The Entanglement of Rival Wizards

      Компетентный, зрелый маг.       Какие-то части всего этого во мне точно есть, так что на своих Зимних каникулах в одиночестве я отчаянно их откапываю. Я встаю каждый день в приличное время и ложусь спать ещё в более приличное, слежу за личной гигиеной — всё это ведь хоть какие-то самородки «пирита» в руднике под названием «эмоциональный интеллект», верно?       В первый день весеннего семестра, когда я иду через кампус к моему — простите, нашему — новому выделенному лабораторному помещению в корпусе Белланор, я собой даже немного доволен. У меня вообще новый взгляд на жизнь. Живи сам и дай жить другим, такова жизнь и прочие фразы, впитанные в двухчасовые ночные поиски по сети на тему «как работать с тем, кого ненавидишь, и при этом не мечтать о его убийстве».       Я сказал, что ложился и вставал в приличное время, а не что спал в приличное время.       Но те самые ночные поиски, едва отговорив меня от убийства, подвели к подходу, который я ещё не пробовал: убить Элетиора добротой.       Мы грызлись друг с другом. Оскорбляли, устраивали дурацкие розыгрыши. Но ни он, ни я так и не попытались, о боги, быть вежливыми, — так что я, так и быть, попробую.       И тот факт, что первым к этому подвигу взрослой осознанности иду я, означает, что моральное превосходство навеки за мной, так что он может идти лесом.       Скажу без ложной скромности, у меня прямо пружинка в шаге, пока я трусцой бегу по коридору к лаборатории, готовый испытать это новое намерение — протянуть оливковую ветвь. Перевернуть страницу. Вырастить свежий росток.       Почему интернет дал мне столько растительных мантр? Все психологи — друиды?       Я нахожу дверь лаборатории на первом этаже корпуса Белланор; рядом — клавиатура, светящаяся эфирно-голубым. Я наполовину ожидаю, что выданный код не сработает, что Элетиор провёл зимние каникулы, чтобы меня вышвырнуть, — но я набираю четыре цифры, раздаётся тихий писк, панель зеленеет, и замок щёлкает.       Чувство правильности опускается на меня. Всё и вправду происходит.       Из лаборатории через огромные окна видно Квад. Здесь четыре рабочие станции — обычно это пространство для лаборантов, — но две закрыты. На двух оставшихся есть всё, что может понадобиться мне и Элетиору: стол, шкафчик, розетки, канцтовары и по передвижной белой доске. В общей зоне в глубине — шкаф, холодильник и ряды полок, все укомплектованы компонентами для заклинаний; посреди комнаты — круглый помост из гладкого белого мрамора под несколькими защитными глифами, врезанными в потолок, идеально подходящий для тестов магических кругов.       Элетиора ещё нет, так что я занимаю лучшую станцию — у окна, с максимальным светом. Распаковываю принесённое — в основном папки с наработками и книги из библиотеки — и, включив ноутбук, откидываюсь в кресле и… жду.       Я не знаю, какой у Элетиора график. Вероятно, подразумевалась координация, но у меня нет способа с ним связаться, и я не просил, да и он тоже.       Я бесцельно катаюсь на кресле и поглядываю, сколько осталось до работы — одна из моих стипендий зависит от учебной практики, а раз уж в этом семестре я не ассистент, я устроился в библиотеку раскладывать книги. Должно быть одуряюще скучно, но я и не хотел ничего обременительного, что мешало бы этому исследовательскому проекту. До первой смены ещё несколько часов.       Проходит ещё минут десять, стрелки дотягивают до девяти, и я думаю: какого чёрта я его жду? Я мечтал о таких ресурсах под рукой годами.       Для начала: призываю Ника. Заклинаний творить не намерен, но нужен кто-то, кому можно говорить, — а он отличный слушатель.       Он является, обвивая своим невидимым телом мою голень, — глубокие, хриплые лисьи урчания.       — Привет, дружище, — чешу я то, что оказывается его спиной; позвоночник выгибается под пальцами. — Подарочек тебе приберёг за каникулы.       Я роюсь в портупее и достаю щегольскую федору.       Креплю её на голову резинкой.       — Ты чертовски щеголь, Ник, — говорю я, и он чирикает — по-моему, в восторге. — А теперь… — Я встаю, цокаю языком, распахиваю одну из папок и пролистываю заметки. — Готов стать лучшей в мире отдушиной?       Федора подпрыгивает и зависает сантиметрах в тридцати над столом.       На каникулах я слегка тыкал свой проект, но нарочно держался на дистанции, чтобы вернуться свежим. Только в голове что-то буксует.       Глаза косясь соскальзывают на дверь лаборатории.       Мгновение — и с той стороны щёлкает замок.       Входит Элетиор, неторопливой походкой; стаскивает авиаторы, рюкзак висит на плече, чёрная кожаная куртка обтягивает рубашку цвета яичной скорлупы. Волосы забраны сзади, обнажая выбритый бок и чуть заострённые уши; на нём джинсы и те самые идиотские мотоциклетные ботинки. Бёдра перехвачены чёрными кожаными портупеями для компонентов.       Он останавливается, дверь за ним закрывается. Внимательно проводит взглядом слева направо, осматривая станции, полки, мраморный помост — пока не доходит до меня.       Он цокает языком:       — Себастьян.       Я уже поднимаю руку, чтобы показать на часы над дверью и язвительно сказать, как он профукал утро, но одёргиваю себя. Я же должен нестись по пути благоразумия — ветер в волосах, за спиной развевается китчевый водительский шарфик. Мы теперь «убиваем добротой».       Только рука уже поднята.       Я глупо машу.       — Элетиор, — отвечаю.       Его глаза подозрительно прищуриваются. Заслуженно.       Он проходит к другой станции, отворачивается, стаскивает куртку и вытаскивает из сумки книги и бумаги.       У него есть несколько тех же учебников, что и у меня.       Я смотрю на свои книги и морщусь.       Вызывание и заклинание не имеют ничего общего. Творение против кражи. Значит, эти книги — попытка меня поддеть, да?       Мой взгляд задерживается на столе. Чего-то не хватает.       Нет федоры.       Элетиор издаёт такой визг, что я бы уже катался по полу, не держись я из последних сил за односторонне протянутую оливковую ветвь. Я дёргаюсь к нему — он разворачивается, выхватывая компоненты и проваливая центр тяжести в выученную боевую стойку.       Я останавливаюсь в паре шагов, когда понимаю: у него в руках компоненты для огненного шара.       — Серьёзно?       — Что, чёрт возьми, здесь? — рявкает он, мечась взглядом.       Федора Ника подпрыгивает у него за спиной. Клянусь, подпрыгивает самодовольно.       Ничего не замечая, Элетиор впечатывает в меня взгляд, и я открываю рот, чтобы объяснить про Ника.       — Что ты сделал? — обрывает меня Элетиор. Он распрямляется, запихивает компоненты в карман и разворачивает своё напряжение на меня. — Я не намерен ближайшие месяцы отбиваться от твоих идиотских розыгрышей, так что поделюсь секретом: ты меня не пугаешь. Зато ты, очевидно, боишься меня, и прямо сейчас предупреждаю — я не потерплю мелких комплексов от пережитка прошлого. У меня здесь работа, и ты мне не помешаешь. Я тебя раздавлю, если будешь продолжать тратить время на эту хренотень.       Три недели я укреплял себя, чтобы встретить Элетиора спокойным, рассудительным взрослым.       Тридцать секунд — чтобы он напомнил: это невозможно.       Грудь сводит, дыхание перехватывает; я прячу это, сжав челюсть.       — То, что ты почувствовал, — выговариваю я сквозь зубы, — это мой фамильяр.       Я указываю на федору.       Вижу, как до него доходит. Вижу, как он осознаёт, что перегнул — это что, сожаление в том, как разглаживается лоб?       Но он переводит взгляд туда, куда я показываю, и, разумеется, ничего не видит. Ник уже юркнул под его стол, и федора торчит лишь наполовину из-за ножки.       — Я не… — Элетиор откашливается. Голос тоньше. — Что это?       — Лис.       Он наклоняется — всё ещё ничего не видит.       — Л—лис?       — Ага, — я прикусываю губу и свищу. — Ник, ко мне.       Федора выплывает наружу.       Элетиор дёргается, выпрямляясь при виде обезглавленной шляпы.       — Что ты тут устроил?       Лицо у меня остаётся нейтральным. Я захлопнулся. Замок щёлкнул он, ключ расплавил тоже он. Я — сейф, детка, и он получит только то, что я решу выдать.       — А? Ах, шляпа? — пожимаю плечами. — Он любит наряжаться. Фамильяры, знаешь ли. Что поделаешь.       — Нет, я… — Элетиор всматривается в федору. — Он… невидимый?       Я фыркаю:       — Смешно.       Элетиор показывает на федору:       — Он невидимый.       Я изображаю лучший «что за хрень?»:       — Эм. Нет. Думаю, я бы заметил, если б не видел собственного фамильяра.       — Но он…       Я подхватываю Ника на руки и подношу к нему:       — Подожди, подожди — ты хочешь сказать, что не видишь взрослую американскую рыжую лису у меня в руках? Элетиор. Не уверен, что смогу по совести работать с напарником по лабе, который такой кретин.       Он смотрит на меня, а я ухмыляюсь.       — Он невидимый, — говорит он уже ровно, утверждающе.       Я ставлю Ника на пол:       — Непревзойдённые наблюдательные способности.       — Да пошёл ты, Уолш.       — С удовольствием. И буду думать о тебе, пока буду это делать.       Лицо у него вспыхивает. Ярко-красными полосами по скулам — почти идеальными.       Он не даёт мне насладиться его смущением: дёргает подбородком в сторону федоры Ника, которая послушно лежит рядом со мной:       — Это можно снять заклинанием.       Я закатываю глаза и возвращаюсь к своему столу. Ник важно семенит сбоку, трётся о мою икру и мурчит — почти уверен, это он так спрашивает, не укусить ли Элетиора снова. Я не определился, поэтому сажусь и чешу его под подбородком.       — Ему нравится, — говорю.       Элетиор рычит:       — Я… возможно, перегнул. Я могу снять заклинание. В качестве… — боги, я слышу как он внутренни вздрагивает — извинения.       — Нет. — Это всё, что я ему оставляю.       Элетиор замирает, потом возвращается к своему столу:       — Вау.       Я за его спиной язвительно беззвучно повторяю «вау» и наклоняюсь над конспектами.       Но сосредоточенности — как не бывало.       Я болезненно осознаю, как он двигается, открывает ящики, раскладывает своё барахло. Потом как обходит комнату, заглядывает в холодильник и кладовую, переписывает компоненты.       Ник сворачивается у меня на коленях, урчит, как вибрирующий обогреватель.       Я переворачиваю страницу с заметками — буквы плывут, — и когда Элетиор останавливается рядом со столом, я якобы глубоко погружён в чтение.       — Итак, — говорит Элетиор. — Как мы это будем делать?       — Ты спрашиваешь моё мнение? — я разворачиваюсь в кресле к нему лицом, чувствуя себя злодеем из боевика: Ник на коленях, пальцы чешут ему шею. Эффект, пожалуй, сработал бы сильнее, будь он видим. — Моё, от «пережитка прошлого»?       У меня перехватывает дыхание, когда он опускает подбородок — то ли в знак уважения? Какого чёрта?       — Я сказал, что перегнул. — Он проводит ладонью по лицу и дёргает одно из колец в губе. — Утро вышло паршивым. Да и вообще… — Нет, к чёрту. Нам надо это делать. Я не собираюсь тратить время на хороводы друг вокруг друга. Первая отчётная встреча с Давьерасом и нашими научруками через месяц. Нужно работать, так что бери планку. Я даю тебе шанс доказать себя.       Я выстреливаю из кресла так резко, что Ник с возмущённым визгом сползает с колен. Воздух осаживает вспышка магии — и он исчезает обратно на Плоскость Фамильяров, федора падает тряпкой на пол.       — Доказать себя? — я встаю вплотную к лицу Элетиора, такой злой, что чувствую, как от меня дрожит жар.       Он закатывает глаза:       — Вот об этом я и говорю. Ты не можешь…       — Я должен доказать себя? Тебе?       — Последние месяцы ты в основном портил жизнь не только мне, но и всей Кафедре Призыва. Неужели ты всерьёз не понимаешь, откуда берётся моё недоверие к тебе?       — А моё к тебе? Обрати внимание: ни одна моя выходка ничего не портила. Ты так сказать о себе не можешь. Твой «розыгрыш» поставил под откос проекты в Кафедре Эвокации, так что если уж кто и заслуживает недоверия — так это ты. Я знаю, когда…       — Погоди. — Элетиор отшатывается. — Ты думаешь, я приложил руку к розыгрышам против тебя?       Я фыркаю без тени улыбки:       — Только не вздумай сказать, что это был не ты.       — Это был не я.       — Я слышал, как ты возмущался из-за исчезнувшей двери. Слышал, как орал, какая это неудобная хрень. А на следующий день кто-то портит росу в Кафедре Эвокации? Ты — любимчик Кафедры Призыва. Твоё имя на грёбаной лаборатории.       Он снова наваливается так близко, что мы греем друг другу воздух дыханием:       — Я орал из-за того, что в лабораторию нельзя было попасть, из-за этого я опоздал на встречу с двоюродной сестрой, а она не…       — О, боги упаси, расстроить Тураэлей. Мои глубочайшие соболезнования.       Плечи у Элетиора поднимаются, лицо темнеет. Когда он заговорит снова, каждое слово звучит пугающе ровно:       — Я ни разу не участвовал в этом нелепом и беспочвенном соперничестве между нашими кафедрами — у меня есть дела поважнее. А ты сколько своей жизни спустил на бессмысленные шуточки?       Мысли лихорадочно пролистывают все приколы Кафедры Призыва. Слишком часто первым, кого я видел после, был Элетиор — обычно с компанией призывателей. Он стоял там, наблюдал за творящейся тупостью с самодовольной, праведной усмешкой.       Ну конечно, это был он.       Разве нет?       Я ведь ни разу не ловил его за делом. Впрочем, и меня ни разу не ловили.       — Ах да, — я скрещиваю руки на груди, верхняя губа презрительно поднимается. — Ты такой невинный. Сам признался, что наложил охранные чары на дверь Лаборатории Призыва.       — Да, признался — потому что знал, что ты попробуешь что-нибудь ещё.       — Отвали со своей святошеской миной, Тураэль. Это ниже твоего достоинства.       — Нет — ниже моего достоинства только ты!       Мы уже почти сорвались на крик; его лицо пылает, и я не лучше. Удивительно, что никто не ввалился проверить, из-за чего ор, но, учитывая специфику этой лабы, не звукоизолирована ли она? Прекрасно: мы с Элетиором можем убить друг друга, и нам не помешают.       Эта мысль просачивается сквозь ярость. Едва ощутимое касание тени по свету.       Нас здесь никто не слышит. Мы одни.       Дыхание спотыкается.       Жалкий.       Это всё, на что ты способен?       Я не заперт. Я не взаперти.       Я могу уйти.       И ухожу.       Я срываю телефон со стола и одним лихорадочным, неуклюжим движением сгребаю всё в сумку. Обходя Элетиора, задеваю его плечом.       — Куда, чёрт побери, ты собрался? — рычит он. — Уже сдаёшься?       Я снова подлетаю к нему вплотную, не пряча злость в глазах, и, кажется, там же мелькает мой страх.       — Пойду остыну, потому что если постою ещё хоть секунду, жахну в твою задницу огненным шаром. Когда вернусь — ты держишься на своём конце лабы, я — на своём. Не разговаривай со мной, не смей даже дышать в мою сторону.       Ноздри у Элетиора раздуваются.       — Мы должны работать вместе.       — Нет. Мы должны отчитаться, как пересекаются призыв и эвокация в ходе исследования ограничений энергии заклинаний, — цитирую инструкции грантового комитета, присланные пару недель назад. — Мы придём к выводу, что наши темы куда более различны, чем казалось, и представим два отдельных доклада.       По виду, он сейчас продолжит спорить. И я понимаю: пытаясь заставить нас работать вместе, он ведёт себя взрослее — и, стало быть, занял моральную высоту.       Чтоб богов побрало.       Но он лишь презрительно фыркает:       — Ладно. Ты всё равно не моего уровня. Даже когда это важно, ты не в силах отложить в сторону своё тупое соперничество.       — Во-первых, я так далеко над твоим уровнем, что ты бы захлебнулся разреженным воздухом. Во-вторых… — я перекрикиваю его, и губы у него смыкаются в оскал. — Во-вторых, я не хочу работать с тобой не из-за соперничества, а потому что ты самодовольный мудак из семейства самодовольных мудаков, и я не собираюсь вписываться в какие-нибудь тураэлевские дрочильные фантазии, которым потакает твоё присутствие здесь.       — Я заслужил своё место, — выговаривает он сквозь зубы. — И…       — И что, это красиво смотрится в резюме? Будто у мамочки с папочкой не припасено для тебя тёплое местечко после выпуска.       Свирепость нашей перебранки вдруг делает ощутимой тишину. Она скребёт по коже, как песок, и я понимаю: это Элетиор перестал орать, перестал говорить, теперь просто смотрит на меня, и нахмуренность у него осела.       — Держись от меня подальше, — шиплю я, рывком распахиваю дверь и выхожу.       

***

      Сгорбившись над мокко в студенческом центре — обычным мокко, без дополнительных шотов и без зелий; я трижды уточнил у баристы, — я слышу, как на телефоне пиликает новое письмо.       Оно от доктора Давьераса.       Сердце уходит в пятки: в памяти всплывает моя перепалка с Элетиором, и я снова думаю, не дёрнул ли он за ниточки, чтобы меня вышвырнуть. Похоже, это будет моей постоянной тревогой, пока диплом прочно не окажется у меня в руках, потому что что ему мешает? У него есть семейный вес, чтобы сделать мою жизнь очень, очень дерьмовой.       Я залпом допиваю мокко, щёлкаю шеей и открываю письмо.       Первая строка — вопрос, как мне лаборатория, — и я снова могу дышать.       Но по мере чтения напряжение возвращается, стягивая меня, как тугой ремень.       В рамках обязательств по Гранту на исследования Магеуса вы должны будете принять участие в двух университетских мероприятиях.Первое состоится в эту субботу — приветственный коктейль по случаю начала семестра в кампусе. Вскоре вы получите приглашение с подробностями. Второе пройдёт в рамках празднования Дня основателя Лесиары перед весенними каникулами.Присутствие на обоих мероприятиях обязательно.       Я не позволяю себе углубляться — только отмечаю это на уровне поверхности. Выбрасываю стакан, хватаю сумку и возвращаюсь в лабораторию.       Элетиор всё ещё там, склонившись над раскрытыми книгами, исписывает заметками переполненный лист. Он не поднимает головы, так что я молчу, просто прохожу к своему столу и снова раскладываю вещи.       Когда занять руки больше нечем, плюхаюсь в кресло и уставляюсь в стену над рабочим местом:       — Тебе пришло письмо от Давьераса?       Краем глаза вижу, как у Элетиора приподнимается голова.       Похоже, нет. Он роется в книгах и бумагах, пока не откапывает телефон.       Пауза тишины, пока читает.       — Да, — шипит так тихо, что я не уверен, для меня ли это.       — Что, боишься, на коктейле не найдётся винтаж нужного года?       Элетиор бросает телефон на стол. Наши рабочие места стоят буквой «Г»: он ко мне спиной, а я лицом к стене — если честно, разговаривать так проще. Может, так мы и протянем семестр: ведя полноценные беседы с эфиром вместо друг с другом.       — Ага, — сухо отвечает он. — В прошлый раз у них кончился Domaine de la Romanée-Conti.       Он замолкает, когда я косо смотрю на его макушку.       Это была шутка? Я прокручиваю её, прикидывая, как именно она за мой счёт. Или он просто вывалил безупречное произношение, чтобы покичиться.       Потом добавляет:       — Просто ненавижу быть на виду.       И это — больше, чем его предложение снять невидимость с Ника — звучит как извинение. Дело в тоне, в том, как оголены слова, — это… это… неправильно.       Не пытайся со мной сродниться, придурок.       — Тогда снимай свою кандидатуру с гранта, — говорю я, раскрывая учебник. — Похоже, это только начало нашего «стремления к совершенству», и на коктейле я с радостью очарую спонсоров и попечителей, если ты не справишься.       Элетиор снова сгибается над столом:       — У меня работа. Не мешай.       У меня уже открывается рот, чтобы снова вцепиться в него, но я стискиваю челюсть. У меня тоже есть работа, если я собираюсь прийти на этот вечер с хоть каким-то планом на семестр и рассказом, как потрачу грант. Не так, как хотел комитет — не с Элетиором, — так что мне придётся сделать свой проект достаточно убедительным сам по себе.       Следующие несколько часов мы с Элетиором игнорируем друг друга в напряжённой, живой тишине. Но к моменту, когда я ухожу на смену в библиотеку, никто не умер — значит, первый день можно считать успешным.       Осталось-то всего несколько месяцев.

***

      Мы с Элетиором вошли в ритм.       Мы не разговариваем. Если кому-то из нас надо выйти из комнаты или проверить что-то на складе, мы не смотрим друг на друга. Я больше не призываю Ника; будь я проклят, если стану вслух проговаривать свои теории и рисковать, что Элетиор подслушает. В лаборатории так тихо, что я слышу, как булькают внутренние органы каждый раз, когда двигаюсь.       Элетиор сосредоточен не меньше моего. Никто из нас не уйдёт, пока не уйдёт другой, — ещё один самосаботажный слой к уже токсичной трудовой этике, которой, похоже, мы оба придерживаемся.       Он несколько раз бросает на меня взгляд, дёргается, будто само моё шевеление его оскорбляет. И я понимаю: он ждёт, что я устрою розыгрыш. Значит, не устрою: одной угрозы розыгрыша явно достаточно, чтобы выбить его из колеи. Плюс у меня нет на это времени; вопреки тому, что он думает, я вполне способен вкалывать.       К пятнице мы провели вместе больше пятидесяти часов без кровопролития, и я чуть было не принёс шампанское отметить это событие. Но дни прошли в туманной фуге исследования и работы — в том почти нездоровом однонаправленном состоянии, которое на меня находит, когда я ухожу в проект. Пережить первую неделю — уже повод для праздника.       Я собираюсь уйти из лаборатории на пару часов раньше, чем уходил всю неделю. Чтобы добраться до двери, мне приходится пройти мимо его стола, и он снова дёргается, прежде чем встретить мой взгляд вызывающей искоркой.       — Уже сдаёшься? — язвит он. — И правильно. Пара лишних часов всё равно для тебя погоды не сделает.       Я останавливаюсь на полпути рядом с зоной бедствия, которой оказался его рабочий угол. Как я выяснил, он — воплощённый кавардак. Куртки и зимние шапки, запасная пара обуви, спортивная сумка, пакет чипсов из магазина — горы барахла медленно наступают на мою территорию, а на его столе — раскрытые книги, ручки без колпачков и россыпь листов в нарастающем валу хаоса. Честно говоря, впечатляет, что столько беспорядка он успел произвести за одну неделю. Надо бы натравить на него наших мам.       — Погоды в чём? — я нарочно задерживаю взгляд на состоянии его рабочего места и подчеркнуто морщу нос.       — В том, чтобы впечатлить спонсоров и членов совета. Этим ты и надеешься заняться на завтрашней вечеринке, не так ли? Воспользоваться первым шансом поразить их планами своего сольного проекта.       Я сверлю его взглядом:       — Будто это не твой план тоже.       — Мой. Только у меня он сработает.       — Почему? Потому что ты остаёшься, а я ухожу? Если ты до сих пор не разобрался в своём барахле, боюсь тебя разочаровать: пара часов тебя не спасёт. Извини, но меня ждёт обалденно горячее свидание — выпустить пар перед завтрашним днем. Приходи без сна и нервов, а я явлюсь расслабленный и свежепоимевший.       Никакого свидания у меня нет; я встречаюсь с Ороком и парой его товарищей по команде на ужин.       Хотя, может, переспать — не худшая идея. Прошло… несколько месяцев? Чёрт бы побрал моё расписание. И общее отсутствие, как любят говорить поэты, «игры».       Щёки у Элетиора снова заливает краска. Он так легко краснеет; это не должно каждый раз ощущаться как победа — а ощущается.       — Как всегда тактичен, — бурчит он.       Я снова направляюсь к двери, но останавливаюсь, приоткрыв её:       — Ах да, Элетиор?       Он поднимает глаза от блокнота.       — Если твоё барахло пересечёт демаркационную линию… — я указываю на пространство между нашими рабочими местами, примерно в полфута от места, где его спортивная сумка «блюёт» на пол полотенцем и кроссовками, — …я расценю это как акт агрессии и буду вынужден объявить конец нашему перемирию.       Я даю двери громко хлопнуть в тот момент, когда он показывает мне средний палец.

***

      Орок ждёт меня в заведении за пределами кампуса, где подают чудные хот-доги — с начинками от лука и чили. Студенты и странные, жирные хот-доги? Золотая жила.       Орок моргает на меня из кабинки у самого конца зала.       — Это… — Он трёт глаза, щурится, и я останавливаюсь, раскинув руки: думаю, что где-то на мне пятно. Чёртовы городские автобусы.       Но он выдыхает театрально:       — Это… да это же он! Себастьян Уолш! Живой, дышащий. Я тебя едва узнал.       Я стаскиваю пуховик:       — Уморительно. Ты видел меня сегодня утром.       Киваю двум его однокомандникам — Иво и Кресцентии, неудивительно. Единственные магистранты в команде держатся вместе.       — Утром я видел размытое пятно, — говорит Орок. — Как и каждую ночь видел, как истощённый призрак шатается домой. Ты уж слишком серьёзно воспринял «последний семестр перед выпуском».       — Ага, — подхватывает Иво, беря меню. — Мы считай уже всё сделали. Что нам университет теперь сделает? Дипломы не выдаст? Плыви по течению, чувак. Плыви.       Я плюхаюсь рядом с Кресцентией:       — Прости, не все из нас могут повесить надежды на карьеру профессионала по ходить голышом.       Все трое уставляются на меня.       — Попасть на драфт в профессиональную команду по роуболлу, — уточняю.       Синхронные закатывания глаз — троекратные.       Иво грозит мне пальцем:       — Не сглазь. Шутки про такое — не смешно.       Орок отмахивается от его опасений:       — Сейчас первая неделя, Себ. Ты пашешь как проклятый. В таком режиме ты весь семестр не протянешь.       Вся шуточность спадает, взгляд Орока цепляется за мой — и будто я крутился на месте, а теперь резко встал.       Между составлением исследовательского плана, игнором Элетиора в лабе и нежеланием признавать, что я проваливаю этот грант уже в первую неделю, я опасно близок к тому, чтобы ехать на парах.       Голос в глубине мозга, который я заглушал работой-работой-работой, шепчет: «Ты всё портишь. Комитет сочтёт твой отказ ладить с Элетиором нарушением условий гранта и снимет тебя с него».       Я выдавливаю улыбку Ороку:       — Я не буду так пахать вечно. Сейчас я закладываю фундамент, чтобы дальше всё шло гладко. Честное слово.       — А Элетиор? — толкает меня локтем Кресцентия. — Хочешь, помогу замутить протест? Бьюсь об заклад, мы сможем вышвырнуть его из лабы.       Я ошарашенно смотрю на неё:       — Что? Серьёзно?       — Ещё как. Ты знаешь, сколько в кампусе противников войны? Его присутствие тут всегда было камнем преткновения, но в основном совет и все, у кого есть деньги, гасили любые возражения. Зато мы можем раскачать народ. Пусть переживают, что его доступ к лаборатории такого уровня опасен для остальных.       У меня опускается лицо. Почему я не хватаюсь за это?       Чувствуется… слизко.       Он, конечно, сам по себе опасен уже тем, что он Тураэль, но он не работает над чем-то, что угрожало бы школе или ближайшим окрестностям. Он же не производит там арканные бомбы.       Он просто… изучает ограничения связи между призывателем и призванным предметом. Что бы это ни значило.       Я улыбаюсь Кресцентии:       — Спасибо, но я справлюсь с ним.       Орок каркает:       — Ты… ты отказался. — Мигает на меня. — Кто ты и что сделал с Себом?       Я с лишним пафосом поднимаю меню и делаю вид, будто тщательно его изучаю:       — Я выбираю высокую дорогу. Я теперь исправившийся маг, чтоб его боги.       К счастью, подходит официант, и мы делаем заказ.       Смена фокуса позволяет и разговору сменить траекторию: я спрашиваю, как идут тренировки по роуболлу и есть ли у Иво реальные шансы попасть на драфт. Оказывается, есть: скауты будут на нескольких предсезонных матчах, и это ещё одна причина, по которой он, Кресцентия и Орок выходят на весенний тренировочный сезон, хотя в следующем году играть уже не будут.       Они обсуждают тактику, когда приносят еду, а я делаю вид, будто понимаю. Столько лет болею за Орока, а по-честному до сих пор не в состоянии объяснить, что именно значит «роу» в «роуболле» и как там «правила как написаны». Есть мяч, который нужно доставить на ту сторону поля, чтобы команда набрала очки, и в каждой команде есть танки вроде Орока и Иво, плуты вроде Кресцентии, маги, лекари и другие классы, которые, как утверждается, эти самые «правила как написаны» соблюдают, но, клянусь богами, они меняют их случайным образом, лишь бы сбить меня с толку.       — …а на День основателя Лесиары, — говорит Кресцентия, — мы снова играем матч с детским приютом, но Тренер сказал, что хочет нас в полной форме. Для фото получше.       Дожёвывая последний кусок хот-дога бан ми, я стону и выкапываю телефон из кармана:       — Мне тоже надо что-то делать на День основателя. Когда он в этом году?       — В тот же день, что всегда. Почему ты не помнишь… о-о-о, — шипит Орок сквозь зубы. — Потому что кое-кто слишком близко знакомится с праздничным пуншем на День основателя.       Иво гогочет:       — Точно! В прошлом году ты ведь бросил вызов всей нашей команде на конкурс по поеданию фаннел-кейков? Против тебя одного. А потом… что-то с сахарной пудрой…       — Он втянул её, — ухмыляется Орок. — Накашлял на себя белые облака, как астматичный дымный дракон.       — Неа, — говорю я, открывая календарь. — На меня не похоже. Когда это ваше карнавальное действо, в котором я определённо никогда не участвовал за всю свою студенческую жизнь?       — В пятницу перед весенними каникулами, — отвечает Орок, дожёвывая третий тако-хот-дог.       Я добавляю:       — И даже если вдруг раньше на этих карнавалах я бывал слегка невыносим…       Кто-то швыряет в меня смятую обёртку от соломинки.       — …в этом году я буду там в профессиональном качестве, так что ни капли праздничного пунша Дня основателя не переступит мо…       Звонит телефон.       Мой отец?       Я на секунду замираю.       Святые боги. Мне звонит отец.       Он никогда мне не звонит.       Лёд простужает всё тело с головы до пят, и я, спотыкаясь, беру трубку.       — Что случилось? — выпаливаю ещё до того, как поднесу телефон к уху.       Орок, Кресцентия и Иво смотрят на меня с нахмуренными бровями.       — Себастьян, — раздаётся в ухе голос отца. Слишком длинная пауза — и ползучий ужас обвивается вокруг горла.       Это мама? Братья или сестра, их дети? Чёрт, что случилось?       — У тебя найдётся минутка поболтать с отцом, верно? — продолжает он.       Я выскальзываю из кабинки. Орок бросает взгляд, полный немой переписки, но я качаю головой: не знаю, сердце остановилось.       — Что случилось? — повторяю я, протискиваясь через зал к коридору с туалетами. — Все в порядке? Что…       — Все в порядке, в полном. Я позвонил узнать, как прошла первая неделя занятий.       Задний коридор тёмный; с одной стороны — коробки с надписями «чили-соус» и «булочки для хот-догов» у двери в туалет. С другой — вход на кухню, занавешенный обтрепавшейся простынёй; обогреватель колышет ткань, и воздух густ от запахов жареной свинины, чеснока и резкого чеддера.       Я хватаюсь за эти маленькие, будничные детали — они понятны. Потому что то, что отец вот так звонит, — совершенно не укладывается в голове.       — Я… — сердце снова пускается в ход, тяжёлые, болезненные удары. — Я решил, что ты звонишь сообщить, что кто-то попал в жуткую аварию.       Он вздыхает:       — Оставь театральщину, Себастьян. Я хочу честного разговора. Ты способен на это?       Адреналин, взлетевший от звонка, рушится обвальным оползнем, проходя по телу мелкой, мучительной дрожью.       — Есть, сэр, — отвечаю механически.       Рядом мелькает движение — это Орок, он тут же тормозит.       «Полковник?» — читаю по губам.       Киваю.       Глаза у него расширяются.       — Хорошо, — говорит отец. — Теперь расскажи, как прошла первая неделя занятий.       За всю мою студенческую жизнь он ни разу — ни единого раза — не звонил узнать, как идут занятия.       Хотя когда-то звонил. До старшей школы. Я всегда блистал на арканных предметах и уверенно шёл не просто по стопам семьи Уолш — грозился перещеголять многих.       И боги, он тогда так мною гордился: расспрашивал о занятиях, и мы часами, не умолкая, говорили о заклинаниях, пока мама не запретила магические темы за ужином. Я знал, что, вероятно, не пойду по военной стезе, но в тот короткий промежуток до лагеря Меретил я чувствовал себя частью семьи — потому что та искра в отцовских глазах, когда мы говорили о чаротворстве, горела и во мне. Это была наша связь.       Этот звонок выбивает меня из колеи; поверх настоящего накладывается картинка: я напротив его довольной улыбки за столом больше десяти лет назад — и я не могу совладать с собой.       — Занятия? — переспрашиваю я, судорожно соображая. — Я на последнем семестре магистратуры. Занятий у меня больше нет. Это исследовательский блок.       С Элетиором Тураэлем.       У меня опускаются плечи.       Конечно.       — Тогда расскажи, как идёт твой исследовательский блок, — говорит отец так, будто это не главная причина его звонка. — Мать сказала, у тебя есть напарник. Что ты работаешь с Тураэлем. Важно произвести хорошее впечатление, слышишь? Важно выложиться по полной.       Я его не перебиваю. Не могу. Горло перехвачено, и я снова и снова бью носком по полу, оставляя разводы на дешёвом облупившемся ламинате.       Орок подходит ближе.       — Себ?       — Это может стать той связью, которая сделает твою карьеру, — продолжает отец. — Ты…       — Твою карьеру.       — Что?       — Это может сделать твою карьеру, — слышу, как говорю. — Не мою. Верно? Ради этого ты и звонишь.       Отец опять вздыхает:       — Собственно, не для того я…       — Ты всё ещё претендуешь на ту должность?       Пауза.       — Вакансия официально откроется через несколько недель.       У меня нет ни крошки ресурса думать о том, что отец возглавит это место.       — Ну да, — фыркаю я, — ты звонишь обо мне.       — Я позвонил, потому что знаю, какой ты, — говорит отец. — И я не позволю тебе упустить эту возможность для себя.       Руки зудят, в глазах искры, и я уже меряю шагами узкий коридор, едва не задевая Орока каждый раз, кружу, пока не закладывает от резких разворотов.       Отстранённо думаю, какое же дурацкое место для истерики. На стене за Ороком, чёрт возьми, нарисован мультяшный хот-дог.       — Расскажи, что ты делал, — повторяет отец жёстче. — Я помогу тебе понять, как лучше всего разрулить ситуацию, чтобы ты не проворонил эту связь. Вторые шансы есть не у всех. В детстве у тебя было столько обещающего.       У тебя было столько обещающего.       Это было потрачено на тебя впустую.       Уходи, уходи, уходи…       По позвоночнику проступает пот, я втягиваю рваный, трясущийся вдох.       — Мне надо идти.       Я бросаю трубку. Я бросаю трубку полковнику Мейсону Уолшу так резко, что телефон чуть не переламывается пополам.       В ушах звенит. Долбит и долбит пустым колоколом; и злость поднимается, раздувается, и мне хочется перезвонить ему, чтобы наорать.       — Себ? — Орок касается плеча. — Больше не отвечай на его звонки.       Я лаю смех и прячу телефон в карман:       — Урок усвоен. Урок отработан.       Орок распахивает руки для объятия. Он загораживает коридор, и он это знает.       — Меня удерживают в заложниках.       — Да. Обними меня, придурок.       Я проваливаюсь в центр его широкой груди. Его мощные руки стягивают меня, и воздух выходит из лёгких неровным выдохом.       Когда я сидел на том банкетe, зная, что объявят победителем Элетиора, помню, как подумал: придётся идти к отцу просить денег вместо этого. Я бы не пошёл, но где-то в глубине это оставалось призрачной страховкой. И остаётся, кажется. Или оставалось — до этой секунды, пока я ясно не почувствовал невозможность когда-либо просить у него поддержки. Даже если бы он и дал — со своими перекошенными условиями — я не попрошу.       Если я приду завтра на вечеринку и скажу грантовому комитету, что не сделал ни шага к единственному, о чём они просили, и они снимут финансирование…       У меня не останется ничего.       Злость крепнет, вздымается — злость на себя, на отца, на всю эту ситуацию.       — Чёрт. — Я отступаю и пытаюсь юркнуть мимо Орока, но он всё ещё играет в неподвижную преграду в узком коридоре. — Чувак. Дай пройти.       — Ты не вернёшься в лабораторию. Я серьёзно, Себ; в таком темпе долго не протянешь.       — Я не возвращаюсь к работе.       Он смотрит на меня.       — Я не… надолго. — Ладно, это тоже ложь. Может, Элетиор всё ещё в моей лабе — в нашей, нашей-нашей, — и я, уф, вернусь к изначальному намерению: протяну оливковую ветвь, и мы вдвоём кое-как накидаем план за пятнадцать часов до коктейля.       Я почти слышу отцовское разочарование, если меня снимут с гранта. Как я снова всё провалил. Как предсказуем был мой срыв — сплошная драматизация и перегибы.       Я морщусь и замечаю, что задрал рукав и впечатываю ногти в тыльную сторону предплечья; лунные дуги уже темнеют, наливаясь синяками.       Орок отшибает мою руку:       — Себ…       — Пожалуйста, дай мне уйти. — Я поднимаю на него взгляд и не боюсь дать понять, что у меня, вообще-то, не всё нормально. — Обещаю, после этого сделаю перерыв. — Может быть.       Он замирает на миг.       Но отходит в сторону, и, схватив свои вещи со стола, швырнув пару баксов за свою часть — и лавируя между «ты в порядке?» от Иво и Кресцентии, — я лечу в лабу.       Влетаю в дверь — Элетиора нет.       Плюхаюсь в кресло у своего стола, вытаскиваю телефон и начинаю строчить письмо кому-нибудь из членов комитета, хоть Давьерасу, с просьбой дать контакты Элетиора, но…       Любой спросит, почему у меня их до сих пор нет. Почему мы с Элетиором неделю «работаем вместе», а я не знаю его номера.       — Чёрт, — рычу я на стол.       Может, Элетиор заглянет сюда завтра перед вечеринкой. И это даже к лучшему — даст время остыть, чтобы предложить перемирие.       Пальцы машинально трут распухшие следы на руке, и мне удаётся сделать глубокий вдох, как учил Орок. Вдох — задержать — медленный выдох.       От всех этих вдохов у меня горят лёгкие.       Я дышу слишком часто, слишком глубоко. Поэтому тело и кажется набитым углями, полным обломков, которые ждут, ждут, ждут, когда что-то взрывное щёлкнет и всё подожжёт.       Со мной всё нормально. У меня есть план.       Всё нормально.       Я хватаю листок бумаги, нацарапываю на нём свой номер с очень вежливой просьбой Элетиору написать мне. Потом становлюсь перед его станцией — кажется, под этим завалом ещё есть стол — и выбираю из полдюжины мест, куда это положить. В его хаосе записка всё равно потеряется. Вряд ли он её увидит, так что я просто бросаю бумажку на кучу.       В тот же миг, пересекши ладонь над его столом, она вспыхивает и сгорает.       Я моргаю на пепел, который осыпается на его учебники, листы и мусор.       У Элетиора вокруг стола стоит защитный контур.       Почему-то этот очевидный символ нашей пропасти становится последней каплей.       Взрыв инициирован.       Компонент уже у меня в руке. Не помню, как я его достал. Но держу то, что нужно, и шепчу заклинание сквозь зубы, снова и снова; напряжение нарастает, злость поднимается до кончиков волос — чувствую, как они приподнимаются, пока арканная сила раздувается, магия течёт ко мне из компонента.       Для заклинания нужна щепоть железа от замка, а у меня в ладони чёртов целый висячий замок. Нужен мел, чтобы чертить сигилы, но сил выводить хоть что-то у меня сейчас нет.       Я не понимаю религиозного рвения Орока по множеству причин — особенно в такие моменты. Как можно накладывать чары и при этом думать, что тебе ещё и бог должен дать силу?       Заклинание тянет, как вакуум; магия воронкой проходит сквозь компонент, в меня — и наружу.       Я вскидываю руку к рабочему месту Элетиора в тот миг, когда чары спускаются с привода.       Его защитный контур раскалывается.       Не просто осыпается — его размолачивает в пыль; воздух оживает электрическими токами такой силы, что ими можно запитать здание.       Я стою, ловя ртом воздух; голову колотит. Мурашки бегут по рукам, переплетаются с позвоночником; меня знобит на отходняке.       И всё же я смотрю на ладонь. На ту самую, что держала замок.       На коже — серая пятно там, где был замок.       Заклинанию, ломающему охрану, нужна лишь щепоть железа. Но я дал ярости вырваться, позволил фокусу расплыться и стечь — и магия сожрала весь замок. Почти фунт железа. И никаких сигил — нечем было сфокусировать магию, гарантировать, что её не швырнёт вспышкой и не отдаст рикошетом.       Руки взлетают в волосы, наверняка размазывая по ним железную грязь, — но мне плевать.       Я не могу так терять контроль. Я не могу так облажаться. Больше — нет.       Но ради этого я здесь, не так ли? Это мой исследовательский проект. Разработать предохранитель, чтобы такого не случалось. Чтобы не происходило чего похуже.       План. У меня был план. Какой?       Завтра найду Элетиора. Возьмёмся за работу. У комитета не будет причин отнимать у меня эту возможность.       Вот. Надёжно. Безопасно.       Я опускаю дрожащие руки; пот пластами стекает по лицу, глаза щиплет, слезятся.       По крайней мере теперь Элетиор знает, что я способен ломать его щиты.       Семестр стартовал с фейерверка, скажу я.