The Entanglement of Rival Wizards

      Коктейльную вечеринку устроили на кампусе, в старом здании, где стена окон выходит на кирпичную дорожку; выступающие эркеры подпоясаны железными крестовинами и обрамлены резным мрамором. Внутри толпятся люди, искажённые старым стеклом.       Элетиор не пришёл в лабу ни утром, ни днём. И к тому времени, как мне надо было выдвигаться сюда, его всё ещё не было, да и не важно — времени всё равно не хватило бы, чтобы что-то склеить.       Мне остаётся войти на этот вечер, приклеить улыбку, признать свои ошибки и надеяться, что комитет даст мне второй шанс.       Стоит лишь вспомнить, как я вчера, в ярости, расколотил защитный контур Элетиора, чтобы понять: я целиком заслужил последствия за то, что оказался таким упрямым, агрессивным занозой в заднице. С чего я вообще решил, что смогу явиться с планом, который устроит комитет, если этот план по сути посылает их намерения к чёрту? Да, он Тураэль. Да, я его ненавижу. Но, боги, ещё сильнее я буду ненавидеть, если не сделаю этот проект.       Я глубже кутаюсь в пуховик и бегом взлетаю по ступеням.       Внутри, вестибюль тёплый, уютный, полутёмный, обшитый тёмным деревом; сбоку — почти полный ряд вешалок для пальто. Я вешаю свой и протискиваюсь через ещё одни двери.       Эта гостиная определённо поприличнее банкетного зала, где вручали грант. Две люстры разливают мягкий свет по тем же тёмным панелям, а десятки пляшущих огоньков искрятся под потолком — несложное зачарование, которое осваивает большинство студентов, но эффект лоска и блеска создаёт. У дальней стены — бар, слева камин, ещё больше нагревающий и без того тёплый воздух. Гости теснятся у высоких столиков, пьют, разговаривают, щиплют канапе.       Давьерас стоит у камина с несколькими членами комитета. Здесь Томпсон, рядом профессор призыва, который курировал Элетиора, и ещё преподаватели обеих кафедр. Но большинство — люди, которых я не узнаю, одетые несоизмеримо наряднее, в вечерние платья и дорогие костюмы; явственно не те, кто живёт на университетскую зарплату. Значит, спонсоры и члены попечительского совета.       И тут же я ощущаю себя ещё большей иллюстрацией к слову «статус»: моя белая рубашка из Target и чёрные брюки с распродажи, и ещё Орок уговорил повязать тёмно-синий галстук со снежинками. По крайней мере, у меня в кармане дорожный набор компонентов, а не полный пояс; ни у кого другого здесь видно никаких портупей.       Глаза перескакивают с лица на лицо, выискивая —       Элетиор у бара.       — Мистер Уолш!       Прежде чем я набираюсь храбрости перейти зал, ко мне подлетает Давьерас и протягивает руку.       Я механически улыбаюсь и жму её:       — Доктор.       — Рад, что вы добрались. — Он хлопает меня по плечу и этим жестом направляет к камину.       Я оглядываюсь на бар, где Элетиор беседует с высокой светловолосой эльфийкой, от которой так несёт деньгами, что у меня отсюда покалывает в носу.       — Мне бы сперва взять что-нибудь выпить…       — Миг, миг. — Давьерас останавливает нас в кружке, половина — из комитета, половина, должно быть, доноры. — Хочу сперва вас с кем-то познакомить.       Мои губы с трудом удерживают улыбку, а не гримасу.       Давьерас перечисляет имена в группе, потом указывает на меня:       — А это Себастьян Уолш, один из получателей Гранта на исследования Магеуса.       Женщина с седыми волосами, стянутыми в строгий шиньон, складывает губы трубочкой, заинтересованно:       — Как прошла ваша первая неделя?       Взгляды группы упираются в меня.       Ну что ж, в огонь так в огонь.       Я удерживаюсь, чтобы не оглянуться на Элетиора:       — Э… ну… вы уже говорили с… мистером Тураэлем сегодня? Не хотелось бы повторяться. — Или оговориться против себя.       — Ещё не имели удовольствия, — отвечает женщина. — Признаюсь, реструктуризация гранта некоторыми была воспринята как излишняя, но я, право, надеюсь увидеть стимулирующие результаты.       — Мы с мистером Тураэлем определённо… — я вспоминаю, как разнёс его защитный контур над столом, — …ломаем барьеры.       — И какие планы вы разработали, чтобы исследовать пересечение ваших двух направлений в области ограничения энергии заклинаний? — спрашивает Давьерас. — Эвокация и призыв, как известно, в постоянной конфронтации.       Группа благожелательно хихикает.       — Ага. В конфронтации. Эм… мы по отдельности укрепляем свои проекты, прежде чем начать смотреть, как они пересекаются. — Вот. Это не ложь, и звучит вроде приемлемо, да?       Становится тише. Пара человек переглядываются.       Давьерас откашливается:       — То есть вы работаете раздельно?       В животе свивается беспокойство:       — Мы доводим свои части до ясности, чтобы, когда соберёмся вместе, лучше понимать все составляющие.       Женщина, задавшая первый вопрос, отпивает глоток:       — Хм, — вот и всё, что она говорит.       Давьерас смеётся. Натужно:       — Ну, едва ли можно ждать прорывов через несколько дней, не так ли? Мистер Уолш, пойдёмте-ка возьмём вам напиток. Остальное обсудим позже.       Он кивает компании на прощание и тем же похлопывающим манёвром уводит меня подальше.       — Мистер Уолш. — Давьерас вежливо улыбается кому-то, проходящему мимо. — Мы возложили на вас с мистером Тураэлем большие надежды. Нам стоит беспокоиться?       Его маска любезности едва удерживает смысл стоящей за улыбкой угрозы.       — Нет, — отвечаю мгновенно. — Нет, сэр. Как я сказал, мы закладываем фундамент в своих проектах, прежде чем соединить их. Мы понимаем, какая это возможность, и не хотим её упустить.       Давьерас секунду молчит.       — Так тому и быть, мистер Уолш, — говорит он. — И мы увидим вас обоих, с совместным отчётом, на первой проверке через несколько недель? — Вопрос, который явно не вопрос.       — Разумеется, сэр.       Он ещё миг изучает меня, потом кивает в сторону бара:       — Прекрасно. А теперь — к вашему напитку.       — Спасибо, — говорю я и почти катапультируюсь к стойке.       Элетиор всё ещё на дальнем конце, всё ещё разговаривает с той блондинкой; теперь с ними ещё пара человек. Вид у него такой же «комфортный», как у меня в кружке с Давьерасом: скалится натянутой улыбкой и мёртвой хваткой держит бокал с красным.       Ко мне подходит бармен:       — Что налить?       Я обвисаю на локтях:       — Буквально что угодно с джином.       Он ухмыляется. Милый, примерно моего возраста, гладко выбритый, с блестящими тёмными волосами. Подмигивает кокетливо:       — Будет сделано, — и отворачивается мешать.       Я пользуюсь моментом, чтобы собраться.       Пока чьё-то присутствие рядом не заставляет меня усмехнуться в отполированный красное дерево борт барной стойки.       Я перевожу усмешку на Элетиора.       На нём опять дорогущий, гладкий чёрный костюм, как на бранче. Волосы сегодня заплетены в косу через плечо; на выбритой стороне уже проступает лёгкая щетина. Он сверлит меня взглядом, но заговорить не успевает — бармен возвращается.       — Держи, красавчик, — говорит бармен, подвигая мне стакан.       Я принимаю; это уже меньше «жидкая смелость», больше «жидкий лидокаин».       — Спасибо. Ты спаситель.       Бармен снова подмигивает, у меня пылают уши, но я не в том состоянии, чтобы разбираться, было ли это настоящее подмигивание или «я в сфере сервиса и флиртую ради чаевых». Бар открыт, но я всё равно кидаю пару баксов.       Собравшись, разворачиваюсь к Элетиору — плечи расправлены, подбородок вверх, —       — и застываю от его презрительного сморщивания носа.       Его взгляд скользит к бармену, обратно ко мне.       — Что? — спрашиваю.       — Значит, свидание вчера прошло так себе?       Я передёргиваюсь:       — Прошу прощения?       Он неровно опрокидывает остатки вина — и я почти уверен, что это у него не первый бокал.       Но… стоп. Я вчера сказал Элетиору, что у меня свидание. Об этом он и говорит.       Я смеюсь. Смех — на удивление настоящий, как спасательный круг после последних двадцати четырёх часов моей эмоциональной болтанки.       — Что смешного? — в голосе Элетиора острый подозрительный надрез. — Клянусь богами, если ты устроишь тут хоть какую-то глупость, я…       — Остынь, Тураэль. Если ты не заметил, всю неделю я воздерживался от всего, что можно было бы счесть хотя бы отдалённо непорядочным. Мне разве не положена награда?       Я хлопаю ресницами и делаю глоток — оказывается, это джин с тоником. Назло, провожу языком по краю стакана.       Глаза Элетиора приклеиваются к моему рту. Он выглядит ошарашенным. Молча застывшим. И, возможно, чуть… голодным.       Две вещи накрывают меня разом: как я снял рубашку перед ним перед церемонией, и теперь — вот это, что бы это ни было. Обе сходятся внизу живота и пекут — тлеющим огнём, не больно, а намеренно.       Я стукаю стаканом о стойку.       — Вообще-то, нам нужно поговорить.       Он проводит ладонью по лицу.       — Чтоб меня… — шипит он, и я понимаю, что это он на себя, только когда он повышает голос, обращаясь уже ко мне: — Нет. Собственно, я за этим и пришёл— у тебя полно других людей для светской беседы. Других спонсоров. Ты сюда не протиснешься.       Я бросаю взгляд ему за спину, на компанию, с которой он стоял. Блондинка всё ещё там, буквально держит «двор» из спонсоров.       — Почему?       — Потому что, — цедит Элетиор сквозь зубы, — это моя кузина. И учитывая, как громко ты высказывался про всё, что касается Тураэлей, я не собираюсь рисковать, что ты начнёшь пускать пену у рта посреди разговора с ней. Иди мучай других спонсоров.       Улыбка у меня сатанинская:       — Но ведь сегодня мы должны обхаживать всех спонсоров. Будет невежливо не познакомиться с твоей семьёй, Элетиор.       Я делаю шаг мимо него, не собираясь уходить дальше, чем нужно, чтобы позлить.       Он хватает меня за руку — и я замираю.       Я никогда не замираю.       Я реагирую.       Обычно — бурно.       Стоять и позволять ему держать меня за руку — мозг как колесо обозрения: крутится, крутится, в каждой кабинке пусто.       Я смотрю вниз на его длинные пальцы на моей белой рубашке.       — Отпусти. — Голос у меня хриплый.       Его пальцы дёргаются. Но он отпускает.       Я вскидываю на него взгляд, мятежный —       — Элетиор, — окликает его кузина. — Это твой новый напарник? Ты нас не познакомишь?       Тревога взрывает мою самоуверенную злость.       Я не хочу знакомиться с его кузиной. Не хочу играть в любезность с очередной Тураэль. Я с радостью проигнорировал бы её, если бы Элетиор не счёл нужным специально сказать мне держаться подальше, но меня разрывает между желанием сделать наперекор всему, чего он от меня добивается, и глубинным отвращением к самой мысли оказаться рядом с его семьёй.       Группа вокруг его кузины уже наблюдает за нами. Между нами всего пару ярдов, нас разделяют лишь несколько человек у стойки.       Элетиор молча удерживает мой взгляд, и я почти вижу, как у него в голове рождаются мысли — он лихорадочно ищет выход, — но у кого из нас есть причина отказаться?       Сводит скулы.       — Разумеется, — откликается он кузине.       Он тянется, чтобы снова взяться за мой локоть, передумывает, отдёргивает руку, разминая пальцы. Когда он поворачивается к женщине, голос ко мне возвращается.       — Подожди. Мне… мне правда нужно поговорить с тобой насчёт всей этой… штуки. — Я машу рукой между нами.       Мне нужна ещё секунда, чтобы не быть там. Секунда, чтобы разжать кулаки, собрать себя, и прочая успокоительная хрень, которой Орок меня поучал перед выходом из квартиры.       Может, сработает. Вот-вот.       Я отмечаю, как заливается краской лицо Элетиора. Чёрт, да насколько он навеселе?       — Никакой «штуки» нет, — огрызается он. — Помнишь? Мы представляем раздельные проекты.       — Ага. — Я чешу затылок. — Насчёт этого… я передумал…       — Элетиор. — У его кузины приподнята бровь, палец постукивает по стойке.       — Веди себя прилично. — Элетиор склоняется ближе, от него тянет насыщенным вином. — Я серьёзен. Сделай вид, что у тебя есть хотя бы базовые навыки общения.       — Отвали, — шиплю я в ответ, но клейкую улыбку уже прилепляю, пока мы продвигаемся вдоль стойки.       Компания его кузины, словно по неслышной команде, расслаивается, и всё её внимание достаётся нам. Вблизи видно, что она старше Элетиора, тоже полуэльфийка, как и он, с более короткими заострёнными ушами, чем у чистокровных. Родство несомненно — те же тёмные глаза, но волосы такие яркие, что на них почти больно смотреть. Гладкое алое платье скроено так же безупречно, как костюм Элетиора; уши, шея, пальцы усыпаны блестящими камнями. Деньги-деньги, бла-бла-бла; надо бы написать Кресцентии, чтобы та подтянула сюда протестующих.       Я протягиваю руку:       — Себастьян Уолш. Уверен, Элетиор уже успел рассказать вам обо мне всё.       Она любезно улыбается:       — Арасне Тураэль. И нет, не успел.       Я на миг замираю, осознавая, что не знаю, где она в древе Тураэлей. Какая ветвь? Оружейное производство? Военные?       Мысль оседает в животе камнем.       Она связана с лагерем Меретил? Я её там не помню. Боги, отец был бы в восторге — если у Элетиора есть прямые связи с лагерем, а моё «наладить отношения» с ним могло бы сгладить волны от моего ухода.       Мысль, что отец будет доволен, меня бесит — и я вцепляюсь в это чувство. Раздражение. Фрустрация. Злость. Ничего больше под кожей не бурлит, ничего больше не пытается утопить меня.       — Вы спонсор? — нарочито наводящим тоном спрашиваю я.       — Да, — отвечает она той самой отточенной любезной улыбкой. — И заодно присматриваю за перспективными молодыми волшебниками, которые могли бы обрести дом на любых наших исследовательских и разработческих площадках.       Я давлю в себе облегчение. Семья Тураэлей огромна; все они так или иначе связаны с магической обороной, но далеко не у всех руки в лагере Меретил. Многие заняты совершенно невинными делами — вроде проектирования оружия и финансирования опасных исследований заклинаний.       Арасне делает паузу подольше, явно ожидая, что я начну перед ней рассыпаться, — вероятно, обычная реакция, когда узнают, что у неё есть полномочия нанимать на высокооплачиваемые должности.       Я пожимаю одним плечом:       — Миленько. У меня уже есть предложение от Clawstar Foundation.       Она напрягается — видимо, при упоминании некоммерческой организации, которая прямо противоречит тому, для чего она тут вербует. Но берёт себя в руки и без интонации говорит:       — Поздравляю.       Элетиор машет бармену. Ему ставят ещё один бокал красного, и он его хватаeт.       — Это твой «До Мен де ла Что-то-конфеты»? — интересуюсь я.       Они с Арасне уставляются на меня.       — Прошу прощения? — спрашивает она.       Я невинно улыбаюсь:       — Ну, то дорогое вино, о котором Элетиор распинался.       Он ставит бокал на стойку и щиплет переносицу:       — Domaine de la Romanée-Conti.       — Так это последнее слово вот так и произносится? «До мен дали… с римля… чем-то?» Звучит как… — я складываю пальцы в колечко одной руки и многократно проталкиваю через него указательный палец другой. — Впрочем, чего ждать от римлян, да?       На лице Арасне проступает не завуалированное отвращение: до неё доходит, какой олух — человек, с которым её кузену приходится работать.       Улыбка у меня стальная. Нерушимая. Да, леди, я настолько тупой.       — Это… нет. Не об этом, — говорит Элетиор, но к бокалу больше не тянется.       Кажется, кажется, он изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться.       Из всех его реакций на мои выходки он ни разу не смеялся. Даже надо мной — а сейчас это похоже именно на это: будто он в теме вместе со мной.       Не уверен, что мне это нравится.       Арасне вновь берёт себя в руки:       — Элетиор держал рот на замке насчёт хода проекта. Быть может, вы меня просветите, почему за первую неделю ему нечего показать?       У Элетиора мгновенно гаснет смешок, он бросает на неё умоляющий взгляд.       У меня поднимается шерсть. Она уже была поднята. Поднимается ещё выше. На мне елизаветинский воротник из дыбом вставшей шерсти.       — Ему есть что показать за первую неделю, — говорю я Арасне. — Нам обоим. Признаю, непросто перестроиться на призыв после эвокации, и наоборот — Элетиору. Но мы отлично продвигаемся и заложили прочный фундамент, чтобы углубляться в исследования в ближайшие месяцы.       Они с Арасне снова таращатся на меня.       Элетиор — с удивлением.       Арасне — с недоверием.       Её глаза сужаются, задерживаются на моём галстуке.       — Отличный прогресс, — передразнивает она. И Элетиору: — На какой прогресс нам следует рассчитывать на самом деле? Если тебя вынуждают работать с кем-то, кто никогда не поднимется выше магической техподдержки.       У меня отвисает челюсть. О, прекрасно. Перчатки сняты, значит?       Но стоит мне раскрыть рот — с меня окончательно слетели последние тормоза — Арасне разворачивается к Элетиору так, будто меня здесь нет. Для неё меня и вправду нет: она решила, что я ничтожество. Отлично.       — Ты знаешь ожидания семьи, — шипит она.       Семьи. Как мафии какой-то.       — Мало того, что тебе не удалось выбить грант только для себя, — продолжает Арасне, — ты являешься на коктейль с пустыми руками и неподготовленным. Это поведение ниже наших требований, Элетиор. Это не соответствует нашим стандартам.       Элетиор стоит и терпит её выволочку, уставившись куда-то ей за плечо.       В голове перекладываются пазлы, защёлкиваются — и мне не нравится картинка, которая получается.       — И вот ещё он, — Арасне задирает нос на меня, а я хлопаю ресницами. — Таков лик твоего напарника? Возможно, мне стоит переговорить с грантовым комитетом. Если уж они настаивают на объединении двух проектов, мы найдём тебе партнёра получше.       Моя маска рассыпается. Идиотская пустота. Самодовольная гримаса. На их место выходит строевым шагом злость — мой главный костыль.       — Я никуда не денусь, — говорю я ей.       — Это решаешь не ты, — парирует она.       — Как бы не так, — говорю я. — Я не собираюсь ложиться пластом и уступать только потому, что семье так угодно. Меня не купить, и я так просто не исчезну, можешь не сомневаться: я подниму ставки в любой драке, которую ты начнёшь.       — Ты лишь подтверждаешь мои слова. — Её презрительный взгляд возвращается к побледневшему Элетиору. — Если с этим тебе и приходится работать, неудивительно, что у тебя нет результатов. Я поговорю с…       — Нет, — говорит Элетиор.       Я моргаю.       — Нет, — повторяет он Арасне. — Твоё вмешательство не нужно. Я разберусь.       Злость на её лице исчезает. Вдруг — приторное сочувствие; одна рука мягко ложится ему на плечо:       — Ты усложняешь всё без необходимости. У нас есть имидж, и страшно подумать, что будет, если он пострадает.       За словами — тяжесть. Элетиору делается нехорошо, но челюсть крепнет.       — Я держу это под контролем, — говорит он. — Обещаю.       Арасне вздыхает так, будто этот разговор у них уже был не раз:       — Жду от тебя более внятного отчёта на нашей следующей встрече.       Она уплывает прочь, оставляя за собой ощутимое «иначе».       Элетиор медленно выдыхает, глядя в пустоту, где она стояла.       Последнее, что я когда-либо хотел бы к нему испытывать, — жалость. Или хуже: эмпатию.       — Ну, — начинаю я. — И правда душка.       Его глаза скользят ко мне.       И он смеётся.       Скорее захлёбывается, хрипло фыркает, носом.       — Сколько ты выпил? — хмурюсь я.       Фырканье расползается в полноценный смешок, и он бормочет:       — Ты сделал неприличный жест моей кузине, — после чего снова срывается на смех.       Пара человек уже косится в нашу сторону. Ещё спонсоры, с которыми надо общаться, ещё члены комитета, которых надо впечатлить. А мой многоуважаемый напарник устраивает у стойки винный срыв.       Я обнимаю его за плечи:       — Ладно, дружок, пойдём подышим, ага?       Элетиор кивает, прикрыв рот ладонью.       Я веду нас сквозь толпу, избегая взглядов, чтобы нас не втянули ещё в какой-нибудь заведомо катастрофический разговор, и мы без потерь вываливаемся в вестибюль.       Сквозь стекло тяжёлых дверей видно: пошёл лёгкий снег. Я стаскиваю с вешалки куртку. Элетиор — нет; он в одном костюме выталкивает дверь и спускается по ступеням. Я следую за ним, лишь у самого низа осознавая, что мог и не идти, мог остаться в тепле и дать ему прийти в себя самому.       Развернувшись к зданию — и ко мне, — он засовывает руки в карманы брюк, запрокидывает голову, закрывает глаза и позволяет снежинкам осыпать лицо.       — Извиняться за то, что огрызнулся на неё, не буду, — говорю я, обозначая себя в этой странной аморфной паузе.       Я стою ступенью выше, и это даёт мне над ним высоту, когда он распахивает глаза — на тёмных ресницах тают снежинки.       Я тоже чувствую холодные поцелуи на щеках и ушах; меня тоже припорашивает.       — Я этого и не ожидаю, — отвечает он.       — Ну и хорошо.       — Хорошо.       Я передёргиваюсь, обнимаю себя руками и не говорю «хорошо» в третий раз.       — Отлично.       Уголок его губ подрагивает в улыбке. Непривычно. Сегодня из-за меня он улыбался больше, чем за все наши встречи вместе, и без своей обычной снисходительности.       — Давьерас взял меня в клещи за то, что я не сотрудничаю с тобой, — выдыхаю я, и этим выдохом сдуваю снежинки со ступеней. — И хотя я мог бы злиться, что они ждут гениального прорыва через пять дней, я их понимаю. Мы должны были выбросить своё дерьмо из головы и работать вместе. Так что, — выпрямляюсь, — если ты достаточно трезв, чтобы запомнить этот разговор, я готов взяться за дело, когда вернёмся в лабу на следующей неделе. Если не запомнишь — что ж, придётся повторить эту ослепительную речь в понедельник утром.       Уголки его губ чуть приподнимаются.       — Я не пьян.       — Конечно, не пьян, Хохотун.       — Я выпил один бокал. Я не пьян. Я… — Он смотрит на окна у двери, где в стекле расплываются силуэты гостей. Голос смягчается. — Я всегда хотел поговорить с ней так, как ты. Арасне — несносная, напыщенная зануда.       У меня расширяются глаза.       А потом срываюсь уже я — смеюсь так, что бока сводит.       Элетиор смотрит, уголок рта поднят в усмешке — и не надо мной. Я смеюсь ещё, пока — да, теперь верю, что он трезв.       Снимаю очки, вытираю глаза, счищаю с линз растаявшие снежинки — и только тогда улавливаю вопросительный взгляд Элетиора.       — Кажется, этими словами я описывал тебя, — объясняю. — Так что услышать такое про твою собственную семью… очень странно.       Он пожимает плечами:       — Похоже, это вообще лейтмотив большинства ситуаций с твоим участием.       Я удерживаю его взгляд, проводя языком по зубам:       — Раз не пьян, то как насчёт вот чего: нам не обязательно нравиться друг другу. Но нам надо работать вместе. Ты справишься?       Он закатывает глаза:       — Насколько помню, именно я первый пытался заключить перемирие. Так что да, Себастьян. Справлюсь.       — Ну, твоё перемирие между нашими воюющими державами развалилось, так что лавры успеха теперь мои.       Лицо Элетиора каменеет. Ага, вот он, всплеск нашей старой неприязни. Приятно видеть, что не выветрилась.       Я торжествующе улыбаюсь и киваю назад большим пальцем:       — Вернёмся с нашим единым фронтом и снесём этим спонсорам их носки Armani?       Снег уже стихает, но он весь всё ещё в снежинках — крошечные искристые точки белого.       Он поднимает лицо к небу ещё на миг — и я узнаю этот сбор сил, лихорадочную попытку ухватиться за решимость.       Я поступил бы так же, если бы мог. Но уязвимость я показываю только при Ороке. Обычно — стискиваю зубы, ляпаю неприличную шутку и раскладываю свои срывы по коробочкам «на потом».       — Пожалуй, — говорит он с явной неохотой в голосе.       У меня опускается сердце. Не знаю, почему меня это волнует.       — Или, — говорю я, — свалим к чёрту, а я наложу на дверь печать так, что всех, кто выйдет после нас, настигнет болезненная диарея.       Элетиор выгибает бровь «ты серьёзно?».       Он поднимается по ступеням и встаёт рядом со мной — опять выше меня. Засранец.       — Не перенапрягайся с такой сложной магией, — говорит он с очередной высокомерной ухмылкой. — Вся сила тебе понадобится, чтобы поспеть за мной на следующей неделе.       У меня вытягивается лицо.       Он прижимает ладонь к груди, пятясь вверх по ступеням, оставляя следы в снегу:       — Ой. Оскорбления на сегодня уже закончились? Право, тебе и правда не угнаться за мной.       — Я… да с… да пошёл ты. — И показываю ему средний палец.       Он коротко лает смехом и исчезает внутри, оставляя меня одного под падающим снегом — и с вопросом, какого чёрта сейчас произошло.       Похоже, мы с Элетиором… не друзья, боги упаси. Но… партнёры?       Куда катится мир.

***

      На полпути домой я вдруг понимаю, что не паникую, — а должен бы. Выходит, у Элетиора вполне есть рычаги, чтобы вышвырнуть меня из проекта, просто он ими не воспользовался; мало того, он прилюдно от такого предложения отказался. Прибавить к этому то, что мы — тьфу, блин — сблизились, и у меня нет ни малейшего объяснения, почему я не вибрирую, как оголённый провод.       Поворачивая ключ в замке, я остро нуждаюсь вывалить всё это на Орока и разобраться, почему мне… в целом нормально.       После того как мы с Элетиором вернулись на приём, вечер пошёл как по маслу. Мы держались парой, отбивали вопросы спонсоров расплывчатыми заверениями, что нам не терпится посмотреть, что принесёт семестр. Подхватывали друг друга почти инстинктивно, перекидываясь ответами так, будто репетировали.       Я должен бы кипеть на самого себя. Но, может, вся эта истерика насчёт того, что я потеряю грант, расставила мою ненависть по местам. Может, я и вправду смогу взяться за проект из позиции зрелости.       Открываю дверь и чуть не выпаливаю бодрое «дорогой, я дома», прежде чем замечаю Орока, распластанного на диване без чувств, в заношенных голубых тренировочных штанах. Днём у него была тренировка по роуболлу, и я знаю, что ещё была смена на колл-центре: он отвечает на несрочную линию у одного отряда приключенцев — не звонки про «грифон крушит Center City», а скорее «я нашёл в саду гнездо пикси, и они не перестают таскать все мои украшения». Ноутбук и гарнитура устроились на подушке рядом, на голой груди раскрытая папка, а у ног на журнальном столике — пара книг и стопки бумаг.       Тихо расстёгиваю куртку, наблюдая, как он дёргается во сне.       И это он переживал, что я перегну палку в первую-то неделю.       В его «гнезде» не видно тарелок, так что я набрасываю быстрое заклинание тишины на кухню и выуживаю остатки «пьяной» лапши — нюхаю — четырёхдневной? Пяти? Должна быть норм. Лапша чуть резиновая даже после заклинания подогрева, но я несу к дивану две миски и бутылки воды.       Секунду слежу за ним — похоже, кошмары не мучают.       — Эй, — говорю и легонько пинаю его в колено. — О. Ты…       Он вскакивает рывком.       Папка слетает с груди, одна рука взмывает щитом, другая упирается в спинку дивана.       — Орок! — я едва не роняю миски и воду, но успеваю водрузить всё на столик, потом приседаю, пока его взгляд не цепляется за меня. — Орок — эй. Ты проснулся. Всё в порядке. Это Себ, О.       Плечи ходят ходуном, рука ещё держится наверху, пока трезвость не докатывается до него. — Себ, — говорит он, встречаясь со мной глазами.       — Ага. — Я выдавливаю улыбку, сердце ёкает и колет. — Всё хорошо, ладно? Ты в безопасности.       Рука опадает вместе с ним — он оседает на спинку, ладонью вдавливая лоб. — Я…?       — Просто напугал меня до чёртиков. Моя вина. Надо было дать тебе поспать.       — Нет. — Он трёт лицо и пригвождает меня взглядом, пока я выпрямляюсь из приседа. — Это не твоя вина. Никогда не твоя.       На глаз невольно падает на его грудь — на рваный белый шрам вдоль шва левого плеча. Вид его каждый раз протыкает во мне что-то очень глубоко, мой собственный парный шрам — только внутренний.       Я до сих пор слышу тот звук, что он издал из-за этой раны. Не крик, не вопль; что-то горловое, глубже — визг человека, который ещё не успел понять, что ему больно.       Прояснение ставит мысли об Элетиоре на место.       Как бы странно ни прошёл сегодняшний вечер — по сути, не изменилось ничего, кроме того, что теперь я смогу делать свой проект. Элетиор остаётся Элетиором, и я доверяю лишь тому, что он тоже хочет работать.       Необязательно разбираться, почему у меня сегодня не случилась истерика.       — Хочешь поговорить о том, что тебе снилось? — предлагаю, хотя ответ знаю.       — Это был не сон, — говорит он. — Это… эмоции. Не то чтобы у меня шли полнометражные голливудские блокбастеры-кошмары про Camp Merethyl.       Я прячу дрожь, хватая ужин и суя ему миску.       — Такого кино никому никогда не нужно.       Он поддевает вилкой ленточку лапши и поднимает в мою сторону — как тост. Рука дрожит.       — Так-то, — бормочет он.       На полужевке он отталкивает ноутбук, гарнитуру и папку, что взлетела с груди, — чтобы я плюхнулся рядом на диван.       Мы едим молча.       Он всё ещё подрагивает — скорее всего, от холода, пока пот высыхает, но ещё и от отката после такого пробуждения.       Я терпеть не могу, когда он из меня наседку делает, так что прикусываю язык и вместо того, чтобы нянчиться, хватаю отложенную папку.       — Это не ты ли меня учил не работать так усердно… Подожди, Hellhounds? — перечитываю слово, отпечатанное поперёк обложки.       Это не папка по учёбе; это презентационный комплект профессиональной роуболл-команды из Филадельфии.       Я раскрываю — внутри справки о команде, статистика, история — и условия, бонусы для игроков.       Глаза у меня делаются круглыми, я таращусь на Орока:       — Это что ещё…       Он запихивает последние вилки в рот:       — Ничего. Скауты будут на паре игр, заранее выслали наборы. Всем раздали. Каждый год так.       Я подбираю ногу на диване, разворачиваясь к нему, но он на меня не смотрит.       — Тебе предложили играть в профи по роуболл? — спрашиваю в лоб.       Он ставит миску на колени и откидывает голову на спинку, ресницы дрожат:       — Нет.       Я кладу папку на столик:       — Ты мне врёшь?       Орок распахивает глаза:       — Нет, Себ.       — Было бы круто. Я про профи, не про враньё.       — Меня не скаутировали. Это… — Он снова закрывает глаза. — Ничего, ладно? Просто в голову заползло.       Я переплетаю пальцы с его пальцами:       — Почему «заползло»?       Он не отвечает сразу. Сжимает мою руку сильнее, отворачивает голову, потом смотрит на меня. По лицу пробегает рябь, хватка становится болезненной.       — Всё заканчивается, — шепчет он так тихо, что я едва улавливаю, как ломается голос.       — Что заканчивается?       Он пульсирует ладонью в моей.       Плечи у меня опускаются:       — О. Да брось. Если ты не избавился от меня до сих пор, вряд ли избавишься после выпуска. Как ни крути, моя прекрасная мордашка останется в твоей жизни. И вообще — я после выпуска всё равно в Филе: HQ Clawstar здесь. Попасть в Hellhounds — это хорошая новость.       — Ты уверен, что нам не стоит податься на докторскую и ещё чуть-чуть засунуть головы в песок? — спрашивает он слишком уж серьёзно.       Мы уже обсуждали это, когда планировали магистратуру. Ни ему, ни мне докторская не нужна, и, по правде, я почти уверен — ему и магистр ни к чему.       Он здесь только затем, чтобы быть рядом со мной.       — Ты хочешь уйти в профи по роуболл? — мягко спрашиваю.       — Я хочу, — начинает он, полубурча, — вернуться спать.       Упрямый засранец.       — Если уснёшь на диване, я левитирую твою большую задницу наверх и швырну в кровать.       Он улыбается, но переводит в жалобное нытьё:       — Нет, Себ. Отнеси меня. — И тычет мне в руку.       — Ай. — Потираю место и, собирая посуду, встаю; он поднимается следом, умывает с лица остатки сна.       — Постой, твой приём, — говорит. — Как прошёл?       Я помирился с парнем, чья семья четыре лета подряд нас мучила.       — Нормально. Странно. Но нормально.       Орок морщится, тщетно пытаясь не свалиться с ног:       — Туманно.       Я как ни в чём не бывало сгружаю миски и воду в раковину:       — Надо же привнести в наши отношения чуточку загадки, а то ты мной пресытишься.       Он бросает на меня весёлый взгляд и, протянув завывающий зевок, плетётся в свою комнату. Я следую за ним, щёлкаю выключателями и активирую наши охранные печати.       Пока поднимаюсь, Орок уже распластан лицом вниз поперёк покрывала, прикроватная лампа горит.       — Должен заставить тебя почистить зубы.       Он хмурится, не открывая глаз:       — Нееет, мам, я утром, честно.       Я шлёпаю его по голове и выключаю свет:       — Ночь, дебил.       В темноте он хватает меня за руку — с той же судорожной отчаянностью, что и внизу.       Мы шесть лет живём вместе. До этого — соседствовали на Camp Merethyl. Он больше четверти моей жизни был в одном блоке/за одной дверью, и, может, потому меня не тревожит, что всё изменится после выпуска. Я не представляю будущего, где его нет рядом.       Сейчас он ничего не говорит, просто держит меня за руку.       — Хочешь, я составлю компанию? — пробую. Не всегда хочет.       Ещё пауза. Потом ворчливое:       — Ага.       — Секунду.       Штаны для сна и футболка — дело минуты; на ощупь проделав ночной ритуал, возвращаюсь, швыряю очки на его тумбочку и забираюсь в оставленное мне место на его двуспальной. К утру он меня расплющит.       Он переваливается на бок лицом ко мне, остаётся сверху одеяла — я кутаюсь под ним — и находит мою руку на простыне.       — Спасибо.       «Не благодари», — хочется сказать. Так же, как он убеждает меня, что это не моя вина.       Я утыкаюсь в его подушку:       — Завтра тот самый день: официально просим твою терапевтку помочь нам проработать нашу созависимость.       Без огонька. Мы такое обещали и грозились уже не раз.       — Она будет в восторге, — бормочет он. — Называет тебя моим защитным одеялом.       Горло перехватывает, но я выдавливаю:       — Одеяло? Да ну. Как минимум кашемировый свитер класса люкс.       — Мы ведь и правда, — Орок снова зевает. Он быстро гаснет. — Друг другу. Опора.       — Ну. В смысле, да. — Я ежусь. — Это, наверное, уже за границей, да? Из первого списка того, что она велит прекратить. Вот это. — Похлопываю по кровати, ребра стягивает. — Если тебе это не помогает, мне лучше…       Я начинаю подниматься, но Орок хватает меня за плечо и бац — обратно.       — Спи, — говорит он.       Тревога отступает. Чуть-чуть.       — Твоя терапевтка тобой разочаруется.       Слышу его улыбку, когда он невнятно шепчет:       — Закрой рот, Себ.