The Entanglement of Rival Wizards

      ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ПОГОДЕ: кинжальный град, накрывший западную Филадельфию. Жителям рекомендуется укрыться внутри зданий, защищённых охранными печатями. Если выход неизбежен, активируйте соответствующие защитные щиты.

      Причиной явления считается сопротивление аресту со стороны короля-колдуна Темпеста Салаэдруса. Несколько отрядов приключенцев контролируют ситуацию; власти ожидают задержания Салаэдруса к середине дня. Арканные Силы приведены в состояние готовности.

      Град-кинжалы — та ещё задница, но это ничто по сравнению с тем ужасным летом, когда один колдун обиделся и спустил на нас мор чудище-комаров.       Чудище-комаров.       Они были размером с чихуахуа.       Так что, хотя теперь движение становится вдвойне отвратным, потому что всем приходится уворачиваться от ледяных копий длиной в ярд, падающих с неба, я с радостью принимаю град-кинжалы — как, впрочем, и большинство вокруг. Глухое плюх, плюх, плюх осколков, отлетающих от силовых щитов автобуса, никого не трогает.       К моменту, когда я добираюсь до лаборатории, град начинает меня подбешивать: из-за него пришлось держать личный силовой щит на отрезке от остановки. Первый день работы под нашим хрупким перемирием с Элетиором, а я уже вхожу уставшим. Но наверняка и ему пришлось держать какой-то щит, так что мы, вероятно, в одной лодке.       Я вталкиваюсь в лабораторию — и не застаю его запыхавшимся и в поту. Он стоит у своего адового срача, который он называет рабочим местом, а между широко разведёнными ладонями натянуты тонкие голубые нити энергии, сплетаясь в паутину.       Я замираю.       Он хмурится, сосредоточенно читая что-то в наложенном заклинании.       Дверь за моей спиной глухо захлопывается. Далёкое плюханье ледяных осколков мгновенно растворяется — лаборатория звукоизолирована.       Элетиор едва косится на меня в сторону.       И спрашивает только:       — Как ты это сделал?       Я ему не обязан отвечать. У нас профессиональное перемирие; сверх того — ничего не должен.       Сжимаю ладонь и прохожу за его спиной, чтобы швырнуть сумку на свой стол.       — Генетика. Я просыпаюсь таким красивым.       — Да, именно это я и имел в виду, — бурчит он и отворачивается от аналитического плетения, чтобы быстро окинуть меня взглядом.       Точнее, как ему явно казалось, быстро окинуть.       Но его глаза цепляются за то место, где я стягиваю худи. Футболка цепляется за кромку, и я чувствую, как обе задираются, порыв прохлады скользит по голому животу, мышцы сами подтягиваются.       Элетиор таращится на эту полоску. На этот открытый кусок кожи.       Чешется. Пощипывает ровно там, где живот упирается в пояс брюк.       Из меня срывается звук. Вздох? Хмык? Хотелось бы, чтобы это было возмущённое «кхм», но я знаю — вышло слишком мягко.       Элетиор вздрагивает и резко отворачивается к плетению. Две идиотские алые полосы вспыхивают у него на скуле и так бегут назад, что краснеют даже заострённые уши — ещё ярче на фоне серебра пирсинга.       Оказывается, заставить его смутиться я могу очень, очень легко.       Но я этим не пользуюсь. На «смущение» это не похоже. Не совсем.       О боги.       Знаете что? Здесь холодно. Пожалуй, сегодня я останусь полностью одетым. А завтра, может, явлюсь в химзащитном костюме — самая обычная лабораторная мода.       Я дёргаю худи и футболку вниз, натягивая так, что оба края оказываются ниже моего компонентного ремня.       — Я имел в виду, — Элетиор глотает хрипло, — мою печать. Её… нет.       Он хлопает в ладони — аналитическое плетение гаснет, — и он смотрит в пространство над своим столом, пытаясь увидеть ничего, — с тем же растерянным раздражением, как тогда, когда пытался разглядеть Ника.       — Ты её не просто сломал, — говорит он. И что это у него в голосе… восхищение? Он тянет руку, пальцы прощупывают воздух там, где был барьер. — Это… боги, будто ты ещё и нейтрализовал частицы вокруг.       Я делаю вид, что занят, вытаскиваю из сумки ноут и расходники, игнорируя, как в груди раздувается тревога.       — Может, твоя печать была нестабильной. Я применил простое заклинание снятия. Принципиально — меня оскорбило, что ты решил, будто я полезу в твой хлам.       Взлетает проколотая бровь.       — Откуда там «простое» заклинание снятия. Что ты сделал?       Я шлёпаю книгу о стол. Мало того что я вообще потерял контроль, так ещё и сделал это там, где Элетиор смог увидеть следы и теперь будет выносить мне мозг…       — Хочешь, чтобы я объяснил тебе заклинание снятия печати, великому Элетиору Тураэлю? — спрашиваю.       На наживку он не идёт; в нём больше растерянности и интереса, чем раздражения.       Он закидывает руку за шею, чешет, и татуированный бицепс играет под чёрной футболкой.       — Пытаюсь понять, что произошло. Придётся очистить этот участок, прежде чем колдовать тут дальше.       — Если тут и есть какая-то поехавшая магия, то она от твоего кособокого барьера.       Рука опускается — вместе с выражением лица.       — Понятно. Значит, сразу ныряем во враждебность, несмотря на тот прогресс, которого добились в субботу. Прости уж, что пытаюсь спокойно обсудить кособокую магию в нашей лаборатории.       Я сдуваюсь над столом, упирая кулаки в дерево.       Это по моей тупости у него вообще есть повод зациклиться на странной магии. И я, чёрт побери, не повторю эту ошибку у него на глазах.       — Ты прав, — шепчу в стол. — Прости.       Элетиор молчит.       Пауза тянется так, что я косо поглядываю — не телепортировался ли.       Глаза у него поблёскивают.       — Ты это сейчас, — он проводит языком по нижней губе, — сказал, что я прав, и извинился передо мной?       Я плюхаюсь в кресло, лицо снова пылает, тереблю рукава худи:       — У нас же новый старт, верно?       Он ухмыляется. Самодовольная сволочь.       — Ага.       — Убери эту физиономию с лица.       — Ничего не могу поделать. Это такое у меня лицо, когда нависает апокалипсис.       Уголок губ сам предательски дёрнулся — я тут же прячу улыбку. К чёрту его.       Махаю на книги и ноутбук:       — Приступим к работе, или у тебя есть ещё, в чём меня обвинить? В кинжальном граде, например?       Его взгляд стреляет к окну: сквозь едва заметную рябь активированного щита Белланор-Холла по-прежнему видно, как во двор Квада вонзаются ледяные копья.       — Ладно. Ты прав. — Он передёргивает губами. — Думать, что ты сотворил какую-то мощную магию, — слишком большая честь. Дело было в моей печати.       Я выдыхаю с облегчением — и только потом понимаю: это было оскорбление. Превращаю выдох в обиженный вздох.       Элетиор тянется за распухшей от бумаг тетрадью, подкатывается ко мне на стуле и усаживается напротив, раскрывает тетрадь, берёт ручку. Компонентные портупеи туго обтягивают бёдра, кожа поскрипывает, когда он раздвигает ноги.       Он ждёт.       Я включаю ноут и разворачиваю стул к нему.       И тоже жду.       Он обводит ладонью мой стол:       — Не стесняйся. Порадуй меня чудесами эвокации.       Фыркаю:       — Э, нет. Начинай ты. Я не выложу тебе свой проект, пока не узнаю, над чем работаешь ты, и не пойму, пригоден ли вообще этот тандем.       Сегодня у него бровь острее любого ледяного кинжала:       — Похоже, ты не до конца понимаешь, как всё будет. Доказывать ещё больше предстоит именно тебе—       — Да пошёл ты.       — потому что из-за тебя мы и профукали прошлую неделю на одиночную работу. И, прежде чем ты пустишься в прелестную речь, демонстрирующую многообразие употребления слова «fuck», включи-ка ту самую энергию «ты прав, Элетиор, прости». Потому что я прав.       Как же легко было бы расплавить каждый его пирсинг, чтобы они прожгли ему физиономию.       Но я больше не реагирую. Не кидаюсь в оборону. Я справлюсь. Мне нужно справиться. Не каждый раз всё должно заканчиваться взрывом.       Сверлю взглядом стену над своим столом.       — С чего мне знать, что твоя семья не стырит мой проект?       Я запускаю вопрос в пространство лаборатории, пусть устроится рядом с тишиной, наступившей после слишком уместной выволочки от Элетиора.       Стул скрипит — он меняет позу:       — Что ты имеешь в виду?       — Я… — шиплю сквозь зубы и подталкиваю очки повыше. Внутри всё будто стало негибким. — Я о том, что что помешает вашей семейке прибрать нашу работу к рукам под соусом «всё, что делает Тураэль, — наше», навесить патент и утащить, чтобы сотворить бог весть что с результатами моих исследований?       В голосе ни капли обвинения; я ещё и добавляю жест доброй воли — заставляю себя встретиться с ним взглядом.       Он смотрит, зрачки мечутся между моими глазами, лицо понемногу оседает: до него доходит, что я серьёзен.       Но если он скажет: «Ну, сочувствую. В любом случае всё отдам семье» — что я смогу сделать? Мне нужен этот грант. Нужен завершённый проект для диплома. Нужно всё это, чтобы удержать работу в Clawstar.       Огромная лаборатория вдруг становится очень-очень маленькой.       — Неважно, — бормочу ноутбуку. — Что бы ты ни ответил, у меня нет выбора. Итак, мой проект…       Пальцы деревенеют; я клацаю по файлу с планом.       — Моя семья не тронет ни черта из того, что мы здесь делаем.       Я моргаю на него, прежде чем смысл долетает:       — Что?       Он подаётся вперёд, взгляд цепкий, с обещанием — и меня прошибает тишина.       — До выпуска я с ними играю в приличия, но как только закончу, не собираюсь работать ни в одной их конторе и уж точно не позволю им патентовать мои исследования. Наша работа — твоя работа — от них в безопасности. По крайней мере через меня.       Это шумит не кинжальный град — его здесь не слышно. Это бухает в ушах мой пульс.       Пару секунд я не могу разложить мысли по полочкам — и просто уставился на него, ожидая подмигивания, смешка, развязки шутки.       Элетиор виновато улыбается:       — Ты мне не веришь. Ну так хотя бы поверь, что я отдал тебе огромный рычаг. Ты можешь передать моей семье, что я сказал, и устроить мне проблемы. Надеюсь, это хоть как-то выравнивает перекос силы?       У меня расширяются глаза.       Вот дерьмо.       Он может врать, что не хочет работать с семьёй, или снова затевает очередную игру в курицу между нами.       Но его взгляд не отводится от моего — прямой, уязвимый, и у меня по коже ползут мурашки: гиперосознанность всего на свете — касание одежды, жёсткость стула и статическое расстояние между его ногами и моими.       — Мой план по проекту — выложить его бесплатно в интернет, — говорю я. Во рту сухо, язык словно наждак. — После выпуска. Без патентов, без копирайта. У меня уже есть место в некоммерческой организации, которая как раз этим и занимается, так что я хотел подтвердить их выбор. Нам ведь нужно лишь посмотреть, как пересекаются эвокация и призыв, но если наши проекты окажутся связаны, это может означать, что и твой проект тоже окажется в свободном доступе.       Я жду, что он отпрянет от самой идеи делиться заклинанием бесплатно. Что в нём возьмёт верх Тураэль, и он упрётся.       Но он только пожимает плечами.       — Меня это не смущает. Даже если мы не придём к конкретным выводам к выпуску, наше исследование всё равно станет хорошей ступенью для других.       Я прищуриваюсь.       Он издевается? Но выглядит искренним.       Я поворачиваюсь к столу, пытаясь ухватиться хоть за что-то в мозгу, который внезапно стал гладким, отполированным.       — Ладно. Да. Звучит как план, — выравниваю и без того идеально ровный ноутбук. — До этого ещё световые годы. Но мой… мой проект.       Стул Элетиора снова скрипит, и краем глаза я вижу, как он съезжает в нём пониже. Он вертит ручку, постукивает ею по блокноту, колено подрагивает.       — Я изучаю способ ограничивать энергию, извлекаемую из компонентов во время заклинаний, чтобы магу не приходилось полагаться только на собственную концентрацию для дозирования, — выпаливаю слишком быстро. Знакомая тема снимает напряжение, и плечи расслабляются — я проваливаюсь в то, что знаю. — Хочется накинуть на каждое заклинание страховочную сеть, чтобы магам не пришлось тревожиться о лишней трате компонентов.       Он что-то записывает и кивает.       — Раздражает, когда постоянно приходится выделять часть внимания, чтобы обеспечить правильное количество компонента.       Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.       — Ага. Раздражает, — лениво прокручиваю страницу, пока говорю. — Я ковыряюсь в этой идее уже месяцы… ну, дольше, просто под грантовую заявку я её подточила. Самая большая проблема в том, что иметь одну руну или уравнение, которое можно подмешать в большое заклинание, сложно: каждое заклинание слишком уникально, с разными компонентами и объёмами. Мне пришлось бы учесть энергетические потребности каждого возможного компонента для каждого заклинания, чтобы сеть подстраивалась под то, что используется, — и это сделает её громадной и непрактичной.       — И когда ты думала, что нам сойдёт с рук работать поодиночке, — он бросает на меня взгляд с выражением «я же говорил», у меня сжимаются руки, — какого графика ты придерживалась?       Я поворачиваю к нему ноутбук, показываю составленный календарь.       — Первые несколько недель — исследования, — объясняю я. — Разработать как минимум три разных теории. Протестировать эти теории. Подточить по итогам. Ещё тесты. — Подзадача, разумеется: много раз кричать от бессилия. — Сформулировать выводы и общий анализ, потом всё это написать.       Элетиор подкатывает стул ближе к экрану. Он оказывается совсем рядом, в воздухе витает насыщенный, землисто-древесный аромат его одеколона.       Его бедро задевает моё.       Тепло вспыхивает от основания шеи до поясницы, и я резко отдёргиваю ногу.       Похоже, он не замечает. Он изучает мой календарь, делает ещё заметки.       — Над чем работаешь ты? — спрашиваю я. Чёрт бы побрал эти паузы.       Элетиор ухмыляется в блокнот и пинает мой стол ногой, чтобы откатиться на пару футов.       — Энергия между призывателем и его призванным предметом. Но у меня есть идея. Я хочу, чтобы ты её выслушала, прежде чем откусишь мне голову. Сможешь?       Я перестаю сверлить его взглядом.       — Сбавь снисходительный тон — и да, смогу.       — Думаю, нам стоит сначала сосредоточиться на твоём проекте. Мы оба займёмся исследовательской частью, так что мы…       — Эй, нет уж. Теперь твоя очередь рассказывать, над чем ты работаешь. Что значит «призыватель и его призванный предмет»? Это же всё, что и говорил на наградном бранче Давьерас: что Элетиор занимается ограничениями энергетической связи между призывателем и его призванным предметом.       Элетиор вздыхает, встаёт и перекатывает стул обратно к своему столу. Это пренебрежение заставляет меня вскочить с места и ворваться в его рабочую зону, хоть для этого и приходится пнуть в сторону его спортивную сумку.       Он разворачивается ко мне, будто готов к драке.       — Нам стоит начать с совместного фокуса на твоём проекте — хотя бы на неделю-другую. Так мы поймём, как работать вместе, прежде чем взваливать на себя слишком многое. Пришли мне на почту исследование, которое ты делал для грантовой заявки, ладно?       Он что-то чиркает на листке, вырывает и протягивает мне, потом швыряет блокнот на стол.       Я беру бумажку. Это его адрес почты и номер мобильного.       Спину сводит.       — Эм, ты пришлёшь мне своё исследование для грантовой заявки — и тогда договорились.       Он выдает отточенный разочарованно-усталый вздох:       — Нет.       Я грубо засовываю бумажку в карман.       — Нет?       — Нет. Как я уже сказал, хотел, чтобы ты выслушал мою идею, прежде чем откусишь мне голову. Начнём с твоего проекта. Разберёмся, как нам работать вместе, а потом я подключу свой. У твоего есть достоинства, и я хочу, чтобы мы…       У меня темнеет в глазах. Только что я стоял на приличном расстоянии; в следующий миг — уже вплотную к нему.       — Ты не заберёшь мой проект, Тураэль, — рычу я.       Он фыркает носом.       — Я его не забираю. Я говорю, что сначала сосредоточимся на твоём. Боги, я же просил не откусывать мне голову…       — Мы работаем вместе. А значит, разбираемся, как призыв и эвокация взаимодействуют в обоих наших проектах, и делаем то, чего хотел комитет; чтобы к промежуточным проверкам у нас было что сказать помимо «Элетиор у меня замечательный ассистент».       Он закатывает глаза.       — Ещё чего — я тебе ассистент. И, снова повторю, я не говорил «навсегда». Только пока не привыкнем и перестанем хотеть убить друг друга, с чем мы, к слову, справляемся просто блестяще.       — И подопытный кролик — мой проект?       — Честно? Да.       Ярость — как лавой обжигает каждый нерв, каждое волокно. Руки поднимаются, пальцы сгибаются — не потому что я хочу ударить его, хотя да, хочу, но не буду; и мне хочется сотворить заклинание изгнания и вышвырнуть его обратно на План Фей, но я не буду.       Я рассказал ему о своём проекте. Подробности знают только Орок и пара моих преподавателей; родители в курсе в общих чертах, потому что я бредил этой идеей в детстве. Словно Элетиор взял это знание и кое-как впихнул в свой хаосный блокнот — и меня трескает, как стекло, по корпусу расползается паутина.       — Претенциозное говно! Ты вынудил меня выложить проект, а теперь держишь его в заложниках?       Элетиор цокает языком; раздражение густо ложится на лицо — и шкурит мои и так оголённые нервы, как наждак.       — Не всё в этом мире — манипуляция, — рычит он. — И сейчас ты только подтверждаешь, что я прав: нам не стоит хвататься сразу за слишком многое.       — Тогда нужно было сначала договориться о параметрах, прежде чем ты заставил меня рассказывать о проекте. И решить, за чей мы возьмёмся вместе. Это не сотрудничество; это ты — одержимый контролем нарцисс.       Его голова дёргается в сторону, ноздри раздуваются. Я наблюдаю, как вздымается и опадает грудь, прежде чем он скрещивает руки на чёрной футболке.       — Ты прав, — мягко говорит он.       Я отшатываюсь. Потом беру себя в руки.       — Я знаю.       Элетиор снова смотрит на меня, подбородок приподнят.       — Прости. Не следовало решать план действий без твоего участия.       У меня отвисает челюсть.       Увидев моё удивление, он искрит глазами, но ровная маска держится.       Я резко захлопываю рот.       — Итак, — он склоняет голову, чёрные волосы падают на плечо. — После этой… сценки ты правда считаешь, что мы готовы тащить оба проекта одновременно?       Тело зудит от потребности двигаться, делать хоть что-то; злость бродит в мышцах, как яд. Я стону, отхожу на шаг, возвращаюсь и снова стону.       — Пошёл ты, — рычу я.       Он улыбается.       — Поработаем над твоим проектом и посмотрим, как призыв и эвокация сочетаются в нём. До первого отчёта три недели — этого хватит, чтобы присмотреться друг к другу.       Я сверлю его взглядом напоследок, выискивая слабые места. Как обычно, их нет.       — Как скажешь, — бурчу я голосом двенадцатилетнего. — Я пришлю тебе свои материалы и сообщу, что собирался читать. Половину можешь взять себе. Если знаешь какие-то ресурсы по призыву, которые дополнят список, не мог бы ты, о, великий, упомянуть их до того, как мы слишком глубоко в это нырнём?       Элетиор снова садится, медленно поднимает на меня взгляд — и прямо сияет.       — Признаёшь, что из призыва есть чему поучиться?       Я стою на своём — надо перестать так легко вестись на его приманки.       — Признаю, — чеканю и шагаю обратно к своему столу. — В этом теперь и смысл гранта, верно?       — Оу, — бросает он мне в спину. — Горжусь тобой, малыш.       Не ругайся на него.       Не проклинай его.       Вообще ничего с ним не делай.       Я сажусь чинно. Идеальная осанка. Прямо-таки элегантен.       Отправив ему письмо со всеми материалами, перерываю компоненты в своём поясе. Я всегда ношу с собой широкий набор — плюс несколько подготовленных ампул.       Нахожу, что нужно, и благодарно киваю кинжальному граду за окном, который всё ещё лупит, — спасибо за вдохновение.       Элетиор сидит ко мне спиной и листает на телефоне, судя по всему, моё письмо.       Я готовлю компоненты, шепчу инкантацию — и пускаю заклинание весёлой рябью по лаборатории.       Иней ползёт по ножкам его стула, прихватывая колёсики, перекладины, основание, пока…       Он взмывает с вскриком, только стул примёрз к полу и не может укатиться. В итоге он шарахает бёдрами о стол и откидывается назад на ставшее ледяным сиденье.       Элетиор замирает, ладони распластаны, задница, без сомнений, немного подмёрзла.       — Себастьян, — рявкает он, всё ещё не оборачиваясь.       — О нет, — пропевает мой голос. — На тебя, видать, охотится злой король-колдун. Позвать отряд искателей приключений?       Он выжидает ещё миг, потом проводит ладонью по левому плечу. Сквозь рукав футболки проступает слабое голубое свечение.       Лёд исчезает.       Я вздёргиваю брови.       — У тебя татуировка-руна контрзаклинания?       Освободив стул, он разворачивается ко мне боком и приподнимает руку, показывая узор, бегущий по коже. Даже отсюда я замечаю ещё несколько рун, замаскированных извивающимся плющом и серыми цветами.       Говорят, магические татуировки чертовски больнее обычных: частицы компонентов вмешаны в краску, а весь процесс идёт под непрерывным, ровным потоком магии, вплетаемой в рисунок. Раньше я никогда не всматривался в его татуировки, но…       Стоп. Тормоза. Не «позволял себе смотреть» — ничего я себе не позволял. Я просто не вглядывался в его татуировки. С какой стати мне их разглядывать?       Я отшатываюсь, мрачно уставившись на стол.       — Дуться тебе не идёт, — говорит он.       — Я не дуюсь. Я сосредотачиваюсь, — указываю на ноутбук. — Чем и тебе стоило бы заняться. Надень костюм химзащиты.       — Мне… что?       Дыхание застревает в лёгких.       Эта мысль, про костюм химзащиты, чтобы избегать неловких ситуаций, не предназначалась для его ушей — и то, что я сказал её вслух, врезается в мозг осознанием уровня кошмара:       Меня тянет к Элетиору?       О.       Да ну нахрен.       Да, у меня характер с уклоном в мазохизм, но это уже слишком даже для меня.       — Ничего, — мямлю. — Забей. Просто… заткнись и работай.       Вместо ожидаемой морали о моей незрелости он только хмыкает:       — Ладно. Игра началась.       Он снова поворачивается к столу.       А я сижу с отвисшей челюстью, как дурак.       — «Игра началась»? — переспрашиваю, хмурясь на затылок.       — Да, — говорит Элетиор. — Я уже говорил, что не участвовал в твоих дурацких розыгрышах, но если ты настаиваешь притащить эту ересь в наше партнёрство… — он обрывается и одаривает меня слишком милой улыбкой. — Начал ты. Закончусь — я.       Жар расползается по лицу. На этот раз не ярость. Что-то… точно не ярость.       Я разворачиваюсь к своему столу.       — Работай, Тураэль. У нас мой проект.       Его сдавленное хихиканье звенит в просторной лаборатории.

***

      Это не великая жертва — работать над моим проектом. Я всё ещё на ранней стадии, так что мы молча — поодиночке — проводим несколько дней, зарывшись в чтение и конспекты. Я выколачиваю список вещей для проб на основе всего прочитанного и записанного — только теперь я вынужден, имею честь, делиться этим с Элетиором.       Я подкатываю маркерную доску к окну и начинаю список потенциальных заклинаний эвокации, которые можно использовать как отправные точки для моей идеи «страховочной сети». Обычно я бы занёс всё в документ на ноутбуке, но мы работаем вместе, а я изо всех сил делаю вид, что теперь не слишком остро осознаю присутствие Элетиора в лаборатории.       Проклятый мозг взял да и обрушил наш и без того хрупкий перемирийчик, внезапно догадавшись: чёрт, у него ведь правда хорошие руки.       В четверг утром, до его прихода, я забиваю его стол детсадовскими рабочими тетрадями. Он так и не обновил защитный контур. Лох.       Он заходит как раз, когда я на доске черкаю новую идею.       — Себастьян.       Я пожимаю плечами под огромным худи, которое одолжил у Орoка. Не костюм химзащиты, но сойдёт.       — Да, дорогой напарник?       Элетиор на миг умолкает, будто я выбил у него почву из-под ног, и я усмехаюсь в доску, прежде чем обернуться.       — Что-то не так? — спрашиваю.       Он разворачивается в кресле и поднимает пять детских тетрадей, которые я запихнул в его бардак.       — В учебниках по эвокации я не нуждаюсь, но мило, что ты обо мне подумал.       Я защёлкиваю колпачок маркера чуть слишком резко.       — Удивлён, что ты их вообще нашёл в своём… — тычу рукой в его груду вещей, которая, несмотря на мои предупреждения, уже переползла на моё рабочее место. Пинаю особо нахальное: пакет из супермаркета с чипсами и прочими снеками. — Ради всех богов, Элетиор, демаркационная линия, военное положение, крах нашего шаткого мира…       — Эй! — он вскакивает. — Не помни!       Он хватает пакет и вытаскивает… не чипсы.       Пакет собачьего корма?       Проверяет ещё пару предметов — контейнер с сухофруктами, пачку птичьего зерна — убеждается, что всё цело, и подтягивает пакет ближе к своему столу.       Ладно. У меня ноль идей.       Когда он отряхивает руки и выпрямляется, видимо, выражение у меня на лице ещё то.       Он краснеет.       Две ровные полоски — точно по скуловым дугам.       Худи Орoка слишком тёплое; пот льёт градом, и я мысленно крою себя на чём свет стоит.       — Это, эм… — Элетиор потирает затылок, напрягая этот чёртов бицепс. — Это для Ника.       С тем же успехом он мог бы йодль выдать — настолько меня выбило из колеи.       — Что? Что — для Ника?       Элетиор показывает на пакет.       — Еда.       — Для Ника.       — Да.       — Моего лиса-фамильяра. Ника.       — Несмотря на абсурдность нарекать фамильяра столь заурядным именем — да. Того самого Ника. Сколько ещё общих Ников у нас с тобой?       — У нас даже этот Ник не общий, потому что он мой фамильяр. Зачем ты покупаешь еду моему фамильяру?       Он неловко переминается.       — Подумал, будет неплохо извиниться перед ним за то, как я отреагировал на его присутствие, — на лице Элетиора проступает крошечная, самодовольная нотка. — Не его вина, что хозяин — упрямый засранец, считающий невидимость смешной.       — Я же говорил, — сажусь на край стола. — Ему нравится быть невидимым. Бывшая девушка разозлилась на меня и наложила на него проклятие, но вышла осечка: он был в восторге. При всём твоём низком мнении обо мне я способен хотя бы на базовую магию, так что, конечно, я снял проклятие. Но нет в мире зрелища печальнее, чем лиса в депрессии, и это ударило по связи маг — фамильяр. Так что я вернул проклятие; он счастлив, а невидимость вдобавок здорово пугает людей — все довольны.       Губы Элетиора приоткрываются в гримасе отвращения.       — Твоя бывшая прокляла твоего фамильяра?       — Оттого и «бывшая». Оказывается, я умею быть трудоголиком, а она решила, что я забил на неё ради нагрузки на третьем курсе. Но вернёмся к теме — ты купил еду моему фамильяру?       Его румянец темнеет.       — Я посмотрел, чем питаются лисы, и прикупил немного на следующий раз, когда ты его призовёшь. Ещё раз — как извинение.       — Ты купил еду моему фамильяру, — уголки моих губ ползут вверх. — Ты купил Никe угощения.       Элетиор переводит мою улыбку в раздражённый выдох:       — Смейся-смейся, Уолш, — бурчит и плетётся обратно к столу. — Нашёл ещё один рычаг контроля надо мной. Что поделать — у меня слабость к животным. Отвали.       — А кто твой фамильяр? — вопрос вылетает, как камень из рогатки. Я всё ещё улыбаюсь, грудь стянута и покалывает — может, это какой-то сердечный приступ? Уж точно не из-за Элетиора. Который покупает угощения. Для Ника.       Элетиор вертит в пальцах ручку, сидя спиной ко мне.       — Розовый пустынный удав, — говорит. — По имени Паэрис. — Косится на меня. — Имя, знаешь ли, достойное фамильяра.       Выражение у него становится вызывающим, словно предлагает мне осмелиться поддеть Тураэля за змею-фамильяра. Подколы сами просятся.       Но я лишь стукаю носком Converse по плитке:       — Зверополис.       — Простите?       — Зверополис. Мультфильм? Оттуда его имя. Ник, лис.       Растерянный взгляд Элетиора расширяется — и он фыркает.       Я закатываю глаза.       — Только не…       — Ты назвал фамильяра в честь персонажа из детского мультика? — он снова смеётся, трёт переносицу. — В твоём стиле. Как же иначе.       — Я не лезу в дела твоей змеи, так что не смейся над именем Ника. К тому же я был пьян, и показалось уместным.       Элетиор хихикает ещё раз, но вскидывает ладонь в знак капитуляции:       — Ладно. Занесём это в условия перемирия.       Его улыбка слишком мягкая.       Я наматываю рукава худи Орoка на кисти.       — Хорошо, — говорю.       — Хорошо, — откликается он.       — Прекрасно. Чёрт. Может, мы… — машу на свою доску. — И хочу заметить, ты ничего в мой список не добавил. Может, в призыве и нет ничего полезного.       Правда, я и сам внёс туда пока всего одну идею — руну, смягчающую мощность любых молниевых заклинаний; полагаю, должна же быть какая-то механика, позволяющая влиять сразу на несколько заклинаний одной формулой. Но всё же.       Элетиор не повторяет мою мысль вслух, хотя по лицу видно, что он о том же.       — Есть заклинание, которое я разбираю, — автор — маг-призыватель двенадцатого века. Коджингилла. Она использовала его, чтобы сплетать несколько заклинаний в одно, но я всё ещё пытаюсь понять, было ли это реально рабочим решением или историки просто записали, не проверив. — Он поднимает одну из детсадовских тетрадей. — Но теперь у меня ещё и дополнительные задания. Алфавит, значит, выписать несколько раз. И, ох, на каждую букву раскраска? Похоже, я тут до ночи.       Он улыбается мне. Именно улыбается. Не ухмыляется, не кривится.       — Хорошо. Окей. Спасибо. Отлично, — сыплю слишком монотонными словами подряд; руки не могут зарыться глубже в рукава Орoка, а выскочить из комнаты — не вариант.       Я плюхаюсь за стол и хватаю телефон, лихорадочно тыкая в экран. Разговор окончен, и я очень, очень занят.       Отец снова пытался дозвониться. Оставил голосовое.       Тело уже будто хочет выскрести себя изнутри, так что я удаляю его, не слушая. Честно говоря, приятно занять руки, чтобы не изображать занятость.       Когда становится ясно, что я с ним закончил, Элетиор возвращается к своему столу. Но с каждой секундой во мне пульсируют воспоминания, как мы шутили, как он улыбался мне, как мы всё это… сближение затеяли. Мы одним прыжком перепрыгнули через профессиональную дистанцию прямо в товарищество — и мне это совсем не по душе.       Он должен был быть просто очередным жадным до власти Тураэлем.       Он точно не должен был покупать угощения моему лису.       Я откладываю телефон, вытаскиваю одну из своих книг — и изучаю ничего, что задерживается в голове.