The Entanglement of Rival Wizards

      Я зациклился на бесконечном саморазрушении: что происходит, когда тупость, которую я творю, становится катализатором для того, чтобы творить ещё большую тупость? Я буду повторять одну и ту же тупость снова и снова вовеки?       Не то чтобы я собирался вернуться и снова поцеловать Элетиора.       О боги, я поцеловал Элетиора.       Потом сделал себя невидимым.       И убежал.       И оставил все свои вещи в лаборатории.       В которую я теперь никогда не смогу вернуться.       Потому что я поцеловал Элетиора.       Из всех способов, которыми я боялся потерять этот грант, поцелуй с напарником в лаборатории точно не входил в список. Но теперь мне же надо бросить, верно? Сняться с гранта, скорее всего вообще из универа уйти и переехать. Сменить имя. Вступить в друидскую коммуну.       О чём, чёрт возьми, я думал?       Я знаю, что Орок на тренировке: в воскресенье у них первый товарищеский матч весеннего сезона. Я пересекаю кампус, и как только заканчивается действие заклинания невидимости, оглядываюсь через плечо, будто в бегах. Но Элетиора, несущегося за мной, не видно.       Добираюсь до поля по роуболлу, и вижу конфигурацию, которую смутно узнаю — Иво как-то за ужином объяснял. Каменные башни, бесконечные провалы, тонкая река лавы по одному краю — всё работа команды артифицеров, обычно студентов из инженерной школы. Игроки стоят на вершинах препятствий и на земле, подбадривают кого-то, кого я не вижу, дальше по полю; там вспухают разряды — магия взрывается дуговой синевой.       Тренер парит над полем, удерживаемый левитацией, и даёт серию свистков:       — Данст — ты полиморфнулся слишком рано. Монро, Родейн, — о, вон и Орок с Кресцентией, — хороший рывок, но вы вошли слишком поздно. Все, ещё раз!       Игроки рысью меняют позиции, и через миг новый свисток запускает их по схеме.       На трибунах — горстка зрителей. В воскресенье почти всё заполнится; даже ради товарищеского матча дух школы потечёт рекой за «Мантикор». Сейчас я занимаю одно из нижних мест, сутулясь, с руками в карманах. Но чем дольше сижу, глядя на отработку, тем отчётливее понимаю…       Мне не так уж и панично.       Хотя я по-прежнему измотан и не помню, когда ел нормально в последний раз, дрожь, что была час назад, утихла. Меня не захлёстывает необходимость срочно почувствовать что-то другое как противовес «слишком многому», а то, что я чувствую, — нормально? Глупо. Стыдно. Тупо. Но не паника. И кажется, я вылетел из лаборатории только потому, что ожидал паники.       Почему её нет?       Тренер объявляет перерыв на воду, и игроки стекаются к лавкам у кромки поля — там штабеля полотенец и бутылки. Орок сдёргивает шлем, замечает меня, брови подпрыгивают.       Он выхватывает воду из своей сумки, подбегает и плюхается рядом.       — Что ты натворил? — спрашивает, осушая половину бутылки залпом. С него льёт, тренировочная форма в травяных пятнах и, похоже, ошмётках магвзрыва.       — С чего ты взял, что я что-то натворил?       — Ты смотришь мою тренировку, — машет он на поле. — Либо у тебя полная смена личности и внезапный интерес к роуболлу, либо… — он поворачивается, оценивает меня, потом скосит взгляд на своих у лавок и стонет. — Ты же не пытаешься до сих пор замутить с Кресцентией?       Я бледнею.       — Что? Нет. Это было сто лет назад, и… как ты вообще помнишь? Ты же был в ноль. Но нет. Я здесь не из-за… этого.       Голос срывается. По сути, я здесь именно из-за этого. Только без участия Кресцентии.       Вся эта спокойность, всё это «не паникую» стягивается узлом. Горло перестаёт слушаться.       Орок щурится с тревогой.       — Себ? Ты…       — Я поцеловал Элетиора, — шепчу. Едва слышно. Просто шипение — и я сижу, замерев, заново проживая тот миг.       Мягкость его рта.Контрастный укус колец в губе. Как он застонал. Как сжались его пальцы в моих волосах. Как будто… как будто он этого хотел — и выдохнул с облегчением, что я его поцеловал.       Колено лихорадочно трясётся, я смотрю на Орока. Важна только его реакция.       Он уставился, глаза круглые, губы приоткрыты.       — Это было пиздец как неправильно, — говорю, и вот она, паника, как селевой поток. — Полное предательство всего, что было. Прости. Прости. Боги, скажи хоть что-нибудь?       Пластиковая бутылка трещит в его руке; он допивает остаток и тщательно закручивает крышку. Смотрит на меня слишком уж здраво. Он вечно слишком невозмутим — а мне нужно, чтобы он разозлился.       Орок наклоняет голову.       — Он тебе нравится?       — Я… что? — дёргаюсь. — Он — Тураэль.       Орок закатывает глаза.       — Это твоя заморочка, не моя. Знаю одно: ты талдычишь про этого парня почти без остановки. Для того, кого ты якобы ненавидишь, ты слишком много говорил про угощения, которые он купил Нику.       Лицо у меня горит. Совсем не так он должен был реагировать.       — Я поцеловал Элетиора. Ты не… ты должен злиться. Я всё испортил. Снова.       Лицо у Орока оседает. По какой-то причине он выглядит убитым, и, прежде чем я понимаю почему, он разворачивается ко мне и хватает за плечи.       — Ты не катастрофа, Себ, — говорит он. Вздыхает, опуская руки на колени. — Я, похоже, слишком строг к тебе, да?       — Да нет, ты… ну, мне это нужно, правда? Я ценю, что ты присматриваешь за мной. Боги знают, чем бы я занимался без твоего поводка.       Орок сердито трёт подбородок.       — Вот именно — не нужно. Да, у тебя есть заморочки, но ты не сломан. Ты способен делать выбор и поступки без моего голоса в голове, который допрашивает мотивы. Тебе понравился поцелуй?       Тренер свистит, созывая игроков. Орок не шевелится.       Сердце гремит, буря в груди, дрожь до ломоты в запястьях.       «Тебе понравился поцелуй?»       Нет. Элетиор — это… Элетиор. Он бесит. Он претенциозен. Он — всё, всё, что меня выводит.       — Да, — шепчу.       Орок улыбается.       — Он тебя поцеловал в ответ?       Щёки у меня полыхают так, что больно.       — Да.       — Ты, может, сейчас и не веришь, — говорит Орок, — но это не провал. Тебе нравится парень. Ты его поцеловал. Всё. Просто.       — «Просто»? Это не… это не… мы не можем…       — Давай так, — он стукает кулаком мне в плечо. — После того как «Мантикоры» в воскресенье обеспечат себе позорно разгромную победу…       — Как скромно.       — … мы пройдёмся по вечеринкам с единственной целью — найти способ, как тебе выпустить пар. Чего ты не будешь делать — так это раскручиваться в спираль и наказывать себя, ясно? И если ты надеялся, что я тебя за это распеку — увы. Ты поцеловал того, кто тебе нравится, и он поцеловал тебя в ответ. Я же сказал: просто.       Он встаёт, а я тупо смотрю на только что пустое место.       — Ах да, — Орок сплющивает пустую бутылку. — Кстати о голосах в голове: твой отец звонил мне.       Я вскидываю на него возмущённый взгляд.       — Что? Зачем? И что ты ему сказал?       — Ничего. Не взял трубку. Но он оставил сообщение: хочет поговорить с тобой и просил меня сыграть голос разума и уговорить тебя перезвонить, — у Орока снова тот же осевший, до боли сочувственный вид. — Только мне не надо быть твоим голосом разума, потому что ты сам отлично справляешься с решениями, Себ. И мне жаль, что ты чувствуешь, будто обязан себя сомневаться.       — Дело не в тебе, — тихо говорю я.       Он улыбается так же мягко — и так же недоверчиво.       Он делает несколько шагов, и в голове вспыхивает бытовая мысль.       — Я оставил все свои вещи в лаборатории.       Он оглядывается на меня, приподняв бровь.       — И?       — И я не могу вернуться. Не — пока, — леплю на лицо жалкую, болезненную улыбку. — Сможешь после тренировки сходить за меня и спасти мои вещи?       Орок закатывает глаза к небу.       — Урзот, дай мне сил. Ладно, схожу.       — Люблю.       Он отмахивается и вперемежку с бегом возвращается на поле.       А я сижу, как оглушённый.       Я не ожидал, что он меня поддержит. Я ждал, что он скажет: я накосячил. Что я снова закручиваюсь в спираль, что до нелепости тупо мутить с напарником по лаборатории — особенно когда этот напарник шевелит твою добрую гору эмоционального багажа.       Но если он не считает это плохим…       Может… может, и нет.       Я фыркаю на самого себя.       Лучше бы это было одним из моих косяков. Тогда это хотя бы было бы чем-то, с чем я умею справляться.

***

      В воскресенье «Мантикоры» и правда одерживают позорно разгромную победу, и весь студенческий народ срывается в празднования, которые одновременно и отвлекают меня, и прячут. Уж в толпах, захватывающих каждый бар, клуб и ресторан в радиусе десяти кварталов от стадиона, Элетиор точно меня не найдёт.       Он, впрочем, написал. Один раз. В пятницу вечером.       Себастьян,Не избегай меня. Нам нужно поговорить.— Тио       Тио. Будто мы друзья.       Вот от чего мне нужно отвлечься.       Орок в матче вытащил умопомрачительное количество сейвов, как всегда один из лучших в команде, так что я позволяю его славе подхватить нас и донести до Prismatic, клуба у реки. Мы часто торчали там на бакалавриате, но блеск танцев до утра поблёк, когда магистратура вломилась со своими, мягко говоря, неразумными требованиями ко времени.       Клуб полностью оправдывает название: бесконечные вспышки огней — часть магические, часть нет — дёргаются без остановки. Музыка бьёт пульсом по переоборудованному складскому ангару — под радужной иллюминацией чувствуется лёгкий гранж. Целая торцевая стена — бар, где несколько барменов мечутся и порой буквально летают, разливая коктейли с названиями вроде «Страж», «Ядовитый Конус» и «Фейские Огни». Я почти уверен, что владельцы подмешивают в воздух магию пикси — здесь всегда слегка штормит, даже если ты ничего не пил.       Внутри уже толпа, но товарищи по команде Орока утягивают нас в одну из VIP-зон, где нам подают шампанское, светящееся мягким мерцающим розовым.       — Шампанское с Плана Фей! — объявляет чирлидер «Мантикор».       Я передаю свой нетронутый фужер Ороку. При этих пляшущих огнях, грохочущей музыке и бурлящем гуле тесно утрамбованной толпы тело зудит — танцевать.       — Пойду танцевать, — ору ему в ухо.       Он придерживает меня локтем. На нём простые джинсы и коричневый свитер крупной вязки — через минуту его можно будет выжимать, учитывая жар от сотен тел, но клубные шмотки — это не про него. Не то что мои скинни-джинсы и серебристый укороченный топ-майка; я даже поменял очки на линзы, хотя терпеть их не могу, но так танцевать проще. Плюс, подчёркивается подводка, которую я накидал, а волосы я растрепал в той лениво-лохматой манере, что ещё будет работать, когда меня потом зальёт потом. Сегодня мы выжимаем пар по полной, детка.       — Ты в порядке? — спрашивает Орок сквозь музыку.       — Пить не буду. Только танцевать. — Я знаю, что нельзя сразу в две дурные привычки, особенно при таком эмоциональном раскладе.       Сам факт, что меня не несёт — успокаивает.       Я уже прихожу в себя после всей этой истории с поцелуем Элетиора, вот как. К завтрашнему дня смогу извиниться за то, что всё усложнил, и мы продолжим работу.       — Хорошо, — говорит Орок. — Но я не это имел в виду.       Я дарю ему нарочито сияющую улыбку и поднимаю оба больших пальца.       Он уже раскрывает рот, но рядом с ним возникает Иво:       — Шоты! Шоты!       Орок добродушно улыбается, опрокидывает оба фужера шампанского, поднимает пустые бокалы как трофеи, мощно рыгает и орёт:       — МАНТИКОРЫ, СУКИ!       Вся VIP-зона взвывает:       — Почувствуй жало! Почувствуй жало!       Я со смехом ускальзаю, ныряю под ленточку VIP и петляю между обычными столиками. Почти все здесь — студенты, кое-кто всё ещё в мерче Лесиара Ю, но я смотрю только на танцпол.       Пока дорогу не загораживают два тела.       Отшатываюсь. Парни кажутся знакомыми, но…       А, они с Кафедры Призыва. В прошлом году участвовали в паре розыгрышей, хотя моё внимание всегда было приковано к их зачинщику.       Который сказал мне, что, вообще-то, не участвовал ни в каких розыгрышах.       Плечи расправляются — интерес возвращается. В мельтешащем свете сложно выцепить черты, но оба выше меня. Один — человек, в футболке «Мантикор», держит три шота, которые потрескивают и искрят; второй — полусирин с ярко-синими волосами и бирюзовым отблеском на коже.       Синеволосый улыбается. Берёт меня за руку, видимо, чтобы подтянуть ближе и что-то сказать, но фиг.       Я выдёргиваюсь без колебаний.       Улыбка у него становится скользкой.       — Давно тебя у нас в лаборатории не видно, — наклоняется ближе, чтобы перекричать музыку; я смотрю настороженно. — Значит, Призыв выигрывает нашу вражду?       Честно говоря, про межкафедральную вражду я неделями не вспоминал — с тех пор как грант объявил её закрытой, а центр моей личной пикировки поселился у меня под боком. И я как-то не сложил два и два, что раз Элетиор уверяет, будто не возглавлял розыгрыши Кафедры Призыва, значит, заправлял кто-то ещё.       Я закатываю глаза — забавно, что это я тут раздражённый.       — Вражда на паузе, до тебя не дошла рассылка? Хотя ваш наместник, видать, директиву не спустил.       Синеволосый смеётся. И снова касается моей руки.       Я снова дёргаюсь.       — Вы что, первокурсники?       Эффект — как задумано.       Человек хмурится. Нос у Синеволосого кривится.       — Мы выпускники, — отчеканивает он.       — Ага. Значит, я всё это время воевал пранками с детками-бакалаврами.       — Выпуск-ни-ки, — по слогам повторяет Синеволосый.       — Младенцы, — ору в ответ. И машу руками, отгоняя их в стороны. — С дороги, дети, у меня есть дела получше на этот вечер.       Но Синеволосый выхватывает у Человека один шот и протягивает мне.       — Ладно. Тогда выпьем за перемирие.       Неужто это и есть мозги операции, которые столько месяцев строили планы против меня? Впрочем, похоже: они и компоненты Кафедры Эвокации портили, и вообще творили дичь, не думая о последствиях.       Я смотрю на шот, потом — на сладкую улыбку Синеволосого.       — Если ты думаешь, что я выпью что угодно из твоих рук, то на выпускном извинишься перед всей университетской братией и откажешься от диплома.       Улыбка с его лица исчезает. Человек сверлит меня взглядом, но я слежу за Синеволосым — за тем, как он наклоняет голову вперёд и расширяются зрачки.       — Выпей шот, Себастьян Уолш, — говорит он, и у основания шеи я ощущаю лёгкое потрескивание магии. Тут же гаснет — о защитные контуры, которые я всегда держу вокруг себя.       Ярость пробивает насквозь.       Ладно, игры кончились.       — Ты пытаешься меня зачаровать, чтобы…       Чья-то рука ложится на плечо Синеволосому. Он резко оборачивается на…       Ох, чтоб меня.       Жар заливает лицо, хотя Элетиор даже не смотрит на меня.       Он вырывает шот из пальцев Синеволосого и нюхает. Сверху всё ещё искрят крошечные вспышки золотых блёсток, одна попадает ему в нос — он морщится и отводит.       Элетиор подносит шот к лицу Синеволосому:       — Я помешал. Держи. До дна.       Синеволосый мнётся, косясь на меня:       — Не, это для…       Улыбка у Элетиора плоская.       — Пей, Аквеаноэ.       Даже в мельтешащей радужной подсветке Аквеаноэ бледнеет.       — Я…       — Если только нет причины, по которой ты не хочешь? — додавливает Элетиор. — Если только ты не попытался отравить другого студента?       — Мы же не на территории универа, чувак, — говорит Человек.       — Вау, — я хлопаю медленно. — Прямо блестяще доказываете превосходство Кафедры Призыва. С чего бы тогда место имело значение, если с шотом всё чисто?       Рот у Человека захлопывается, а Аквеаноэ косится на него и морщится:       — Придурок, — цедит. Потом мне: — А ты закройся. Это не…       Похоже, пальцы Элетиора вцепились в его плечо сильнее. Аквеаноэ пошатывается и морщится.       — Не договаривай. Либо пей, либо вон.       Аквеаноэ кривится Элетиору. Не отрывая взгляда, принимает шот и опрокидывает.       Я пискляво вздрагиваю, но не успеваю вымолвить и слова — как по бирюзовой коже Аквеаноэ проступают фиолетовые и золотые полосы. Цвета Лесиара Ю.       И это… всё?       Да это даже пранком толком не назовёшь.       Аквеаноэ швыряет пустую рюмку.       — Вот. Чёрт, мужик, ты всё запорол. Ты всегда был занудой.       — Эта тупая вражда закончилась, — голос у Элетиора громкий не из-за музыки: брови сдвинуты, глаза злые. — Отвалите. И ещё: на «Призматике» за подсыпание в напитки вас больше не ждут.       Он машет кому-то за спиной Аквеаноэ — там оказывается охранник. Я его не заметил, но он раздвигает толпу, скалясь; клыки орка толсто выпирают, плечи — на пару футов шире нормы.       Аквеаноэ и Человек возмущённо гундят, но охранник уверенно уводит их прочь.       У меня вырывается недоверчивое фырканье; я тру затылок.       — Охренеть. Это ты так меня видишь? Скажи, хотя бы чуточку респектабельнее. У меня вообще-то есть тонкость. У меня есть стандарты. У меня…       Элетиор делает шаг ко мне, занимая место Аквеаноэ: слишком близко, слишком громоздко.       От него это почему-то куда менее неуютно.       Я совершаю неприлично глупую ошибку — встречаюсь с ним взглядом.       Я всё ещё чувствую его вкус. Мяту, кофе и внешнюю вуаль его одеколона на краях чувств. Я всё ещё чувствую это везде — поцелуй запомнился частям тела, которые в нём не участвовали. Внутри локтей. На веках.       — Ты в порядке? — спрашивает он, наклоняясь; распущенные волосы занавешивают нас с одной стороны. Его глаза бегут по моему лицу, будто ищут рану или тревогу.       Я касаюсь языком губы. Там, где давили его пирсинги.       Он замечает движение. Задерживается на нём.       Рука у меня всё ещё за шеей; я дёргаю её вниз и сжимаю кулак у бедра.       — Нормально. Да. Спасибо. Но я… — гордость простреливает позвоночник. — Мне твоя помощь не была нужна. Как ты здесь оказался?       Один уголок его рта приподнимается.       — Твой друг сказал, что ты будешь здесь.       — Кто?       Он кивает в сторону VIP-зоны.       Осознание вытягивается из меня протяжным стоном.       Орок, которого я послал забрать мои вещи из лаборатории, потому что я трус.       Орок, который, должно быть, встретил там Элетиора — и они говорили обо мне.       Орок, который был моим самым близким другом, а теперь покойся с миром, наши отношения. Хорошо держались, что уж.       — Отлично, — я цокаю языком. — Ну, приятного вечера, я…       Пробую обойти Элетиора.       Он синхронно шагает, преграждая путь.       — Нам нужно поговорить.       — Нет, не нужно, — машу у уха. — И так ничего не слышно. Так что…       Я ухожу в другую сторону.       Он снова перекрывает траекторию.       — Зачем? — я перестаю прорываться, тяжело дыша. — Мы можем завтра прийти и вернуться к работе. Нам только это и надо. Работать. Нам не обязательно это обсуждать. Никогда.       — А если я хочу обсудить? — он тоже дышит часто; грудь взмывает в такт басам, барабаны проваливаются всё ниже, та же строка рвётся нервными обрывками: Двигайся со мной, двигайся —Двигайся со мной, двигайся — двигайся со мной—       Я не отвечаю. Не могу. Челюсть заклинивает.       — А если я хочу обсудить, — повторяет он, — потому что не могу перестать об этом думать?       По глазам у меня режет вспышка оранжевого света — за ней следует резкий синий отсвет.       Я мотну головой. Ещё раз — и поднимаю ладонь, чтобы упереться ему в грудь, оттолкнуть, отвоевать себе место.       Боги, на нём чёрная сетчатая рубашка с коротким рукавом на пуговицах. Сквозь неё я чувствую кожу, жёсткую щетину волос на груди, жар его тела. И вижу татуировки под тканью — они вьются по плечам, спускаются по грудным мышцам.       Свет переливается в мадженту — и, добей меня сейчас, у него соски встают.       Голова всё трясётся, перечёркивая всё сказанное.       — Мы друг другу не нравимся.       Он не отвечает с хода. Я всё же отрываю взгляд от его груди и поднимаю на него — он изучает меня, как одну из своих исследовательских книг.       Потом анализ исчезает, и он усмехается — та самая режущая, самодовольная дерзость, которую я ненавижу.       — Не думаю, что для этого нужно нравиться друг другу, — говорит он.       Почему-то меня от этого вспыхивает целиком. Мгновенный разряд, выжигающий мышцы, нервы, ту часть лица, на которую опадает его дыхание.       — Ты не способен видеть во мне никого, кроме Тураэля? — спрашивает он. Он так близко. Так, так близко.       Я киваю.       — Ну и прекрасно, — отвечает он. — Я не способен видеть в тебе никого, кроме остроумничающего, посредственного недо-мага эвокации, который предпочитает докучать настоящим чародеям детскими выкрутасами, вместо того чтобы работать.       Со мной что-то не так. Открытие не новое. Но сейчас я доскрёбся до какой-то новой жилы неправильности. Пальцы сильнее сжимаются на его груди, тянут тонкую ткань, тянут ближе, просто тянут.       Музыка нарастает, и строчка катится: — Двигайся со мной, двигайся — двигайся со мной       Бас рушится вниз. Толпа взвывает и рвётся на танцполе ещё яростнее.       Губы приоткрываются, и я втягиваю его выдохи, глядя в упор, не мигая.       Это магия пикси. Это слегка сдвинутый крен клубной ночи. Это стресс семестра и нависающая угроза выпуска и вся ненависть, которой я позволил жить во мне, — всё вместе, наконец-то меня ломающие.       Я держу взгляд Элетиора, дёргаю его за рубашку ещё раз, покрепче — потом отпускаю и прохожу мимо.       На этот раз он позволяет.       Я огибаю оставшиеся столики и врезаюсь в самую гущу, протискиваясь между людьми, потерянными в музыке, свете и шипучей легкости ночи. Здесь все свободны, уравнены фантазией побега, и у моих чувств остаются только простые крайности.       Я уже весь в поту, чувствую, как он струится по позвоночнику, собирается в ладонях. Песня — сплошь синтезатор и набухающие барабаны; пульс идет снизу вверх, вибрирует в бёдрах, оседает у основания живота.       Руки взлетают — и почти сразу чьи-то пальцы скользят по внутренней стороне моих бицепсов, под подмышками, вдоль рёбер и ложатся на бёдра. Всякий его касание искрит так сильно, что клубу не нужны световые шоу — мы сами устроим пиротехнику.       — Так нормально? — спрашивает он; лоб упирается в затылок, голос — приглушённый, почти колыбельный на фоне музыки, — меня передёргивает.       — Не надо так, — руки дёргаются вниз, голова уходит в сторону. — Это не про это.       Элетиор зеркалит мою зажатость, но ладони с бёдер не убирает.       — Тогда что мы делаем?       — Используем друг друга.       Пальцы на моих бёдрах сжимаются крепче. Я шиплю — но это не больно.       Должно бы быть больно.       Должно бы ощущаться как тогда на обрушенном мосту за супермаркетом, когда я в детстве думал, что заклинание левитации подведёт; но ощущается как в тот последний раз, когда я отвернулся вместо того, чтобы шагнуть в пустоту. Когда выбрал безопасность.       Он чувствуется… безопасно.       Сердце и так несётся с того мгновения, как он оказался рядом, — разогнаться дальше просто некуда, и всё смешивается, клокочет: растерянность, страх и желание, такое пьянящее, разбирающее меня на части желание.       Его голос почти весь из дрожи, когда он рычит мне в ухо:       — Хочешь, чтобы я использовал твоё тело, Себастьян?       Я не доверяю тому, что вылетит у меня изо рта, поэтому киваю.       Здесь не думают. Здесь — чувствуют.       Чувствуют, как его пальцы ложатся в выемки моих подвздошных костей.Чувствую мой зад, прижимающийся к твёрдому уступу его таза. Чувствую его лицо у моего виска, его дыхание, пылящее по ключице, — чувствую, чувствую…       Мы раскачиваемся в такт музыке. Сначала нащупывая ритм — толпы, друг друга.       Трек нарастает, и мы отдаёмся ему — быстрее, быстрее. Бас обрушивается, и мы подпрыгиваем вместе с танцующими. Одна его рука отрывается от моего бедра и распластывается на голом животе, а я закидываю руку ему за голову, прижимая, пока бесстыдно трусь о него. Утром мне будет стыдно. А может, и нет.       Может, не придётся таскать это за собой. Это не обязано быть чем-то большим, чем есть сейчас: выходом. Мы не нравимся друг другу — и не обязаны. Это безопаснее, чем орать друг на друга. Хотя, не буду врать, это тоже чертовски заводит.       Энергия танца меняется. Наружу ничего не выходит — ни другой песни, ни новых движений, — но покачивание моих бёдер о него обретает новую гравитацию, ведёт нас в безмолвной, текучей перенастройке.       Сердце замедляется, всё словно распадается на покадровые щелчки — голова откидывается ему на плечо.       Его ладонь скользит выше по животу. Воздух вырывается из лёгких рваным стоном, который он обязан почувствовать — как он вибрирует во мне; ладонь уходит под футболку, скользит между грудных мышц, пока не сжимает мою шею, и огни вспыхивают алым.       Бас падает снова, но прыжок мы пропускаем.       Он держит меня прижатым одной рукой на шее — и чёрт с ним, я превращаюсь в размякшую, покорную развалину.       На следующем покачивании бёдер он подаётся в меня, давая понять, что так же возбуждён, как и я, — и это знание пробегает по влажной от пота коже, как порыв ветра. Кожа вскипает мурашками; меня знобит в их атаке.       Губы размыкаются, глаза зажмурены, будто мне больно. Больно — и не больно, и это тоже боль.       Его пальцы судорожно сжимаются на пульсе у моей шеи. Я поворачиваю голову — и знаю: его лицо совсем рядом. Я чувствую жар его рта на вкус.       Наши губы касаются — шерховатый мазок.       От большого пальца под челюстью останется синяк, и мы застываем, дыша в рты друг другу, прижатые, переплетённые. Мы больше не танцуем. Просто… просто задыхаемся, вязнем друг в друге.       Целовать Элетиора Тураэля должно быть катастрофой уровня моих худших поступков.       И это — катастрофа.       Но не дурная катастрофа; и я не знал, не знал, чёрт возьми, что бедствия могут быть восхитительными.       Это не один из моих эпизодов саморазрушения. Это не то, о чём я пожалею.       И я так это и оставлю.       Боги, кажется, это длится уже какое-то время.       Дрожь идёт от лодыжек к шее, всё обострено, всё через край. Я разворачиваюсь к Элетиору, высвобождаю его руку из-под моей футболки, пальцы — из-под моего горла. Прижимаю рот к его уху, ладонью давлю на грудь, где колотится его бешеное сердце.       — Нам нужно поговорить, — говорю, никак не могу перевести дыхание. — Но не здесь. Пойдёшь ко мне?       Он склоняет голову к моим губам. Пальцы проводят по обнажённой, блестящей от пота коже поясницы.       И кивает.