The Entanglement of Rival Wizards

      Машина Элетиора ждёт у выхода из клуба.       Я не отпускаю ни одной ехидной реплики — просто называю водителю свой адрес и дальше сижу тихо на заднем сиденье.       Элетиор смотрит в противоположное окно, ладонь прикрывает рот, всё тело неподвижно.       Едва за десять, когда я проверяю телефон. Ещё одно сообщение от отца — на этот раз текст, который я игнорирую; переключаюсь в чат с Орoком и пишу, что еду домой. С гостем. Кто — не уточняю, но если это он подсказал Элетиору, где меня искать в «Призматике», — догадается.       Машина останавливается у моего дома, и я выскакиваю как выстреленный.       Элетиор идёт за мной молча; мы оба почти бежим. По лестнице, два пролёта; я цепляюсь за дверь, вытаскивая ключи дрожащими руками.       Элетиор прижимается сзади. Как на танцполе. Тело слеплено с моим, плащи теперь экранируют большую часть контакта, но я знаю, как он ощущается, прижатый ко мне, — и это знание невыносимо.       Войти. Войти и обозначить границы, и повести себя ответственно—       — Себастьян, — произносит он в затылок, и собственное имя обжигает кожу.       Я всаживаю ключ в замок, поворачиваю, одним взмахом снимаю наши охранные плетения и вталкиваю нас внутрь.       Как только за нами закрывается дверь и я щёлкаю свет, делаю судорожный шаг назад, оставляя между нами кухонную стойку.       — Просто… подожди. Стой там.       Он замирает, наполовину стянув пальто.       Один уголок губ приподнимается в недоумённой усмешке.       — Я бешеный, что ли?       — Возможно. Не знаю, все ли прививки проставлены.       Из него вырывается неровный смешок; он заканчивает с курткой и вешает её на свободный крючок у двери.       Боги, эта его прозрачная рубашка при ярком свете должна быть незаконной.       Он делает шаг ко мне.       — Себастьян…       Я отступаю ещё, натыкаясь на обеденный стол.       — Стой. Замри. Вот прямо там.       Между нами футов четыре, и я ощущаю каждый из них, распавшийся на дюймы, сантиметры, миллиметры, атомы.       Элетиор приподнимает бровь и поднимает руки — сдаётся.       — Нам нужно поговорить, — говорю я.       — Согласен.       — Это… может быть грязно.       — Да.       Я сверлю его взглядом.       — Серьёзно? Так мы, значит, приходим к бесконфликтному взаимопониманию в нашем лабораторном партнёрстве? На этой неделе у нас первый отчёт перед Давьерасом и научниками. Что мы им скажем? «Секрет примирения межкафедральных различий — в похоти»?       Улыбка Элетиора ширится.       Я в отчаянии взъерошиваю волосы — пальто всё ещё на мне, в квартире жарко, но я ни за что не буду стоять здесь перед ним в кроп-топе. Пока нет.       — Ты об этом и хотел поговорить? — спрашивает он. — О нашей встрече-отчёте?       — Да. Нет. Отчасти? Это фактор, — боги, я не могу сглотнуть, слюна заполняет рот. — Нам стоит, эм, придумать правила. Дополнения к нашему перемирию.       Элетиор заправляет большие пальцы в карманы.       — Какие правила? — говорит осторожно. Почти научно.       Так даже проще.       Мы — напарники по лаборатории, добавляющие новый слой к тому, что в своей основе остаётся рабочей договорённостью.       — Мы не позволяем этому мешать проектам, — говорю я. — Они в приоритете.       — Согласен.       — Если кто-то из нас решит остановиться — останавливаемся. Без вопросов. По-хорошему. Ведём себя как взрослые.       Глаза у Элетиора вспыхивают, и я уже жду, что он скажет: «Ты вообще умеешь быть взрослым? Хоть в чём-нибудь?»       Но он говорит:       — Согласен. Можно добавить пункт?       Я рычу что-то утвердительное.       — Никаких… в лаборатории. У нас у обоих есть нормальные квартиры вне кампуса. Нам незачем этим заниматься в универе.       Меня прошибает картинка: Элетиор прижат ко мне, пока я стою у маркерной доски.       Картинка не то чтобы плохая.       Совсем.       — Согласен. Не в универе. Ни-ка-ких.       Его ухмылка возвращается. Выползает на лицо, будто и не уходила.       Он «съедает» часть расстояния между нами, переступая ещё на фут ближе.       Я не огрызаюсь: «Стоять на месте».       — Что ещё? — спрашивает он.       — Эм… — мозг уходит в туман, что само по себе достижение: обычно там оркестр. — «Что ещё» — это о чём?       Он делает ещё шаг.       — Границы?       Границы. Границы для…       Ещё фут. Я уже чувствую его запах. Цветы и зелень — и, может, это теперь от меня пахнет так же. Его одеколон. На моей коже.       Он останавливается. Близко — протяни руку, и коснёшься.       — Ты сказал мне «используй моё тело», — произносит он. Без музыки слышна каждая грань его рыка; рябь и заусенцы, они «режут» вдоль позвоночника сладкой дрожью. — Как ты хочешь, чтобы я это делал? Или, важнее, чего ты не хочешь?       — Э-э… боль, — сиплю я. — Никаких ударов, шлепков и прочего.       Его пальцы приподнимаются — и у меня схлопываются лёгкие. Он берёт за собачку молнии на моём пальто, тянет вниз, «расстёгивая» зубец за зубцом, пока не распахивает его и не стягивает тёплую ткань с моих рук.       Я снова вздрагиваю; не уверен, что вообще смогу остановиться.       — Взаимно, — говорит Элетиор. — И ещё: я не делюсь. Даже если это только про физику, я ни с кем больше заморачиваться не буду. И не хочу, чтобы ты тоже. И из соображений безопасности, и потому что я чёртов собственник.       Он упирается ладонями по обе стороны от моих бёдер — я всё ещё вжался в стол, — и наклоняется, снова запирая меня своим телом; только сейчас, лицом к нему, это уже совсем иной пожар. Взгляды сцепляются — и вспыхивает огонь: грубый чирк спички, за которым идёт мерцание и треск первых искр.       Я сглатываю, горло щёлкает. О, смотреть-ка, функция снова онлайн.       — Эм, — выдаю крайне осмысленный ответ. — Да. Окей. Я, э-э… у меня никого не было уже… — пытаюсь вспомнить. — Пару месяцев. Ладно, «пару» — это я приуменьшаю. С тех пор, как я сдавал анализы; тогда всё было отрицательно.       Элетиор склоняет голову.       — А как же то свидание?       Что я… что?       Он вглядывается в мою растерянность.       — Свидание? — повторяет. — Перед коктейльным приёмом?       Я фыркаю.       — Его не было. Я тебя дразнил.       Он выглядит не до конца убеждённым.       — А бармен?       — Какой бармен?       — На том… — лицо у него краснеет. Те самые полоски аккурат по скулам. — На том же вечере. Он… ну, казалось… — он зажмуривается. — Но ты ушёл один, так что забудь, что я…       Моя улыбка медленная и хищная.       — Чёрт побери. Да ты и правда собственник.       И тогда уже.       До того как началось хоть что-то похожее на это.       Подколи так и вертятся на языке. Спросить: «Давно ты меня хочешь, Тураэль?»       Но всё рассыпается. И подколка, и смешки.       Давно ли он меня хочет?       Не было ли каждая наша перепалка прелюдией для него?       И — для меня?       Элетиор снова смотрит на меня.       — Со мной то же самое. Ни с кем месяцами. И тест отрицательный.       — То есть мы будем… — я обрываюсь; слово «только друг с другом» усаживается рядом с той моей половиной, что велела ему держаться на расстоянии.       Пальцы сами тянутся и вцепляются в его рубашку, как в клубе; это уже мышечная память.       Мы чертим границы у того, что слишком быстро может обернуться бардаком. Но ощущение такое, будто мы уже крадёмся у самой кромки этого бардака, и я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его и не стать невидимым снова.       У меня, должно быть, все эмоции написаны на лице. Его взгляд смягчается, и одна ладонь охватывает мою челюсть, большой палец проводит по щеке. В паре с этим взглядом я не могу пошевелиться — обращён в камень тем, как Элетиор Тураэль смотрит на меня…       Словно…       Словно я — что-то важное.       — Мы можем остановиться, — говорит он. — Нам не обязательно это делать.       Он так легко мог бы превратить это в вызов, ещё одну игру «кто моргнёт первым», но не делает этого. Голос у него открытый, тёплый, путает мысли.       Пальцы на его рубашке крепчают — и я отталкиваю его, выпрямляя руку так, чтобы между нами было ярда полтора.       — Нет. Не останавливаемся. Дай мне секунду? В ванную.       Я юркаю мимо него, взлетаю по лестнице, щёлкаю верхний свет и влетаю в санузел.       Зависаю над раковиной и смотрю на своё отражение в зеркале.       Подводка размазалась, волосы торчат во все стороны, кожа блестит, кроп-топ перекрутился. Я ничего не поправляю; мысли несутся назад — о том, что происходит, — и вперёд — о том, что будет.       Это только физическое.       Только секс.       С Элетиором.       Сердце разгоняется до скоростей, доселе неизвестных смертным. Но это хорошо. Мы справляемся по-взрослому. Я справляюсь по-взрослому.       Я смотрю на себя, выжидая срыв, паническую атаку.       Приходит лишь бездыханный смешок. Я… в порядке?       Я в порядке.       Я собираюсь заняться сексом с Элетиором Тураэлем — и я в порядке.       Почему… почему с ним я всё время не схожу с ума от паники?       И что я вообще делаю тут наверху, если со мной всё нормально?       Судорожно мою руки, брызгаю водой на лицо и вылетаю в коридор.       Но, переходя через верхнюю площадку, кожей чувствую покалывание — и невольно замираю.       Колдуют.       Меня обдаёт ясностью так резко, что я спотыкаюсь, лихорадочно шарю по карманам в поисках ампул, какие только влезли в эти джинсы. Я не надевал сегодня пояс с компонентами, но это не значит, что вышел беззащитным.       И ещё больше меня поражает то, что первая мысль — не «Это Элетиор?»       Я не успеваю сформулировать контрзаклинание — как на площадке передо мной возникает отец.       Внешностью я весь в маму. И цвет кожи, и рост. От отца мне не досталось ничего: он громадина за шесть футов, широкий и коренастый, с вечной строгостью на лице и когда-то каштановыми, теперь седыми волосами, коротко стриженными «под военного».       Он чуть просвечивает, светится; вокруг него пульсируют синие ауры.       Это не он сам; это астральная проекция.       Меня сводит в гримасу.       Я не активировал заново охранные плетения вокруг квартиры.       — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю шёпотом; пальцы сжимают ампулу компонентов для активации «огненного шара», и я молюсь всем богам, чтобы Элетиор не услышал.       Отец скрещивает руки на груди:       — Мне надоело, что ты нас игнорируешь. Ты не отвечаешь ни на одно моё сообщение…       — Так ты ко мне астрально проецируешься? В десять вечера?       О боги. Если бы он явился минут на десять позже, когда бы мы с Элетиором…       Тошнота обжигает желудок.       — А что мне было делать? — рявкает он. — И дальше позволять тебе вбивать клин между нами? Я знал, что ты сейчас будешь дома.       Лестница скрипит.       Рёбра ломит от вдоха паники, который я впихиваю в грудь.       — Пап, тише…       — Я годами отступал, пока ты относился к нам неуважительно, но этому конец, — он упирает кулаки в бока. — Хватит строить из себя жертву. Я должен знать, что после выпуска ты сделаешь из себя человека. Сколько ты уже навредил своей карьере? Ты всё ещё работаешь с Элетиором Тураэлем?       Тревога толкает меня ближе.       — Пап, прекрати, не…       — Если ты готов так пренебрегать собственной семьёй, то как ты ведёшь себя с ним? Ты сказал ему, кто ты?       — Пап…       — Нравится тебе это или нет, Арканные Силы — часть тебя. Это связь, которую можно использовать, чтобы укрепить ваше партнёрство с Элетиором. Твой проект — это та самая «страховочная сеть», так?       Он знает о моём проекте в общих чертах — как я нёсся о нём, когда был помладше. Уже после того, как я попал в Лагерь Меретил, но до того, как понял, что ему больше нельзя доверять.       Боги, эта боль — одна из тех, что никогда не заживают; я тру грудь, будто так можно её пригасить.       Было время, когда я думал, что он поможет мне разработать эту «страховочную сеть». Что он поможет мне во всём. Он любил заклинательную работу не меньше меня, да ещё и был сильным, заслуженным военным — он поможет мне это исправить.       Поможет.       — Да, но…       — Отлично. Себастьян, используй это. Скажи Элетиору, откуда пришла идея. Свяжи это с Лагерем Меретил.       Вся кровь из головы обжигающей волной уходит в пятки; меня качает.       Один из обязательных тренингов там — оттачивание концентрации в управлении компонентами. Он уверен, что идея оттуда: из простого курса для первогодков.       Вон отсюда, вон, ВОН.       — Я не собираюсь говорить с ним об этом, — шиплю сквозь зубы; руки — в тугих кулаках, ампулу для «огненного шара» я сжимаю так, что горлышко впивается в ладонь. — Мне не нужно…       — Хотел бы сказать, что удивлён, что ты этого не упомянул, но именно так я и боялся — ты снова себя ограничиваешь. Снова себе вредишь. Я больше не могу стоять в стороне и смотреть, как ты…       — Никто не просит тебя смотреть. Наверняка заявка на должность набирает обороты, да? Боишься, что мой новый «лучший друг» донесёт его семье, что сын полковника Уолша правда бездарь — и это плохо скажется на тебе.       Отец привык, что перед ним стелются — его солдаты, мои брат с сестрой, мама. И я, обычно, тоже. Но иногда я его всё же удивляю. Иногда напоминаю, что кое-что от него унаследовал: его злость.       — Как ты смеешь так со мной разговаривать! — гремит он. — Ты игнорируешь мои звонки и попытки твоей матери с тобой связаться, а я прихожу к тебе, предлагаю протянуть…       Его нет.       Я моргаю — астральная проекция исчезла.       Движение выдёргивает взгляд: я вижу Элетиора двумя ступенями ниже, ладонь на руне-тату контрзаклинания.       — Подумал, ты не обидишься, — говорит он. — Считай, я вернул долг за то, как ты осадил Арасне.       Пауза тянется, и в ней он пробует осторожно улыбнуться.       Я окаменеваю. Лёд — от корней волос по бугоркам позвоночника; кончики пальцев немеют.       Он слышал.       Он всё слышал.       Я запихиваю неиспользованную ампулу обратно в карман, чтобы, как придурок, приняться за жесты по повторной активации охранных плетений.       Глупо, глупо, почему я не поднял их сразу, как мы вошли? Потому что не думал, что отец настолько упрётся — явится ко мне астралом. Не думал…       — Он переживает из-за должности, — бормочу. Из меня хлещут оправдания. — Он всегда только об этом и переживал: как продвинуться, как выглядеть. Вот и всё.       — Себастьян.       — Нет, — ненавижу, как жжёт глаза. Ещё больше ненавижу сочувствие на лице Элетиора; хочется содрать его ногтями. — Ничего не говори. Не смей…       — Ты был в Лагере Меретил.       Удар под дых. Лёгкие сдуваются. Живот проваливается; я сгибаюсь вперёд, уткнувшись ладонями в колени, не могу вдохнуть.       Я не хочу знать, замешана ли его семья. Не хочу знать, насколько он связан с тем лагерем. Я не могу этого знать.       Элетиор поднимается оставшиеся ступени и встаёт на площадке передо мной, но я не выпрямляюсь, сверля взглядом его тёмные джинсы.       Он издаёт низкий, глухой звук — как будто кусочки пазла наконец сложились:       — А твой отец — это…       — Полковник Мейсон Уолш, — произношу имя в его ботинки, всё ещё согнувшись. — Арканные Силы США. Он в шорт-листе на руководство Лагерем Меретил.       — И он считает, что твоё знакомство со мной повысит его шансы?       Я, наконец, распрямляюсь и внимательно слежу за его лицом.       Киваю.       — Я не имею к этому лагерю никакого отношения, — говорит Элетиор. В голосе будто мольба.       Воздух вырывается из меня дрожащим порывом, и мне хочется, чтобы он повторил это.       Но ещё сильнее — чтобы он замолчал и ушёл.       — Ближайшие родственники у меня в отделе исследований и разработок, — продолжает он. — Лагерь Меретил — это другая ветвь семьи, и я ни с кем не говорил ни о тебе, ни о твоём отце. И не собираюсь.       — Перестань, — умоляю я. Закрываю глаза; ресницы влажные.       — Я никогда там не был, — продолжает он, весь натянутый, как струна; это напряжение тянется сквозь него так же, как моя тревога — сквозь меня, всё туже, готовясь лопнуть. — Наша семья вмешана в это поколениями, но никто из них не отправляет туда собственных детей, и если это не говорит обо всей жестокости и отвратительности методики…       — Тогда больше ничего не говори. — Пальцы выгибаются в когти и чешут, чешут мне руки. — Просто замолчи.       — У моей семьи полно поганых наследий, но это? Боги, там же дети, и если тебе довелось пережить хоть часть тех зверств, что они…       — Я сказал, заткнись!       Я бросаюсь на него, швыряю своё тело в его, вцепляюсь кулаками в ворот его рубашки и крутану так, что его спина грохочет о стену рядом с дверью в мою спальню.       Он перехватывает меня за запястья, но не отталкивает; взгляд сцепляется с моим, пока я захлёбываюсь рывками воздуха и делаю вид, что глаза не наполняются, что голова не кружится, что я не тону.       Его сердце колотит в мои костяшки, впившиеся ему в грудь.       — Заткнись, — повторяю я жалобно — и целую его.       Три дня. Прошло всего три дня с того момента, как я его поцеловал, — то, что было сегодня, едва ли можно назвать поцелуем; не вот так, — и как только мы соприкасаемся, это как кислород после погружения с головой, как нечто, по чему я успел соскучиться. Как я мог соскучиться? Я целовался со множеством людей и никогда не жаждал поцелуя в тот самый момент, как он происходит, никогда не чувствовал, чтобы во мне в ответ шевелился какой-то потусторонний голод, захватывающий меня наслаждённой яростью.       Я отпускаю его рубашку, обхватываю ладонями его голову и тяну вниз, чтобы наши губы сошлись, — мои пытаются пожрать язык и зубы. Он встречает меня в этом исступлении — и разве это не опасно? Разве один из нас не должен держать хотя бы пальцами за выступ здравого смысла? Но он втягивает мой язык в свой рот, запускает руки мне под спину, поднимая меня к себе, — и падать вместе свободным падением безопаснее всего остального, чего я хочу. Безопаснее всего остального, что я бы сделал, — значит, я прыгаю.       Я прокусываю дорожку по его челюсти — кожа гладкая, со вкусом лёгкого пота и крема после бритья — до шеи, до чёрных завитков. Его волосы спадают вниз, и я расчесываю их пальцами, наматываю пряди на большой палец и указательный и дёргаю, выгибая ему шею.       — Себас… чёрт, — срывается он, когда мои зубы касаются самой верхней линии узора, колючей лозы, взбирающейся к уху. Я чувствую под языком рельеф татуировки, чуть выступающий над кожей, — ещё одна деталь в этот бурлящий шторм нужды: мне захочется повторить это. Снова. И снова. И…       Его пальцы возятся с моим ремнём, запинаются всякий раз, когда я лижу и сосу новое место на его шее. Он откидывает голову к стене с раздражённым стоном — и в водовороте предплечий у меня на груди, в смещении веса уже я грохочусь спиной о стену; уже он нависает надо мной, пригвождая к месту.       — Спальня? — спрашивает он, прижимая губы к моим — это больше укус, чем поцелуй.       Я шарю по ручке рядом, и он втягивает меня внутрь ещё до того, как дверь распахивается полностью; плечо бьётся о край.       Жалюзи приоткрыты, уличные фонари затягивают комнату жёлтым туманом — и этого достаточно; нам не нужно видеть больше, чем на несколько дюймов перед лицом.       Пол завален бельём и полотенцами; я давно не прибирался, но кровать застелена, и мы на неё валимся. Точнее, валюсь я — швырнутый Элетиором, в рывке движения, которое он не даёт мне осмыслить: вот он уже ползёт вверх по моему телу. С ног слетают ботинки; я успеваю расстегнуть пару пуговиц на его рубашке, но он принимается за мою шею — расплата за то, как я кусал и сосал его самого, — и из сознания вымывается всё, кроме «да, чёрт возьми, да», пока он проводит языком вверх и вниз по моему горлу.       Я вжимаю бёдра в его бёдра, твёрдость трётся о твёрдость, и я распадаюсь на непристойные, судорожные всхлипы; воздух между нами влажный от наших выдохов.       — Ещё, нужно ещё, — я снова вожусь с его рубашкой. Пальцы утратили координацию, я готов сорвать её к чёрту, когда он оседает на мои бёдра и смотрит вниз, взглядом охватывая меня — дюйм за дюймом.       — Ты такой горячий, — стонет он, будто эти слова причиняют боль. — И видеть тебя таким отчаянным по мне…       — Я не отчаянный по тебе.       Он усмехается:       — То есть я могу уйти прямо сейчас — и никаких последствий?       Руки судорожно хватают его; уверен, я царапаю его, лишь бы удержать здесь. Не то чтобы я верил, что он уйдёт, но я и вправду отчаянный — и его улыбка становится торжествующей.       Он замирает — вдох, выдох — наблюдая за мной, и пауза выворачивает из меня крик. Я не хочу паузы. Не хочу останавливаться. Не хочу думать—       Он ставит большой палец мне на нижнюю губу. Лицо меняется, весь дразнящий тон исчезает, и он снова смотрит на меня так.       — Можно, я возьму тебя в рот?       Мозг выключается. Дома никого, перенаправляйте почту, наймите кого-нибудь поливать цветы.       Но этот взгляд на его лице.       Я хочу, чтобы он смотрел на меня так, будто хочет меня съесть, а не так, будто ему нужно то, чего я дать не могу.       — Чтоб тебя, — впиваю пальцы ему в бока под рубашку, надеясь оставить синяки. — Не так. Прекрати.       Он хмурится:       — Не так — это как?       — Слишком… нежно.       Он искренне недоумевает:       — Это ещё одно правило? Мне нельзя быть с тобой нежным?       — Нет. Нельзя. Это не…       — …то, чем это является, — заканчивает он. Лижет кольцо в губе — думает; не думай—       Он наклоняется, и я выгибаюсь ему навстречу, собираясь рвануть по-дикунски, но он обхватывает ладонью мою шею и вдавливает голову в постель. Не перекрывая воздух, не сжимая — просто держит. Тяжело. Надёжно.       Я замираю и таращусь на него.       Его губы выгибаются в улыбку — вот она, эта ярость; вздёрнутая бровь, искра контроля в тёмных глазах.       — Я знаю, ты сейчас весь чувствительный, — шепчет он, вкладывая слова мне в рот.       Я бьюсь, не всерьёз желая вырваться; моё тело реагирует на это слово — «чувствительный». Он надавливает большим пальцем на сухожилие у меня на шее — и я стону.       — Знаю, это была куча личного дерьма, которым ты не собирался делиться со мной.       Ещё один всхлип, ещё один беспомощный толчок бёдрами, но он сжимает мои ноги своими бёдрами и не даёт нам тереться друг о друга.       — Зато теперь мы квиты, да? — голос у него грубеет, темнеет; собственная уязвимость вспыхивает.       Его мама в пансионате. Я — заглянувший за его ширму.       Элетиор бросает мне спасательный конец, и обычно я бы схватился.       Но, кажется, сейчас он мне не так уж нужен. Не настолько, насколько должен бы.       Веки полуприкрываются.       — Да, — выдавливаю. — Мы квиты.       Он улыбается — хищно довольный:       — Я помогу тебе забыться, обещаю. Я трахну тебя так, что ты забудешь своё имя, кроме того, как я буду звать тебя малышом. Но я умею делать это и уважая тебя, так что посмотри мне в глаза и скажи, что хочешь мой рот на своём члене.       Я — комок.       Мы всё ещё в одежде, а я — комок.       Скуля, извиваясь, тщетно тяну его запястье, держащее мою шею.       — Элетиор…       — Скажи, — он держит мой взгляд с той же силой, с какой держит шею.       Чёрт бы его побрал. В любой другой ситуации я бы отказался. Он не имеет права командовать мной.       Но он склонился над моим телом, почти не касаясь; пульс грохочет под его пальцами, и он мне нужен.       — Пожалуйста, — срываюсь. — Пожалуйста, возьми меня в рот. Просто… прикоснись ко мне, или ещё как-нибудь, Элетиор, пожалуйста.       Выражение лица становится благоговейным — будто я продекламировал не бессвязные мольбы, а эпическую оду.       — Как ты умоляешь, — стонет он и снова вжимается телом в моё, — мы трёмся друг о друга сквозь одежду, и мне плевать на всё остальное. Ничего больше не существует — только мы, новое заклинание, которое мы сотворили: вся межпланарная жизнь замирает, потому что ощущение его тела на моём стыдит из реальности всё остальное.       Он целует меня, и я издаю трель в горле, приступ облегчения от экстаза бёдер, ртов и движений. Его губы снова скользят вниз по моей шее, он задирает мой кроп-топ, чтобы взобраться на вершины и спуститься в долины моей груди.       Он расстёгивает пуговицу на моих джинсах. Я выгибаю спину, и его пальцы цепляются за пояс.       — Чёрт, — рычит он, прежде чем мои джинсы даже будут спущены.       Я пытаюсь встать на локти, правда. Я не могу быть в таком желеобразном состоянии, это стыдно. Но всё, что мне удаётся, это поднять голову и посмотреть на него, а у него глаза закрыты, плечи склонены вперёд.       — Что? — задыхаюсь я. — Что…       — Под твоими джинсами ничего нет.       Я ухмыляюсь.       — Ты думал, что есть? Ты видел, какие они обтягивающие, верно?       — Ох, я видел. — Его глаза распахиваются и пригвождают меня к месту пылом. Вот, это то, чего я хочу; уничтожь меня взглядом, разбери меня по кусочкам, не оставь ничего позади.       Я выливаю керосин на эту энергию.       — Может быть, я буду ходить голый под штанами каждый раз, когда мы будем в лаборатории. Или, может быть, я буду носить стринги. Или трусы-танга — тебе это понравится? Хотя это не имеет значения, не так ли? Мы не будем дурачиться там, так что ты никогда не узнаешь, что я…       Он дёргает мои джинсы так, что они оказываются у меня на бёдрах, и глотает меня в один вибрирующий рык.       Я вскрикиваю, голова откинута назад, тело становится смертельно напряжённым. Он безжалостен, жесток, работает языком и горлом в карающем тандеме, качая головой и глотая. Его кольца в губе тащатся с каждым движением, твёрдые укусы металла контрастируют с мягким давлением его рта. Я стону в потолок.       Мои пальцы находят дорогу в его волосы, и я сжимаю их сильно, эти шелковистые чёрные пряди скользят по моему животу, его собственные пальцы сжимают мои бёдра, оставляя синяки и там. Мысль о том, чтобы иметь его отпечатки пальцев, доказательство и владение, собирает этот искрящийся, живой жар низко в моём животе.       — Я собираюсь… Элетиор… — Я даже не могу произнести его полное имя. Едва могу вообще произнести слова.       Он приподнимается достаточно, чтобы сказать, хриплым голосом: — Кончи мне в рот, детка, — и о мой бог.       Ещё один толчок его головы, ещё одно свирепое сокращение его горла, эти кольца в губе впиваются, и я кончаю с криком всем телом, жидкий огонь омывает мои вены в самодостаточном пламени. Мои плечи корчатся, и моя спина выгибается с кровати, и он обрабатывает меня через каждую рябь, глотая и стоня.       Я становлюсь бесформенным на рваном, влажном вздохе.       Он держит меня во рту с почти болезненным всасыванием. Я хнычу от сверхочувствления — но он трахает свою руку. Его губы прижимаются к моей головке, сосут, и я извиваюсь от того, что это слишком, но, наблюдая, как он теряется в своём собственном желании, пока я всё ещё в его рту, я толкаюсь беспомощно, снова наполовину твёрдый так быстро, что у меня кружится голова.       — Элетиор, — рыдаю я, и он наконец отпускает меня, чтобы уткнуться лицом в мой пах и заглушить свой крик, его тело трясётся и дёргается, когда он кончает в свою ладонь.       Нет паузы, нет задерживания в сиянии — он снова вталкивает себя, и его рот на моём теперь имеет мой вкус.       Он сделал меня наполовину твёрдым, но я снова полностью готов, и я трусь о него беззастенчиво. Его джинсы расстёгнуты, и я чувствую его на себе, кожа к коже в сводящем с ума скольжении.       Если я думал, что издавал какие-то смущающие звуки раньше, то они ничто по сравнению с тем, как я мяукаю, когда его член приходит в полную твёрдость против моего.       Мы кончили, мы должны были закончить; это было умопомрачительно, этого должно было быть достаточно — но мы целуемся, как будто всё ещё голодны, с открытыми ртами и соскребаем, и он тоже издаёт звуки, хриплые рыки и симфонические крики.       — Чёрт, Себастьян — нужно, чтобы ты снова кончил, нужно это увидеть. — Элетиор берёт нас обоих в руку, в которую он кончил, и использует свой собственный член, чтобы дрочить нам.       Это самая горячая, блять, вещь, которую я когда-либо видел.       Он, склонившийся надо мной, опирающийся на одну руку, его другая рука напряжена, пока он работает ею, лицо застыло в желании, которое граничит с агонией; я прямо там с ним. Я не знаю, что больнее, потребность или само удовольствие, но я толкаюсь в его руку и упираю пальцы в его шею, наши звуки теперь хрипы и вдохи.       Нет постепенного нарастания. Кончить в этот раз — это как выстрел дробью, десятки кусочков здесь и там, и там, усыпают моё тело изнутри и снаружи. Я выгибаюсь и содрогаюсь, пытаясь избежать засады так многого, слишком многого; каждый нерв расшифровывается, каждый рецептор разрывается. Я смутно осознаю, что Элетиор следует за мной через край с криком, который, клянусь, сотрясает стены.       Он опускается на меня, мы оба дышим слишком быстро, сердца соревнуются друг с другом, грудь к груди. Его лицо в изгибе моей шеи, и я чувствую, как его губы приоткрываются, грубо скользя по моей коже, так что у меня по ней бегут мурашки.       Полумёртвый, я шарю на краю кровати, пока не хватаю что-то с пола — старую рубашку — и засовываю её между нами. Мы оба делаем доблестную попытку убраться, и когда я иду, чтобы снова натянуть свои джинсы, конечности шатаются, а голова в том идеальном, покалывающем тумане головокружения, Элетиор останавливает меня, стягивая мои штаны полностью.       Я всё ещё в своём кроп-топе. Он всё ещё одет, его джинсы зияют, пятна спермы на его чёрной сетчатой рубашке.       Он стягивает моё постельное бельё и заталкивает меня под него, и я в оцепенении, поэтому я позволяю ему.       Но когда он заползает рядом со мной, я пытаюсь сесть. — Что ты делаешь?       Он обвивает меня рукой и прислоняет меня к своей груди. — Уход после — это часть этого. К утру я уйду.       Я снова дрожу. Я не знаю, когда я начал, или дрожал ли я всё это время. Но каждая дрожь трясёт и трясёт, пока мои зубы не начинают стучать, и я не знаю почему.       Элетиор сжимает свои руки вокруг меня, и я цепляюсь за него, что-то твёрдое, пока моё тело справляется с последствиями…       Он знает о Лагере Меретил.       Он заставил меня кончить сильнее, чем когда-либо в моей жизни.       Чёрт, как он меня целует.       Мой мозг всё ещё податливый, и я убеждаю его не спиралить, пока нет. Подожди, пока он уйдёт. Он выскользнет, и тогда я смогу развалиться, тогда я смогу понять, как всё это заставляет меня себя чувствовать.       Элетиор поглаживает пальцами мою спину вверх и вниз. Он такой тёплый.       Вскоре я уже не просто цепляюсь за него. Я откровенно прижимаюсь к нему, моё лицо прижато к его плечу, а моя рука лежит на его груди.       Я больше не трясусь.       Боги, как это приятно.       Всё снова окутано туманом и головокружением, и последнее, что я помню, — это губы Элетиора на моём лбу, и его голос, низкий и гудящий: — Спи, Себастьян.