The Entanglement of Rival Wizards

      На следующий день Элетиор украл у меня все ручки.       Я проверяю стол, может, остались ещё, но он наложил внутрь ящиков заклинание тьмы, так что они там, возможно, есть, только я их не вижу.       Он подшутил надо мной. Элетиор, король зрелости, решил подшутить.       Я буквально чувствую его у своего рабочего места: откинулся в кресле, положив ноги на стол, ждёт моей реакции.       Дрожь начинается прямо в центре ладони.       Я захлопываю ящик, оставляя заклинание тьмы как есть, и включаю ноутбук.       — Ты закончил с исследованием по Коджингилле?       Воздух густеет от тишины. Очередная бездна, тянущая меня вниз.       Он ставит ноги на пол с глухим стуком и выпрямляется.       — Да. Закончил, — голос жёсткий. — Это стоит проверить. Я могу добавить это на доску.       Он поднимается, чтобы это сделать.       Я вскакиваю.       — Нет, я сам.       Морщусь. Веду себя как придурок. Но всё же вписываю его идею в список — и у нас получается внушительное итого… две. Шикарно.       Не уверен, что скажу ему, когда обернусь, но неловкость снимается с меня сама собой: из его кармана едва слышно вибрирует телефон.       Он достаёт трубку, смотрит на экран, снова на меня —       — и во второй раз на экран.       Энергия меняется. Фокус ощутимо сужается.       Его лицо бледнеет, и он отвечает, прижимая телефон к уху.       — Алло?       Голос на другом конце слишком тихий, чтобы я разобрал слова, но в интонации забота, и это явно кто-то, кого Элетиор узнаёт; его веки подрагивают.       — Всё в порядке, Марта. Я в университете, но я же говорил — звони в любое время. Что случилось?       Лучший напарник вышел бы из лаборатории, дал бы ему приватность.       Но меня тянет ближе, особенно когда его взгляд замирает и стекленеет.       — Она в сознании? — спрашивает он, и голос срывается.       Марта отвечает.       — Да, — быстро говорит он. — Я выезжаю.       Он отключается, снова тупо уставившись на экран.       А потом приходит в движение, хватается за куртку на спинке кресла. Рукав цепляется за ножку, и кресло подкатывается к нему, но Элетиор уткнулся в телефон, печатает одной рукой; его трясёт, не понимаю, как он вообще может читать то, что пишет.       — Элетиор…       — Мне надо уйти. Мне надо… чёрт побери, — он дёргает куртку, и кресло с хрустом впечатывается ему в колени.       Элетиор сгибается и ругается, но снова пытается высвободить куртку. Та по-прежнему застряла, и он срывается на злой, отчаянный крик.       Я уже перед ним. Беру его за плечи.       — Элетиор. Стоп. Посмотри на меня. Что тебе нужно?       Он слышит меня. Достаточно, чтобы встретиться взглядом, — и я вижу, как он перехватывает дыхание.       — Мама, — шепчет он. — Она в центре ухода. Это была одна из медсестёр. У неё… — дёргается мышца у переносицы. — У неё был приступ. Я не… Мне нужно ехать.       Он пытается обойти меня, но я не ослабляю хватку.       — Элетиор, стоп. Ладно, тебе нужно добраться до её центра. Как ты поедешь?       Он коротко мычит в знак согласия и снова смотрит в телефон.       — Этим и занимался. Машина. Водитель — я писал водителю. Чёрт, — бормочет уже себе под нос и снова набирает сообщение; рука дрожит меньше.       Я освобождаю его куртку из ловушки и подаю ему, а потом хватаю свою.       Он хмурится на меня, на мою куртку.       — Провожу, чтобы ты дошёл до машины. Где он тебя ждёт?       Элетиор натягивает куртку, стеклянный взгляд дёргается в поисках чего-то невидимого.       — Эм… за зданием. Он будет через пять минут. Мне нужно…       — Что ещё? Телефон, кошелёк при тебе?       Он кивает и цепляется взглядом за маркерную доску.       — Мы вообще-то должны работать.       — Да ради всех богов, Элетиор, — цепляю его под локоть и тащу к двери.       Он идёт без сопротивления.       Я выволакиваю его из лаборатории и через Белланор-холл, пока мы не вываливаемся на заднюю парковку. После кинжального града в асфальте появились выбоины, над ними уже колдуют ремонтники. Небо чистое, ярко-синее — неуместно радужный фон для его всё ещё бледного лица.       Подкатывает машина. Он смотрит на неё, не двигаясь, чтобы сесть.       — Это твоя? — спрашиваю.       Он морщится и будто только сейчас осознаёт, что мы снаружи.       — Да, — в одной руке держит телефон, пальцы другой разминает.       Я открываю ему дверцу.       — Кому можешь позвонить? Чтоб кто-то был рядом.       Он встречается со мной взглядом — и я понимаю, ещё до слов. Кажется, понял в ту секунду, как в лаборатории изменилась энергия.       — Садись, — распахиваю дверь шире.       Он складывается и забирается в салон.       Я подталкиваю его икру носком:       — Подвинься.       Он послушно сдвигается, и только когда я плюхаюсь рядом, он разворачивается ко мне:       — Ты что делаешь?       — Еду с тобой, — захлопываю дверь и похлопываю по спинке переднего сиденья. — Можно ехать.       Водитель выворачивает с парковки, подпрыгивая на крошеве асфальта.       Элетиор таращится на меня:       — Чт… почему?       Я откидываюсь с видом непринуждённости, которого нет и в помине. Ладони потные, тугая лента напряжения обвивает грудь и медленно сжимает.       Зато машина классная. Очень. Сиденья мягкие, кожа, наверное.       — Кого бы ты позвал быть с тобой? — спрашиваю, не отрываясь от завораживающе чёрной обивки потолка.       Элетиор молчит. Слишком долго.       Ни единого имени.       У него же есть друзья, да? Я видел его на вечеринках с людьми. И да, Арасне была мудаком, но семья Тураэль огромная — неужели в этом древе нет ни одного приличного человека?       Я сглатываю невысказанные ответы. Оставь их — и они перекроют дыхание.       — Ты не поедешь один, — говорю. И теперь смотрю прямо, сквозь вымученную, чересчур уверенную улыбку. — Ладно? С таким в одиночку не справляются.       Он всхлипывает, будто с момента звонка не дышал, а выдыхает — с самоироничным фырканьем.       — Прекрасно, — бурчит. — Вот чего тебе хочется делать весь день.       — Зато это точно не то, чего хочется тебе.       Глаза у него всё такие же остекленевшие — и ещё больше, пока жалкая попытка держать щит не рассыпается.       — У неё последние месяцы то и дело приступы, — шепчет он. Кладёт ладонь на сиденье, челюсть ходит. — Подбирают новую терапию. Пока не нашли. А каждый очередной приступ…       Он обрывается.       Откидывается и щиплет переносицу.       Лента на моей груди резко сжимается, сбивает дыхание.       Он судорожно втягивает ещё один тревожный вдох, опускает руку от глаз, проводит языком по внутренней стороне щеки.       — Спасибо, — говорит спинке водительского кресла.       Я упираюсь локтем в дверь, сворачиваюсь к самому краю — насколько позволяет этот, надо признать, просторный роскошный таун-кар.       Вот и оно.       Непринуждённо сопровождаю Элетиора туда, где может быть его мама—       Нет. Не буду об этом думать.       Минут через двадцать дёрганого трафика водитель притормаживает у здания недалеко от района Центр-Сити; вывеска перед входом гласит: «Блуминг-Гроув». Элетиор не отлипает от телефона, но Марта больше не звонила — это ведь хорошо, правда? Хотя она знает, что он едет, так что вряд ли стала бы сообщать плохие новости по телефону.       Как только машина останавливается, я распахиваю дверь, вылезаю и снова сгибаюсь внутрь, зная, что Элетиор так и не шевельнулся.       Как и ожидалось, он всё ещё уткнулся в телефон, теребя прядь волос.       — Эй, — говорю я. — Мы приехали.       Элетиор вздрагивает.       Водитель с безупречной «я-привык-работать-на-богатых» невозмутимостью почти без эмоций произносит:       — Я подожду здесь.       Но, глянув на Элетиора, добавляет мягче:       — Сколько понадобится.       Это лишнее — в этом, вообще-то, вся его работа, — но Элетиор выдавливает неустойчивую улыбку. Улыбка перескакивает на меня — и застывает.       — Он может отвезти тебя назад в кампус, — предлагает Элетиор, кивая на водителя. — Тебе не обязательно, эм, заходить. Этого достаточно.       Я ступаю на тротуар.       — Нет. Вылезай из машины.       — Себастьян…       — Вылезай. И не заставляй меня повторять. Если придётся повторить, назову тебя придурком, а приличия осуждают такие слова при семейной ЧП.       Он улыбается.       Небольшой, настоящий улыбкой.       То, что лицо у меня краснеет, — это зимний холод, и только.       Элетиор выбирается из машины и прячет телефон в карман. Поднимает взгляд на здание — четырёхэтажный каменный фасад прямо по линии тротуара. Оно… красивое. Красивое в стиле «да, это однозначно городской пансион, работали с тем, что было; игнорируйте стерильность и столичную атмосферу, смотрите на ажурные контрфорсы».       Элетиор автоматическими движениями поднимается по ступеням к входной двери. Я иду следом, не сводя с него глаз; мышцы натянуты, готовые сорваться на помощь при первом его жесте.       Мы останавливаемся у дверей, и через мгновение раздаётся звук, створки разъезжаются. В глаза бросается камера наблюдения над входом; должно быть, его узнали.       Мы входим в приёмную. Справа — стойка, дальше пространство переходит в коридор; белые стены и натёртый деревянный пол странно не совпадают по настроению — одни уместно холодны и клиничны, другой — тёплый и уютный.       За стойкой сидит женщина-полуэльф средних лет; она поднимает глаза с улыбкой, полной узнавания и сочувствия.       — Тио, — говорит она. — Марта ждёт — она у вашей мамы вместе с доктором Хроском.       Элетиор резко замирает. Его ладони то сжимаются, то разжимаются; я, стоя чуть позади, вижу, как рот открывается, закрывается — в нём всё нащупывает опору и не находит.       — С ней всё в порядке? — спрашиваю я за него. — С его мамой?       Элетиор издаёт звук, похожий на приглушённый всхлип. Скорее — облегчение. Что спросил я, и ему не пришлось.       Регистраторша глядит то на меня, то на Элетиора, и её улыбка становится мягче.       — Её стабилизировали. Ваша мама — боец. Идите, поговорите с доктором Хроском.       Элетиор так оседает вперёд, что я всерьёз боюсь, как бы он не сложился пополам; я хватаю его под руку и цепляю свою, как вытаскивал его из лаборатории.       — Куда идти? — спрашиваю у регистраторши. Теперь, подойдя ближе, замечаю бейджик: Нитроэль.       Нитроэль кивает вправо:       — По коридору, комната…       — Я знаю, — быстро обрывает Элетиор и выдёргивает руку. — Я в порядке, Себастьян.       Он уходит, сжав плечи, а я остаюсь с отвисшей челюстью.       — Не принимай близко к сердцу, милый, — Нитроэль улыбается сочувственнее. — Мы тут всякого вида стресс-реакции видим. Дело не в тебе.       «И не должно быть во мне», — так и тянет ответить. Это должен быть друг или родственник, а не его напарник по лаборатории.       Элетиор уже ушёл по коридору, который указала Нитроэль; меня он не стал ждать. Я вообще пришёл лишь затем, чтобы у него был кто-то рядом, если с его мамой всё плохо, а с его мамой всё в порядке, так что… мне уйти?       Но пока я мнусь в нерешительности, думая, почему напряжение по-прежнему выжимает из меня душу, Нитроэль пододвигает по стойке что-то. Две гостевые карточки.       — Он бывает здесь так часто, что мы обычно пропускаем его без вопросов, но передайте ему это, ладно? А свою приколите к пальто или рубашке.       — О. Вообще-то, я не уверен, что…       — Вы — первый, кого он привёл, — её улыбка чересчур проницательна. — Уверена, ему было непросто.       — Это не то, о чём вы подумали, — говорю я. — Я здесь просто… так совпало по времени.       — В таких вещах «удачного момента» не бывает, — Нитроэль пододвигает бейджи ближе. — Сто двадцать пятая.       Я снова смотрю в сторону коридора, хмурюсь. Чёрт побери. Хватаю бейджи, прикалываю один к пальто и спешу по коридору.       Дверь сто двадцать пятой приоткрыта; остальные — закрыты и тихи. Я собираюсь с духом и проскальзываю внутрь.       Комната длинная и узкая, у изголовья приподнятая койка, вокруг — медицинское оборудование. На этом сходство с больницей заканчивается: всё остальное — сплошной сад. Растения повсюду: кадочные деревья, лианы, опутавшие потолок, радуги цветов в вазах на каждом свободном пятачке. Стены выкрашены насыщенным охотничьим зелёным, напротив кровати стоит коричневый кожаный диван, рядом — добротный дубовый стол и стулья. Невысокий стеллаж забит не только книгами, но и скульптурками, рамками с фото, безделушками; в воздухе пахнет цветами и листвой — короткая вспышка дикой природы в этом заведении ухода.       Элетиор стоит у кровати и говорит с женщиной-полуросликом в белом халате — значит, врач. Человеческая женщина в розовой форме снимает показания у лежащей.       Его мама — человек; прямые светлые волосы коротким бобом обрамляют осунувшееся лицо, глаза закрыты. Грудь поднимается и опадает прерывисто.       Медсестра поворачивается, чтобы внести данные в планшет у изножья, — и замечает меня, отмечает мой бейдж доброй профессиональной улыбкой.       — Заблудились?       Элетиор поднимает взгляд; по лицу пробегает целая череда эмоций. Будто думал, что я ушёл. Или ожидал этого.       Я протягиваю ему второй бейдж.       — Нитроэль сказала, что отряд спецназа спустится с потолка и арестует тебя, если поймают без пропуска.       Медсестра переводит взгляд с меня на Элетиора.       Губы Элетиора складываются в тонкую линию.       — Спасибо.       — С ней… — я не знаю, как спросить, какие слова подобрать. Плечи ломит от того, что держу себя в рамках.       — С ней всё в порядке. Без последствий, — говорит Элетиор и смотрит на врача. — Верно?       Врач похлопывает его по руке.       — Подберём схему препаратов, чтобы это больше не повторялось. А пока она под нашим пристальным наблюдением. Вероятно, проспит ещё какое-то время, но вы можете остаться, как всегда.       Элетиор впивается взглядом в мать, вцепившись в рамку у изножья. Медсестра — на бейдже «Марта» — прижимает планшет к груди.       — Любит она нас хорошенько пугать. Правда же? — бросает она тёплую улыбку маме Элетиора. — Держит нас в тонусе.       Я выдыхаю длинно. С ней всё хорошо.       С ней хорошо, а я вломился в святая святых, в то, что для Элетиора невероятно личное. Отступаю на шаг.       — Ладно. Я, пожалуй…       Марта улыбается мне той же внимательной улыбкой, что и Нитроэль.       — Тио, вы не представите маме вашего гостя?       О. О. Только не это.       Я мотнул головой, а Элетиор резко отходит от кровати и быстрым шагом направляется к двери.       — Себастьян. На словечко?       Да. И, похоже, не на одно.       Он выходит в коридор; я следом, сжимая руки в карманах.       Мы останавливаемся сбоку от распахнутой двери, я опускаю голову, уставившись на его ботинки.       Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я выдавливаю:       — Прости.       Тишина. Я заставляю себя поднять взгляд, готовясь встретить его злой, обжигающий взгляд —       — Почему? — спрашивает он.       — Я подумал, тебе нужен кто-то рядом, но я лезу не в своё дело. Я поеду обратно в кампус на автобусе. — Да ни за что я теперь не поеду в его машине. — Я… я рад, что с твоей мамой всё в порядке.       Я успеваю сделать два шага, когда его рука обхватывает меня за предплечье.       Как на том коктейльном приёме, это меня парализует — ни бежать, ни драться, никаких реакций, только полный ступор.       Мы оба застреваем в этой инерции на целых четыре удара сердца. Я слышу их, чувствую в основании челюсти.       — Я надолго не задержусь, — говорит он. — Посижу с ней немного. Потом вернёмся в университет. Если ты не против?       Вернёмся в университет.       Взвешивая каждое слово, я киваю в сторону палаты:       — Хочешь, чтобы я…       Его пальцы судорожно сжимаются на моей руке — думаю, я зашёл слишком далеко, не так понял его слова, — но он разжимает хватку.       — Пойдём, — говорит он. — Я тебя представлю.       Всё это уже унеслось далеко за любые границы, и я не уверен, что мы когда-нибудь найдём дорогу обратно, а по намёкам Нитроэль и Марты ясно: согласиться на это будет… значимо.       Мы с Элетиором просто работаем вместе. И всё.       Это незначимо. И не станет.       — Ладно, — морщусь. — Только… я не хочу её разбудить?       Улыбка у Элетиора печальная.       — Мы её не разбудим. Она… даже когда она просыпается, она… — лицо у него оседает. — Мы её не разбудим, — повторяет он.       Я сжимаю губы, пока боль не простреливает по шее.       — Ага. Тогда да, конечно.       Конечно. Как будто тут хоть что-то само собой разумеется.       Он возвращается в палату и останавливается у изножья. Врач и Марта всё ещё снимают показатели, но, когда я становлюсь рядом с Элетиором, одаривают нас ободряющими улыбками.       Позади — книжная полка. На всех фото — молодой Элетиор с мамой: она обнимает его, они улыбаются в камеру, оба, похоже, в муке, смеются на кухне; селфи в походном снаряжении. У неё глаза ясные, и у него — тоже.       Больше на снимках никого.       Элетиор откашливается — я резко оборачиваюсь. Он смотрит на маму, не на меня; не заметил, что я рассматривал фотографии.       — Мам, — голос у него густой. — Это Себастьян Уолш. Напарник по лаборатории, о котором я тебе рассказывал. Он…       — Ты рассказывал маме обо мне?       Он закатывает глаза к потолку, а у меня расплывается улыбка.       — Скорее жаловался на тебя, — он переводит взгляд на меня. — Заткнись.       — Я ничего не сказал, — но моя ухмылка орёт громче любых слов.       Марта едва сдерживает смешок.       После тяжёлого, обречённого вздоха Элетиор указывает на кровать:       — Себастьян, это моя мама. Доктор Ребекка Холмс.       Холмс. Не Тураэль.       — И Марта, — кивает Элетиор на медсестру, затем на врача. — Доктор Хроск.       Я улыбаюсь им и снова смотрю на женщину на кровати, всё ещё спящую.       — Здравствуйте, доктор Холмс. Очень рад знакомству.       Марта умилённо протягивает, но маскирует это, хлопнув в ладони:       — Попросим Нитроэль принести вам чаю, да? Присаживайтесь, мы скоро закончим.       Она юрко выскальзывает из палаты под забавный взмах бровей доктора Хроска.       Элетиор послушно оседает на диван, одну руку кладёт на спинку, другую — на подлокотник, подперев щёку.       Я сажусь на край и буквально удерживаю колено от подпрыгивания.       — Когда они закончат, я внесу ясность, чтобы ты знал, — говорю.       Он наклоняет голову.       — Какие бы враки ты ни наплёл маме про меня, — поясняю. — Я скажу ей правду. Нельзя же оставлять её в уверенности, что я настолько ужасен, как ты, несомненно, описал.       Краем глаза вижу, как на губах Элетиора вспыхивает ошеломлённая улыбка. Он молча смотрит на меня; этот взгляд постепенно становится изучающим, а изучение — невысказанными словами, к которым я не готов и не хочу.       Сердце гудит, мешая сделать полноценный вдох; я откидываюсь на спинку и плечом легонько толкаю его руку, почти лежащую у меня на шее.       — Умерь пыл, Элетиор, — бурчу.       Пауза.       Потом он усмехается и опускает руку на колени.       К понедельнику мы с Элетиором работаем в такой же густой тишине, как тогда, когда сознательно игнорировали друг друга. Только теперь тишина вязкая от натужно-вежливого напряжения.       Идёт это от меня. Элетиор просто зеркалит, а я воздвигаю стены высотой с милю.       Дни тянутся, розыгрышей больше нет. И шуток — тоже.       Я спрашиваю, как мама; он отвечает, что приступов больше не было, но не вдаётся в подробности. Я киваю и снова ухожу с головой в дела.       Скоро доска покрывается каракулями идей, ни одна не выглядит многообещающей. Мы тратим часть гранта, чтобы заказать исследования о нескольких древних магах-призывателях, которых находит Элетиор. Я зарываюсь в книги, которые таскаю после смен в библиотеке, и глушу кофеин так, что из аудитории ухожу ночевать. Элетиор снова идёт нога в ногу — не будто соревнуется, а будто выжидает моей реакции на что-то.       И это меня бесит.       Он даже не спорит с нашей приторной вежливостью. Этого он и хотел всё это время? Чтобы мы бледно терлись бок о бок в анемичном молчании? Да пошёл он. И меня туда же — за то, что сам это устроил и держу.       Нельзя дружить с ним. Нельзя и держать на расстоянии. Нельзя бросить грант. Нельзя сбежать.       Мама пишет с просьбой держать в курсе по поводу твоего проекта с этим Тураэлем. Мы с отцом так гордимся.       А отец всё звонит. Больше голосовых не оставляет. Просто даёт о себе знать пропущенными каждые пару дней.       Фонд Clawstar выходит на связь. Ничего ни угрожающего, ни пассивно-агрессивного — обычный рабочий интерес, как идёт проект, и что они с нетерпением ждут совместной работы. Но я всё равно отсылаю, пожалуй, чересчур обстоятельное письмо: как продвигаюсь, как выжимаю максимум из гранта — мол, видите, вы не ошиблись, предлагая мне место.       К концу недели у меня, кажется, уже 85 процентов крови — кофеиновые напитки.       Этот семестр меня убьёт.       Я вползаю в лабораторию в пятницу утром, с мутными глазами, прижимая к груди огромный фильтр-кофе с четырьмя шотами эспрессо — похоже, это теперь мой обычный заказ.       Элетиор уже здесь: в своей привычной обтягивающей футболке и тёмных сидящих джинсах, волосы стянуты в небрежный узел на затылке. Он не выглядит измотанным или невыспавшимся — и это хорошо; значит, с его мамой всё в порядке, раз он здесь и не на нервах.       Он ещё и стоит у моей маркерной доски.       Пишет на моей маркерной доске.       Да, теперь это наш проект, но доска всё равно моя, и писал на ней только я. Только я к ней прикасался.       Он ещё не заметил меня: телефон зажат между ухом и плечом, пока он пишет, выводя одну и ту же руну снова и снова, всё настойчивее.       — Да, — резко говорит он. — Я же сказал…       Его взгляд сталкивается с моим — и он замирает.       — Мне нужно идти, — говорит он в трубку, и что бы ему ни ответили на прощание, он закатывает глаза с гримасой. Потом отключается и засовывает телефон в карман.       Мой взгляд невольно косится к этому самому карману.       Щёки у него розовеют.       — Арасне, — бурчит он.       — Что-то серьёзное?       Элетиор качает головой, язык толкается в зубы от раздражения.       — Нет. Её обычное навязчивое давление. Неприятно, но…       — Ладно. Отлично, — я швыряю сумку и кофе на стол, шагаю к нему, выдёргиваю маркер из руки и одариваю его лучшим взглядом человека на последнем издыхании. — Не трогай мои вещи.       Элетиор моргает от удивления. Я смотрю ему прямо в глаза — почти похоже на подначку, если не считать того, что я намертво стою на своём. Это больше живого контакта, чем у нас было за всю неделю.       Он выхватывает маркер обратно.       — До того как она меня перебила, я записывал идею, которая пришла мне, пока готовил ужин вчера.       Я снова перехватываю маркер.       — Тогда расскажи, а я запишу.       Границы. Я пристегнул себя к границам — и бульдозер упрямства лучше раскатает меня в лепёшку, чем я отпущу эту очень, очень хлипкую хватку за остатки рассудка.       Элетиор вскидывает руки.       — Знаешь что? Ладно. Пиши сам. Пиши: мерная чашка.       Я наклоняюсь к доске.       Потом замираю.       — Что?       Он скрещивает руки.       — Мерная чашка.       — Повторение — это не объяснение.       — Если бы ты дал мне дописать, я бы и объяснение дописал.       — Так ещё раз: расскажи, а я…       — Мне теперь можно с тобой разговаривать?       Ох уж нет.       Он не будет указывать на нашу странность — именно на ту, к которой когда-то сам подталкивал, весь такой зрелый и собранный.       Челюсть сводит, мышцы у ушей каменеют.       — Какая у тебя идея, Тураэль?       Он тянет паузу так долго, что я уже думаю, не скажет.       — Исследование по Коджингилле, — произносит он. — Её «сплетение нескольких заклятий в одно» не было одним заклинанием; это был набор вариаций, которые она выбирала в зависимости от того, какие ещё заклинания нужно совместить. В призыве это вообще частая история — иметь вариации одной формулы под разных магов. Поскольку призыватель — источник энергии, закладывают допуски под индивидуальные различия.       Я опускаю маркер и слушаю.       — И меня кольнуло сравнение с готовкой, — продолжает он. — Если в рецепте нужно две с половиной чашки ингредиента, ты же не делаешь мерную на две с половиной. Берёшь одну чашку и полчашки, а чашку отмеряешь дважды. Так и в твоём заклинании, — он машет на доску. — Ты можешь создать базовые «потолки» энергии под разные ожидаемые объёмы. Маги будут выбирать нужную комбинацию под своё конкретное заклинание, а тебе придётся сделать лишь горстку вариаций вместо того, чтобы пихать тысячи опций в одну одноразовую формулу.       У меня отвисает челюсть.       Вот дерьмо.       Я рукавом свитера вытираю кусок места на доске и нацарапываю его идею.       Небольшой набор общих «ограничителей» разного размера вместо чего-то, что подгоняет точные объёмы всего и сразу.       О боги.       О боги.       Это так глупо. Так глупо и так очевидно. Почему я сам до этого не додумался? Я замахнулся слишком широко, пытаясь заставить идею идеально ложиться на каждое заклинание. Но дело никогда не было в том, чтобы подгонять «страховочную сеть» под каждое заклинание; надо подгонять каждое заклинание под «страховочную сеть».       Я отшатываюсь от доски, тело вибрирует, как колибри в тревожном приступе.       — О боги.       — Придётся проверить, — говорит Элетиор, глядя на мои каракули так, будто это не его гениальная мысль. — Нужно будет разработать несколько вариаций, но…       Он поворачивается от доски с улыбкой.       Улыбка рушится.       — Себастьян?       Я дрожу. Боги, я дрожу; не переставал с… с того самого коктейльного приёма, когда он стоял под снегом, и отдельные снежинки прилипали к его ресницам, и как он велел кузену не выкидывать меня из гранта.       Возможно, он только что дал мне способ ограничивать заклинания так, чтобы никто не рисковал выжечь компоненты.       Элетиор Тураэль, возможно, дал мне то, чего я хочу уже шесть лет. С…       Это всё, на что ты способен?       В глазах темнеет, я швыряю маркер на стол и начинаю мерить лабораторию шагами.       Мы ещё не проверили эту идею. Она может не сработать.       — Себастьян? — Элетиор встает у меня на пути. — Ты…       Я врезаюсь в него. Этот крепкий торс и запах зелени и цветов. Эти его идиотские кольца в губах—       Они тёплые.       Тёплые, потому что прижаты к его рту, а его рот тёплый; и я знаю это, потому что целую его.       Я целую его.       Мы оба не двигаемся. Только пухлые губы и металлические кольца.       Потом он… он резко вдыхает, будто вытягивает весь воздух из моего тела, и это звучит мучительно жадно.       Его руки зарываются в мои волосы, и целую уже не я — он целует меня, настойчиво, и я позволяю.       Он на вкус восхитителен.       Как мятная зубная паста, ягоды и кофе; завтрак. Как невесомое облако его одеколона, наполняющее чувства весной, пока он проникает в мой рот — мягкий язык и острые украшения. Поцелуй пронзает меня бурей, подкашивает колени и вырывает из меня незнакомый прежде звук — восторженный стон.       — Чёрт, — рычит Элетиор у моих губ. — Себастьян, да.       Мы целуемся.       Я целую Элетиора.       Лёгкие схлопываются; я отталкиваюсь от него, отпрыгиваю. Этого нет — этого не было. О боги, этого не было.       — Нет, — говорю я его бардаку на столе, не глядя на него. — Нет, нет.       И делаю единственное, что в такой ситуации могу.       Срываю с пояса ампулу, делаю себя невидимым и выбегаю из комнаты.