонимания.       — Не смей грубить, — огрызается мама, щёки наливаются розовым. — Ты знаешь, какой скандал вызвал твой уход из лагеря, и да, твоему отцу помогло бы, если бы ты сгладил свою репутацию в глазах Тураэлей — но ты также можешь использовать это, чтобы исцелить отношения с отцом. Эта возможность — больше, чем грант, Себастьян! Ты ведёшь себя неразумно.       — Совсем нет.       Лицо у неё стягивается раздражением.       — Ладно. Я ему не скажу.       Я снова принимаюсь вытирать.       — Спасибо.       — При условии, что скажешь сам, когда приедешь домой.       Я сгибаюсь над столешницей, зубы стиснуты:       — Я не поеду домой, мам.       Она шумно втягивает воздух:       — Ты не был дома месяцами. Месяцами. И не проводил с нами праздники целые годы. Твои племянницы и племянник скучают по тебе.       — Я отправил им подарки по почте.       — Твои братья и сестра скучают по тебе.       — Сомнительно. — Разрыв почти в десяток лет между мной и ближайшим старшим и без того был бы пропастью — без прибавки в виде того, что я… совсем не они.       Верхняя губа у мамы деревенеет:       — Твой отец скучает по тебе.       У меня больше не осталось сил на этот разговор; я достиг предела — говорить и не быть услышанным.       Поэтому я обнимаю её.       Она каменеет, прежде чем тонкие руки обхватывают меня за талию; подбородок устраивается у меня на плече, и она довольно гудит.       — Счастливого тебе сезона праздников, — шепчу я.       — Себастьян…       Но я отстраняюсь и обхожу её.       У Горзы руки скрещены на груди, на лице — самодовольная уверенность. Всё, во что она верит насчёт меня, верно. Что за сын так обошёлся бы со своей семьёй?       — С днём рождения Урзота, миссис Монро, — вежливо говорю я, и это выбивает её из позы победителя, улыбка спадает.       Я бегом поднимаюсь по лестнице — и нисколько не удивляюсь, когда сзади грохочут следом ступни Орока.       Я добираюсь до площадки и чешу руки сильнее; за ногтями остаются красные полосы.       Хватит. Хватит.       После первого лета в лагере Меретил я таскал всякую фигню из нашего круглосуточного. Орок этого ненавидел, но всегда прикрывал меня.       После второго лета я угнал машину у старшего брата. Врезался в телефонный столб с скоростью 16 километров в час — я же никогда прежде не водил, — но столб свалил, лобовое разбил вдребезги. У меня до сих пор шрам у линии роста волос — стеклом порезало. Орок тоже был в машине и не пострадал, но осознание, что зашивать могли его, заставило меня пересмотреть многое.       После третьего лета я начал списывать всё подряд и продавать ответы другим. Долго не продержалось — такого же кайфа не давало, — и я перешёл к самому тупому колдовству, какое только мог придумать. Колдуны веками возятся с дозировкой и качеством компонентов, но я решил ставить собственные опыты. Если вместо одного большого орлиного пера взять пригоршню воробьиных — сколько продержит меня заклинание левитации? Хватит ли, чтобы пройти по длине моста, который когда-то тянулся над оврагом за супермаркетом? А если пробормотать вербальную часть заклинания пьяным? Сработает ли — или я грохнусь?       Я заявлял, что это «ради науки», но школьники, которые собирались поглазеть, прекрасно видели мою отмазку насквозь. Я был всего лишь адреналиновым наркоманом.       И это я ещё не трогаю то, что творил уже в колледже. Выпивка. Сомнительные связи. Меня вытаскивали из передряги за попытку зачаровать все цветы на Кваде, чтобы пахли серой; правда, мы были огромной стаей тупящих идиотов, так что отделался лёгкими статейками. Орок вразумил меня раньше, чем я натворил чего-то совсем невозвратного, а я сбавил обороты, как только полетели оценки. Это был ещё один рабочий будильник: я позволяю своей неуёмности рубить по единственной цели, что у меня есть — создавать заклинания, которые помогают людям.       — Себ, — говорит сейчас Орок. Он делает шаг ко мне, как приближаются к испуганному зверю. — Руки.       Я разжимаю пальцы, вцепившиеся в руки, и шмыгаю носом сквозь влажную пелену, щиплющую глаза.       — У меня всё нормально, — шепчу. — Ничего неожиданного. Я…       — Не надо. — Орок смотрит вниз, к лестнице, потом сдвигается ко мне ближе. Голос понижает: — Прости. Не стоило вспоминать про твой грант.       — Не извиняйся. Это не из-за тебя они так отреагировали.       — Ещё как из-за меня. — Он запихивает кулаки в карман худи Лесиара Ю, челюсть напрягается. — Я должен был за тебя заступиться ещё много лет назад. Должен был сказать, что они едут, и не позволять маме так долго сваливать на тебя. Боги, Себ. Я просто хотел, чтобы они увидели, как далеко ты продвинулся. Как хорошо у тебя всё получается.       Его слова цепляются за меня. Репьи, что намертво впиваются.       Я никуда не продвинулся. Всего пару дней назад я оставил зомби в Лаборатории Призыва. Это «как хорошо у меня всё получается»?       А что, если я приду в следующем семестре — и не смогу переварить работу с Элетиором? Что, если я — всё, чем я был и буду — безответственный, незрелый придурок, который ни с чем не умеет справляться нормально? Я не вывезу работу с Элетиором, сорвусь на что-нибудь безрассудное — и меня выкинут с учёбы. И всё.       Напряжение вновь опоясывает лёгкие. Толстыми, неотвратимыми цепями.       — Ты думаешь, у меня получится? — раньше я шептал, чтобы наши мамы не подслушали, но сейчас шепчу потому, что просто не в силах задать этот вопрос громче.       Орок усмехается.       — У тебя получится, — говорит он. — К чёрту Элетиора. Ты решишь свой исследовательский проект. Выпустишься, и в Clawstar поймут, какая им досталась удача, — и ты наколдуешь столько новых защитных заклинаний, что больше никому не придётся страдать.       Я хочу ответить ему улыбкой, но не могу.       Возможно, сейчас мне не нужен сладкий сироп поддержки.       В заклинаниях используются определённые количества компонентов — как в тех экспериментах, что я ставил. Но иногда у мага есть только цельный блок кварца, когда нужен тонкий осколок, и отколоть нужное количество по тем или иным причинам нельзя — тогда приходится сосредоточенно не вытягивать из компонента больше, чем нужно. Перебор по компоненту может увести заклинание вразнос — или вовсе выжечь компонент дотла.       В этом и мой проект: разработать способ ограничивать энергию, извлекаемую из компонентов, на уровне самого заклинания, а не за счёт того, что маг «держит планку» силой концентрации. Страховочная сетка, натянутая над каждым заклинанием, чтобы параметры были заданы — и да, всё как сказал Орок.       Я киваю вниз, на этаж:       — Но насчёт твоей мамы… Она права? Я о тебе. Что-то изменилось? Ты несчастлив?       Он хмурится с любопытством:       — Я выглядел несчастным?       — Не думаю. Но… мамский радар, знаешь. Хочу убедиться, что она не уловила то, что я пропустил.       Он молчит. Раздумывает. И этого достаточно, чтобы меня кольнуло, но он всё-таки качает головой:       — Просто начинает придавливать, сам понимаешь. Всё меняется. Или будет меняться. Я знал, что так будет, но знать и жить в этом — разные вещи. Я не понимаю, как будет выглядеть следующий год, и меня это пугает.       — Я думал, ты собираешься стать жрецом Урзота?       Отчасти потому его мама и смягчилась. Её сын берёт степень Магеуса по теологической эвокации с планами уйти в церковь Урзота — и при этом звезда роуболла. Если он не станет буйным солдатом Арканных Сил — чего ещё хотеть урзото-поклоняющейся матери?       — Собираюсь. Я… — Он перекатывается с пятки на носок. — Ты же понимаешь, что всё это чушь, да? Про то, что физическая сила равна внутренней. Это анахронизм, и она не права. Ты не плохое влияние на меня.       — Ещё какое. — Я фыркаю. — Перестань её извинять, балбес.       Орок смеётся так резко, что брызгает слюной на меня.       Я отскакиваю:       — Эй!       — «Балбес»?       — Именно. Особенно сейчас. — Я демонстративно вытираю щёку. — Фу.       Он всё ещё смеётся.       Я жду, пока он встретится со мной взглядом:       — Тебе не обязательно быть жрецом. Тебе не обязательно делать то, что тебе не подходит. И если это делает меня плохим влиянием, то да хоть сто раз — с удовольствием заведу тебя на тёмную сторону. Я хочу, чтобы ты был счастлив.       Он трезвеет.       — Я счастлив. Со мной всё в порядке. И я больше не позволю ей говорить о тебе плохо. Обещаю.       Надеюсь, моя улыбка выглядит достаточно невозмутимо.       — Как по мне, твоя епитимья — везти обеих домой в машине в одиночку.       Он бледнеет.       — Э-э, я могу остаться на каникулы. Помогу отвлечься от следующего семестра.       — Нянька мне не нужна. Езжай домой. Немного побыть одному, может, и полезно. Приведёт меня, значит, в гармонию или как там.       У него оживляются глаза.       — Снова попробуешь медитировать?       Каждый раз для меня это как мазохизм без эротики, но раз в несколько месяцев я обычно высиживаю час ради него.       — Конечно. Буду медитировать.       С куда большей вероятностью я запрусь и утону в приступах паники, но даже это, возможно, очистит. Вымыет всю тревогу, чтобы весной я вышел навстречу семестру как компетентный, зрелый маг, в какого никто не верит.       Взгляд Орока полон такого недоверия, что его можно разливать по бутылкам и продавать.       Но он сдаётся — в основном потому, что я не оставляю ему выбора; я скользну в свою комнату.       — С днём рождения Урзота, — говорю я ему.       — Люблю тебя, — откликается он, направляясь вниз.       — Пошёл ты, — пропеваю я нарочно, чтобы быть гадом.       Но Горза меня слышит.       — Себастьян! Как ты смеешь…       Похоже, Орок её обрывает, потому что она фыркает:       — Не понимаю, почему ты позволяешь ему так с тобой разговаривать!       Я закрываю дверь в спальню и стукаю лбом о дерево.