The Entanglement of Rival Wizards

      Я уснул в линзах.       С веками, будто спаянными, на ощупь шарю в прикроватном ящике — за каплями. Пока я весь заливаюсь ими, выковыриваю линзы и нахожу очки, меня накрывает.       Я один.       Пайетки на моей майке царапают ладонь, когда я тру грудь, но движение не унимает острую боль, щемящую за рёбрами.       В окно медленно сочится свет, и я моргаю, оглядывая комнату в поисках… какого-то знака, не знаю. Сдвига в ткани вселенной. Разрыва, разрушения, перемены.       Мы с Элетиором переспали.       И он держал меня, пока я не уснул.       Не знаю, когда он ушёл. Не помню ничего после провала в сон — и как он вообще умудрился не отключиться после двух оргазмов подряд? Тем более таких. Я всё ещё вялый; расслабление изо всех сил удерживает мышцы в ленивой тяжести.       Он сказал, что уйдёт до утра, и ушёл. Это правильно. Границы остаются чёткими — просто перепих, точка.       Но в разгорающемся утреннем свете, с одеялом, сбившимся к талии, в памяти вспыхивает не секс.       А…       Лагерь Меретил. Его заверения. Все те слова, что он говорил. «Посмотри мне в глаза и скажи, что хочешь мой рот на своём члене». «А как насчёт твоего свидания?» «И того бармена?»       Вставай. Вставай, иди в душ и функционируй. Сегодня понедельник, у меня была случайная связь — и на этом всё.       Я наматываю полотенце на бёдра, стаскиваю кроп-топ и выхожу в коридор.       Дверь Орока закрыта.       Элетиор оказался в клубе прошлой ночью только потому, что Орок сказал ему, где мы будем.       В принципе, не поспоришь с результатом, но всё равно — такой выпад я оставить без ответа не могу.       И это куда более подходящая цель для всей той энергии, которая норовит заставить меня зациклиться на вчерашнем. К чёрту это — лучше я помучаю своего лучшего друга.

***

      В семье магов быстро учишься некоторым штукам. Особенно когда брат и сестра заметно старше тебя; думаю, отсюда у меня тяга к пранкам — вшитое чувство самосохранения.       Так что напитать камешки низкоуровневыми шумовыми чарами? Детский сад.       Спрятать эти камешки по комнате Орока, пока он вырублен с похмелья? Пфф. Не оскорбляй меня.       Дождаться, пока он напишет мне «доброе утро», чтобы знать, что проснулся, а потом активировать заклинания уже из автобуса — и все семь камней одновременно начинают орать: «Здесь жарко», самым гоготливым, инфернальным голосом, какой только можно выжать из заклинания? Самое малое из того, что он заслужил.       И один камень я настроил, чтобы он надрывно распевал припев «HOT TO GO!» Чэппелл Роан по кругу, и на него я накинул заклинание отклонения, так что его он вообще никогда не найдёт.       К тому моменту, как я ступаю на подножку автобуса, Орок звонит.       Я отвечаю — и не успеваю открыть рот, как меня обрушивает шквал визгового заклинательного хоруса вперемешку с едва слышным бодрым «Ты можешь взять меня горяченькой —».       — Да чтоб тебя, Себ, — ревёт в трубку Орок. — Выключи это.       — Твёрдое «нет» после того, как ты меня предал и посыпал солью землю, на которой я живу.       Парень, к которому я подсаживаюсь, поднимает бровь, но делает вид, что залип в телефон.       — Здесь жарко, здесь жарко, здесь жарко—       Шорохи — и как минимум два голоса смолкают.       — Чем это я тебя предал? — спрашивает Орок. С шорохами и грохотом в фоне смолкает ещё один.       — С чего Элетиор взялся в Присматик? — отвечаю я.       — А, — кашляет Орок.       — «А»? «А»? Раскаянием от тебя не пахнет. Отсюда и твои новые колонки с объёмным звуком.       — Ты отправил меня вытаскивать твои пожитки из лаборатории, — говорит Орок. Что-то глухо стукает; он ругается. Ещё пара камней затихает. — Он спросил, где ты. Похоже, реально расстроился из-за того, что ты свинтил. То есть, прости, стал невидимым, а потом свинтил. Ход конём, Казанова.       — Я тебе вставлю кричащий камень в задницу.       Парень рядом со мной резко встаёт и жестом просит меня пропустить.       — Эм, я… — говорит он.       — Нет-нет, я встану. Простите, — поднимаюсь и вжимаюсь в нишу у задней двери. Ороку шиплю: — Ты сказал ему, что мы будем там вчера.       — Честно говоря, я лишь сказал, что, скорее всего, заглянем в Присматик после победы.       Ещё один камень смолкает. Похоже, остался только один «Здесь жарко», да ещё Чэппел Роан, которая велит поднять руки и покачать корпусом.       — Чёрт, Себ, где ты их попрятал?       — Клади трубку и делай поисковое заклинание. Это тебе наказание.       — За то, что попытался убрать тебя с собственной дороги?       — Да. Нет. За… — я прижимаю лоб к стеклу двери. Оно грязное и мерзкое, боги знают, что сейчас впитывается в кожу. — Под твоим комодом, — бурчу.       Орок ликует:       — Спасибо.       Но Чэппел всё ещё поёт: «Здесь—»       — Себ.       Я вздыхаю:       — На твоей прикроватной тумбочке.       — На тумбочке никакого камня.       — Заклинание маскировки.       — Засранец.       — Есть слегка, — провожу рукой по волосам, и Чэппелл Рон затихает.       — Слава богам, — выдыхает Орок — огромно — в теперь уже тихой комнате. — Голова раскалывается.       Автобус трясёт и подбрасывает на кочке.       Всплывает память: как мама появилась перед зимними каникулами.       — Ты, похоже, вошёл во вкус — впускать в мою жизнь людей без предупреждения, — обвиняю я. — И не уверен, что мне это нравится. Ты ещё с кем-нибудь сговорился выпрыгнуть на меня из кустов? С моей бабушкой? С заклятым врагом из начальной школы?       Орок фыркает, но в звуке слышится гримаса.       — Нет. Ни с кем я не сговаривался. И с ним я не сговарива… Ладно, прости. Надо было сказать, что я с ним поговорил.       — Или надо было с ним не говорить.       — То есть это не он тот, о ком ты мне написал, что ведёшь к себе? И это не он вчера ночью выскользнул из нашей квартиры как раз, когда я входил?       Шея у меня вспыхивает. Жар поднимается выше — к щекам, к ушам.       — Итоги твоих интриг не годятся на то, чтобы отменять предательство этих самых интриг.       — «Спасибо, Орок, — пародирует он мой голос бездарно. — Я переспал благодаря тебе, Орок. Ты лучший крылатый помощник на свете, Орок».       Обычно я огрызаюсь. Обычно держу перепалку на ходу.       Но рот пересыхает.       Орок даёт этой паузе повисеть.       — Ты пытаешься сделать из простого сложное. Он — не его семья. Он тебе может нравиться. Тебе можно, чтобы он тебе нравился.       — Он мне не нравится, — говорю я. — То, что между нами было, — просто физическое. И на этом всё.       И на этом должно всё закончиться.       Если я начну думать дальше, всё развалится.       Например, мы — напарники по лаборатории, и что бы ни случилось, нам ещё несколько месяцев работать вместе; а мы едва справляемся, когда в ходу только взаимная злость, — а добавь другие чувства? О-о-о, да: реальное убийство, насилие, взрывы изнутри.       Или то, что он всё равно часть своей семьи, что бы ты ни говорил, но… про это, если честно, чертовски легко забыть. Слишком легко. А это ведь предательство самого себя, так? Забывать, кто он, что делала его семья. Я не могу это отпустить. Не могу забыть.       Слишком грязно. Я это прекращу. Подойду к Элетиору в лаборатории, крепко пожму руку и скажу: «Хорошая игра, дружище, но на поле мы больше не выходим».       Мозг выдаёт очень изощрённое контрпредложение, звучащее как его рычащее: «Можно, я возьму тебя в рот?»       Прекрасно. Теперь у меня стояк в автобусе.       Орок возвращает меня к теме:       — Вы оба согласились, что это только физика?       Я пожимаю плечами, хотя он не видит.       — Да.       Ну, границу обозначил я, и он не стал спорить. Это ему и нужно?       — И тебе будет нормально с тем, что только физика?       — Почему нет? — я хмуро смотрю на проплывающие улицы. — Ты сам сказал мне доверять себе. Мы с Элетиором очертили рамки. Мы знаем, где стоим. Это…       — Себ. Я просто спросил, будет ли тебе нормально, если это останется только физикой.       Мозг спотыкается.       — Я… почему нет? Мы ходим по кругу.       У Орока что-то скрипит — я живо вижу, как он откидывается на кровать.       — Не уверен, что ты готов сейчас услышать, что я думаю.       Сердце со скрежетом взлетает в горло, паника прожигает нервные окончания.       — Я же сказал, у меня всё под контролем. Я трезво мыслю, я держу руль. Честно.       — Я не это имел в виду. Я о том, что ты не захочешь это услышать — и это нормально. Я вижу, что тебе лучше. История с этой вашей парой в лаборатории — полный бардак, но ты со всем справился. Думаю, ты паникуешь ровно потому, что не паникуешь. Но то, что я всё-таки скажу, — будь мягче к себе. Не раскладывай всё по ящикам так усердно, чтобы потеряться в этих запертых коробках. Поверь, что ты потянешь больше. Что потянешь настоящее.       — Психолог ты мой диванный. Точнее, постельный.       — Ты сегодня медитировал?       — О, смотри-ка, моя остановка. Надо бежать.       Автобус и правда останавливается, двери и правда открываются, я и правда выпрыгиваю — но трубку не кладу.       Иногда Орок всё ещё ходит к терапевту. Я тоже какое-то время ходил, но есть предел тому, сколько раз мне могут повторять то же, что и Орок: «Попробуй техники центрирования», «Твоя злость — защитный механизм», «Старайся сохранять спокойствие», — прежде чем у меня окончательно поедет крыша. Для Орока это работает, и я всегда буду благодарен, что у него есть такая возможность, но меня это только злило ещё больше.       Я тру грудь, как утром, пытаясь унять боль, что снова подступает.       — Я хочу быть лучше, — шепчу. — Боюсь, что сорвусь. А не хочу.       Орок гудит, и в голосе у него слышна улыбка:       — Это в первый раз, когда ты такое сказал. Обычно ты выбираешь злость.       Выбираю? Ну, очевидно — я знаю, что да. Но я не хочу не выбирать её вообще. Злость — не только зло. Я просто не хочу, чтобы она мной управляла.       Злость меня защищала, но я устал от того, что она — главное, что я чувствую.       Почему я вдруг перепрыгнул эту планку сейчас? Почему сегодня? Я не дурак — понимаю, что ночь с Элетиором меня встряхнула, но два оргазма — не повод для внутреннего прорыва.       И всё же не похоже, будто это пришло за одну ночь, будто рубильник щёлкнул просто потому, что он классно целуется. Скорее, это было… постепенно. За последние месяцы у меня было достаточно поводов сорваться по полной — и я не сорвался. Раз за разом я замечал, что меня несёт, и удерживался от поступков, о которых потом нельзя будет не пожалеть. По большей части.       Это процесс.       Солнце поднималось понемногу; я жил в промежутке между не-рассветом и не-утром. Но солнце всё-таки встаёт, и, кажется, я сейчас это вижу.       — Спасибо, О, — сдаюсь.       Он фыркает:       — Пожалуйста, болван.

***

      К тому моменту, как я добираюсь до лаборатории, я уже решил свернуть всю эту историю с перепихом с Элетиором. Так будет правильно.       Пока не захожу внутрь — и не вижу его у стола: тёмные джинсы, обнимающие задницу, выцветшая серая футболка с логотипом группы, волосы заправлены за ухо, во рту — ручка.       Чёрт побери.       Брови сводит, из горла готов сорваться жалобный звук, но я его глотаю.       Элетиор оборачивается, блокнот в одной руке. Его взгляд встречается с моим и чуть расширяется; всё тело замирает, будто он боится, что резкое движение — и я сорвусь и вылечу из комнаты. Учитывая, что в прошлый раз мы оба были здесь и я так и сделал, опасение справедливое.       Я перехожу к своему месту, кладу сумку и пальто на стол — и всё это время не свожу с него глаз.       — Над чем работаешь? — киваю на его блокнот.       Он скользит взглядом вниз по мне. Я не стал сегодня прятаться в огромный худи Орока — теперь это кажется бессмысленным. На мне синее хенли, узкие выбеленные джинсы, коричневый кожаный пояс с компонентами и выцветшие Converse.       Я ещё думал, замечает ли Элетиор, как я прятался в оверсайз, — по крайней мере, отсутствие оверсайза он замечает: глаза идут по траектории, которой вчера поднималась его рука к моей шее.       Сверни это. Прекрати сейчас. Протяни руку, Себастьян, и скажи: «Обидно, но сосания больше не будет».       Элетиор вынимает ручку изо рта.       Эти губы.       Чёрт.       Пока его взгляд лениво поднимается к моему, будто проходит час. Два. Может, уже следующий день. Сердце несётся, как обезумевшее, пальцы подрагивают — я запихиваю руки в карманы и облокачиваюсь на стол, изображая расслабленность.       — Над чем работаешь, — повторяю, но выходит хрипло: вопрос-отговорка, и мы оба это знаем.       Он подыгрывает:       — На этой неделе начнём тестировать ту теорию для твоего проекта.       Мой взгляд цепляется за то, как он прижимает блокнот к груди, за вены на тыльной стороне кисти, как они выпирают и прячутся под татуировками.       — Ага, — говорю я.       И только потом до меня доходит, что он сказал, — я дёргаюсь обратно в реальность, как на кочке.       — Подожди… нет. Мы поработали над моим, есть сдвиг, мы не убили друг друга; теперь твоя очередь — подключаем твой проект. Нам нужно сделать реальные шаги к совмещению работ до отчёта в пятницу.       Элетиор улавливает тон и криво улыбается:       — Полагаю, тогда мне не стоит спрашивать, как ты спал?       Лучше, чем за несколько недель, — но я проснулся, а тебя не было.       Щёки вспыхивают.       — Я серьёзно, Элетиор. Так и договаривались: начинаем с моего, а потом…       — Тио       Слова у меня спотыкаются о язык:       — Что?       Он пожимает плечами. Совершенно спокойно:       — Я держал твой член у себя во рту. Думаю, теперь ты можешь звать меня Тио.       До какой температуры может раскалиться человеческое тело от прилива крови, чтобы не схватить внутренние ожоги третьей степени?       Не думай о прошлой ночи. Не думай о прошлой ночи.       Но я незаметно меняю стойку, ненавидя, как легко вспыхивают нервные окончания, хотя у меня есть абсолютно логичная причина разговаривать с ним, никак не связанная с тем, что мой член был у него во рту.       Его взгляд тут же падает на мою промежность, и уголок губ тянет самодовольная усмешка; кольца поблёскивают.       Потом он краснеет. Две полоски, идеально ровные.       И я вспоминаю, что наговорил — что он не узнает, есть ли на мне что-нибудь под джинсами.       Сегодня — нет.       О чём мы говорили?       — Чёрт. — Я с размаху провожу руками по волосам и отворачиваюсь к нему спиной. — Начинаем с твоего проекта. Расскажи мне про свой проект.       Жар. Жар у меня в спине. Запах срезанной зелени.       Он нависает, подходит ещё ближе.       — Себастьян. Посмотри на меня.       Я не говорю ему звать меня Себ. Это не обмен любезностями. И уж точно не потому, что мне нравится, как он произносит «Себастьян», как его язык обнимает всё моё имя.       В груди нарастает раздражённый рык, и я остаюсь лицом к столу. Я не цветок и не обязан тянуться к его солнцу.       — Нет. Нам нужно иметь что-то более существенное для Давьераса и наших научников на этой неделе, и я хочу, чтобы мы начали с твоего проекта до того, как уйдём слишком далеко в эксперименты. У нас приличное финансирование, но компоненты для заклинаний недешёвые, и я не хочу ничего тратить впустую, если окажется, что мы могли бы совмещать тестирование. Так что говори.       Его жар отступает — он отходит.       Я выдыхаю длинно.       — Я изучаю ограничения энергетической связи между призывателем и призванным предметом, — произносит он ровно.       Я оборачиваюсь к нему, руки всё ещё скрещены.       — Прекрасно. Это мне не говорит ровным счётом ни о чём.       Элетиор — Тио— уходит к своему месту, швыряет на стол снаряжение и садится, разворачивая кресло, чтобы смотреть на меня снизу вверх. Между нами снова добрые пару футов «прокладки». Дыхание у меня учащается; тело одновременно ненавидит эту дистанцию и отчаянно её требует.       — Насколько ты вообще разбираешься в Призыве? — спрашивает он.       Мой прищур расплющивается, и я двигаюсь к нему.       — Достаточно, чтобы понять то, что ты, конечно же, считаешь концепцией за пределами возможностей моего хилого человеческого мозга.       Он кривится в усмешке. Усмешка распахивается в широкую улыбку.       — Даже так. Я… — его пальцы дёргаются на коленях. — Можешь отойти?       Я стою от него в дюйме. Между его расставленными коленями. Но он сбит с толку — и я не двигаюсь.       Теперь моя очередь усмехнуться.       — Нет. «Даже так» — это как?       Лицо закрывается, темнеет; пальцы сжимаются в кулаки.       — Малыш, будешь так стоять — посажу тебя себе на колени.       Связаться с ним было огромной ошибкой. Просто колоссальной. Но мы уже в это вляпались. Сейчас мы едва держимся на поверхности в приливах и отливах нашего урагана глупости.       — Отойду, если ты расскажешь про свой проект.       Он морщится.       — На этой неделе, пока тестируем твою гипотезу, стоит пройтись по базовым идеям Призыва. Дать тебе основу…       — Мне не нужна «основа» по Призыву, — перебиваю я. — Почему ты не хочешь рассказывать о своём проекте?       — Дело не в этом, — возражает он. Но по тому, как он ёрзает в кресле, — ровно в этом.       Плечи сводит. Боги, метаться от злости на него к возбуждению и обратно за такие короткие промежутки — это точно не может быть полезным, правда?       — Что, мы в пятницу отчитаемся, что весь наш прогресс — это я, повторяющий первокурсническое дерьмо по Призыву?       Тио указывает на полку над своим столом, где стоят детсадовские прописи. Он выставил их, как трофеи.       Я закатываю глаза:       — Это была шутка, придурок, и ты это знаешь.       — С теорией «мерных стаканов» мы нащупали жилу, — пытается он. — Сам факт, что мы работаем над твоим проектом, но с привлечением идей из Призыва, — уже достаточен для отчёта.       Желудок у меня уходит в пятки. Проваливается сквозь носки, оставляя дыру в полу.       — Когда ты решил, что сначала нужно тестировать мою теорию? После того, как услышал вчера моего отца?       Глаза у Тио расширяются. Это может быть от отвращения, но мозг уже торжествует: я угадал, почему он идёт против нашей договорённости; он услышал, как отец привязал этот проект к Лагерю Меретил, он знает, насколько это место погано, — и ему меня жаль.       Груда камней оседает в лёгких, щебень и тяжесть.       — Да пошёл ты за…       Тио хватает меня за руку и дёргает на себя.       Я и так был на грани равновесия — меня тянет вперёд, и он ловко охватывает меня за бёдра и подтягивает так, что я оседлал его.       — Я делаю это не из-за того, что услышал вчера, — говорит он. — Веришь — не веришь, но вопреки твоему гигантскому эго не всё в этом мире вертится вокруг великого Себастьяна Уолша.       Я пытаюсь оттолкнуться, он держит сильнее, пальцы снова оставляют будущие синяки — и я ненавижу своё тело, предателя; везде, где я к нему прикасаюсь, всё жжёт, всё кипит лучшим, самым токсичным огнём. Но в груди этот огонь тоже — злость и стыд теснятся за первенство, и я вырываюсь.       Кресло уезжает, но он не отпускает; синяки точно будут.       — Прекрати! — выкрикивает он. — Не у тебя одного проект причиняет боль!       Я не то чтобы обмякаю, но перестаю вырываться. Тело жёсткое, мышцы на бёдрах тянут, я подпираюсь, чтобы не усаживаться ему на колени полностью. Молчу, гляжу вниз на него, губы приоткрыты.       Наши глаза сцепляются — и мы оба чувствуем, как его слова натягивают между нами нити.       Ноги у меня сдают — и я оседаю. Он принимает весь мой вес, сжимая меня ещё крепче. Не придавливая; прижимая к себе.       От нас обоих исходит одно и то же чувство: растерянность. Как мы дошли до того, что я с крика перешёл к тому, что сижу у него на коленях.       Значит, мы не реагируем. Не можем. Признай — и всё хрустнет.       — Я пытаюсь разорвать энергетическую связь между призывателем и призванным предметом, — шепчет он, перьями голоса задевая исчезающее расстояние. — Обычно, когда призыватель вызывает предмет, он связан с ним. Если предмет ломают или расходуют, достаётся и призывателю. Для большинства вещей это не критично — как с огнём: от маленького пламени призывателя только шатает. Но с крупным — это может быть чудовищно опасно.       В Эвокации всё не так. Мы создаём новое, и вся энергия идёт из компонентов — вот почему эвокационные маги сжигают безумные объёмы компонентов. Призывателям компоненты тоже нужны, но только чтобы запустить заклинание — поэтому им обычно требуется меньше.       Тио смотрит на меня ещё секунду. Две. Язык высовывается, облизывает нижнюю губу — я шумно втягиваю воздух, будто чувствую эту шершавость у себя на коже.       Он зажмуривается, уголки глаз морщатся:       — Я работаю над тем, — голос деловой, но низкий, — чтобы отвязать призывателя от призванного предмета. Чтобы призыватель мог что-то вызвать — и не быть энергетически к этому привязан.       Я хмурюсь:       — Но… где тогда ответственность?       — А где ответственность у предметов, созданных Эвокацией? — он смотрит прямо. — Почему у призванных она обязательно должна быть?       — В Эвокации ответственность — в количестве нужных компонентов. Ты бы тогда увеличил компоненты в заклинаниях Призыва? Ты… ты пытаешься изобрести Эвокацию?       — Я пытаюсь использовать заклинания Призыва, но иметь опцию разрывать энергетическую связку. Это один из вопросов: откуда брать энергию, если не от призывателя.       — Источник энергии в Призыве должен быть сам призыватель. Ты берёшь то, что уже существует. Ты это крадёшь. Особенно если призываешь материальное — оружие, драгоценности: у этих вещей уже был хозяин.       — Большинство призванных вещей — элементали, и ты это знаешь, — говорит он. — Огонь, свет, вода. Как в Эвокации. Очень редко колдуют что-то вроде бриллиантового ожерелья — одних только компонентов на такое заклинание нужны астрономические. И в формулы встроены обязательные дополнения, чтобы ты не стащил предмет, которым прямо сейчас кто-то пользуется.       Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не сорваться в оборону и не скатиться к любимому «Призыв — это кража». Для него это важно, но я всё ещё не вижу «зачем», и челюсть ходит, пока я подбираю ответ.       — Если ты отвяжешь призывателей от их призванных вещей, — начинаю, — этим будут злоупотреблять. Будут вытаскивать проклятые предметы и пускать их на головы невиновным. Будут…       — Всегда найдутся те, кто злоупотребит заклинаниями, — перебивает он. — Мы можем заложить предохранители, чтобы ограничить злоупотребления, но ты хочешь сказать, что мы должны творить магию, думая только о злодеях? Что мир должен работать ради сдерживания плохого, а не ради вознаграждения хорошего?       Он тоже не уходит в защиту — и у меня едет крыша. Вообще всё едет. Мы обвиты друг вокруг друга — и спокойно разговариваем.       — Издержки нужно взвесить с выгодами. А здесь я вижу до чёрта издержек.       Он глухо хмыкает, помолчав, затем криво усмехается:       — Я и не жду, что найду способ полностью разомкнуть связку. Тема громадная, и куда более талантливые маги до меня на этом ломались.       — Но пробовать ты будешь.       — Буду, — отзывается он, — потому что это была тема исследований моей матери, когда она работала в «DaylarTech». Знаешь такую? — На мой отрицательный звук он продолжает: — Одна из исследовательских компаний, для которых набирает Арасне. Меня готовят занять там руководящую позицию. Это план моей семьи с тех пор, как я был подростком: бакалавриат по Призыву, потом степень Магеуса по Призыву, и — сразу — место завотделом, параллельно докторская по Призыву.       Он мог бы читать сейчас словарь — ровно столько в голосе эмоций. Ни азарта, ни страсти.       Пальцы у меня вздрагивают у него на затылке. Когда я вообще сцепил руки у него за шеей? Я не нахожу, что сказать, — и не нужно. Он говорит дальше, взгляд уходит куда-то через моё плечо.       — Были и другие условия. Вешки на пути к «приличному Тураэлю». Грант на исследования Магеуса — одна из таких вешек.       Его взгляд возвращается ко мне.       Вот почему он пошёл за грантом. Потому что семья так велела.       И в том, как он на меня смотрит, что-то есть: он готов, что я взорвусь, и будто не станет отбиваться. Как будто знает, что заслужил любой разнос; как будто и правда в этих деньгах не нуждается.       Я душу ответ.       Почему он вообще играет в их игру? По тому, что я о нём знаю, он не из тех, кто делает то, чего не хочет. Зачем он им подчиняется?       Ресницы у Тио дрогнули; он собирается, выравнивает плечи:       — Но тему для грантового проекта — эту я выбрал сам. И выбрал тему матери, потому что… — он запинается. — Она познакомилась с моим отцом и вышла замуж в семью Тураэль вскоре после того, как устроилась в «DaylarTech». Она… идеалистка. Верит, что её работа шла миру на пользу. Иногда так и было, но… она разрабатывала и опасную дрянь тоже — вещи, которые ранили людей. — Он прикусывает кольцо в губе, словно убеждает самого себя: — Но она не плохой человек, Себастьян.       Я киваю, не открывая рта. Стоит заговорить — и я напомню ему, что мы так не делаем. Мы не делимся таким. То, что я вообще встретил его мать, — случайность.       — Её последний проект, — лицо у него сереет. — Она пыталась разорвать связку между призывателем и предметом — и это было после серии провалов. В моей семье провалы не допускаются. Даже для тех, кто замужеством вошёл в семью. Тем более для них.       Я глажу его по шее, будто успокаиваю.       — Один из первых тестов прошёл… плохо. Никто так и не понял, что случилось. Но она была переработанная, выжатая, на пределе. Вот что случилось. Моя семья настолько безжалостна, что даже спустя почти восемнадцать лет брака с моим отцом она всё ещё чувствовала, что должна доказать, что может больше, чем может.       Мое лицо сжимается, когда его лицо отстраняется.       — После того случая… — он глотает, сухожилия на шее натягиваются, — мой отец вернулся на Фейский План. С тех пор я его не видел.       — Сколько тебе было…       — Семнадцать.       Меня бьёт током.       Семнадцать, и один — в семье, готовой обратить в оружие каждую каплю магии. Семнадцать, и видеть, как его мать калечат этой жаждой. Восемнадцать, и бросить Лагерь Меретил, потому что у этой машины нет стороны, которая не уничтожит.       — Я перебрался к родственникам, пока не поступил в Лесиара Ю. — На лице Тиоснова прорывается чувство, напрямую, без кожи: просьба, оголённость. — В их плане на меня было «исправить» провал матери и уход отца. Чтобы наше ответвление семьи не было списано в безнадёжные. И я шёл на всё, чего они требовали, играл в правильного Тураэля, потому что… — жёсткий глоток. — Потому что мама получила компенсацию за аварию, но этих денег хватило только на первые два года. Мою маму в Blooming Grove с тех пор оплачивает семья. И они вполне ясно дали понять, что дальнейшая поддержка зависит от моей… встройки в одну из компаний Тураэль.       По мне вспарывает ужас:       — Они перестанут платить за уход за твоей мамой, если ты на них не пойдёшь?       Губы у него сжимаются:       — Я — инвестиция. Главная смотрящая за мной — Арасне, и я делаю вид, что играю по правилам, но когда я увидел шанс развить мамину тему, сделать в этом всём хоть что-то для себя… — Он пожимает плечами. — Но её наработки напрямую я не трогаю. Это дало бы семье лазейку предъявить права на любые мои результаты.       — После выпуска, — начинаю осторожно, — ты же говорил, что не собираешься на них работать.       По лицу скользит призрак улыбки:       — Мне всё равно нужна будет высокооплачиваемая работа, чтобы тянуть оплату для мамы. Но, к счастью, у моей семьи полно врагов, готовых платить мне просто назло им, так что план — устроиться к их конкурентам.       Я узнаю этот взгляд — без самосохранения, немного дикий и грустный. Он не хочет работать ни на какого конкурента Тураэль, ему просто нужны деньги. Ему не нужно ничего, кроме как позаботиться о матери.       А чего он хочет? Если бы мог выбирать. Что бы он сделал?       Глупо, но я открываю рот, чтобы спросить. Эти вопросы не мои, и ответы — не для меня, поэтому, когда его пальцы снова тянут меня ближе, как будто нарушая законы пространства, я делаю вид, будто рад, что меня прервали.       — Я сделаю всё, что нужно, чтобы содержать маму, — продолжает он, — и это будет большой, окончательный средний палец семье Тураэль. Чтобы знали. Чтобы знали, что я — её сын, а не их.       Грудная клетка складывается, но я насильно расправляю лёгкие, вгоняю воздух, не даю боли ухватиться.       — Почему ты никогда не говорил, что ненавидишь свою семью так же, как я? — шепчу слишком жалобно для себя. Но мне кажется, за последние минуты мой фундамент в отношениях с Тио смели подчистую. Всё, что я знал о нём, из камня превратилось в зыбучий песок.       Он пожимает плечами:       — Я не знал, за что именно ты их ненавидишь, — только что ненавидишь. Я, может, и не сам выбрал этот путь, но это не значит, что я не горжусь сделанным; а ты был инфантильным мелким гадёнышем, который постоянно трогал мою лабораторию.       — Я ничего не портил, кроме…       Его палец прижимает мои губы, и я смотрю так, что совершенно однозначно обещаю его откусить.       Он ухмыляется — и это делает с моим стянутым грудным узлом что-то хорошее: он подрагивает, расползается рябью.       — Портил или нет, ты был обузой, — говорит он. — Откуда мне было знать: вдруг ты ненавидишь семью из-за их военных дел? И это было бы справедливо. Но я отказываюсь отвечать за грехи всей семьи и не должен ничего тем, кто ждёт от меня именно этого.       Я облизываю ему палец, он отдёргивает его с усмешкой «мелкий засранец».       Одна деталь не стыкуется, и мне не нравится её спрашивать:       — Ты ведь всё ещё согласен выкладывать наши наработки в открытый доступ после выпуска? — стараюсь, чтобы собственное «хочу» не исказило вопрос. — Я не уверен, что нам стоит поощрять отвязку призывателя от предмета, но мы можем выборочно делиться — если ты по-прежнему этого хочешь?       Тио кончиком пальца чертит круг у меня на пояснице; улыбка мягкая:       — Да. Из этого может выйти много хорошего.       — Ты не захочешь запатентовать свои исследования и принести их в ту самую «вражескую» компанию, куда пойдёшь? Для них это был бы приятный бонус.       — Мне не понадобится ничего «подслащивать» в сделке с конкурентами. Сам факт, что я — Тураэль, им хватит. К тому же, не думаю, что мы продвинемся в моём проекте — в её проекте — настолько, чтобы было что патентовать. Всё, что мы в итоге представим, будет в основном твоим проектом, и что-то мне подсказывает, ты не обрадуешься, если я отнесу твою работу конкуренту Тураэлей, даже если это взбесит мою семью.       Его глаза искрятся, но до меня медленно доходит реальность, масштаб того, что значит его тема: к концу семестра мне придётся делить авторство своего проекта с ним — если только мы не сделаем гигантских скачков в его. Надеюсь, не сделаем: это слишком опасно.       Но идея с «мерными стаканами» — его. На данном этапе мой проект во многом и его проект тоже.       Это, надеюсь, устроит Давьераса и наших научников.       Я всё равно смогу выложить всё бесплатно, как и хотел. Ничего в моих планах на будущее не меняется. И всё же где-то под ложечкой ворочается собственническое чувство, и я беспокойно ёрзаю у него на коленях.       — Ага. Давай не отдавать это никаким корпорациям, — выдавливаю я.       — И так достаточно плохо, что тебе вообще приходится делиться этим со мной, — договаривает он за меня то, что я не произнёс вслух.       У меня отваливается челюсть, но он костяшкой подталкивает её, заставляя закрыться.       — Я понимаю, — говорит он. — Правда. Чёрт, я тянул с разговором о своём проекте именно потому, что не хочу им делиться. Тот факт, что твой может выстрелить, а мой, скорее всего, зайдёт в тупик, и при этом я получу кредиты за твой? Я бы тоже бесился на меня. — Он резко втягивает воздух, веки дрожат. — У тебя полно очень веских причин меня ненавидеть.       Есть. И даже больше теперь.       Он вообще в этом гранте, в этой программе только из-за своей семьи, а не потому, что ему это нужно. Ещё пару недель назад этого одного хватило бы, чтобы я орал до срыва голоса.       А теперь?       Я прижимаю губы ко лбу Тио.       Задерживаюсь, сомневаясь в собственной реакции.       Он выдыхает; вместе с тёплой струёй воздуха срывается шуршащий всхлип.       Я целую ему висок. Веки — тончайшую кожу. Скулы, челюсть; становлюсь всё голоднее, лихорадочнее.       Всхлип распахивается в жадное рычание.       Он ловит мой рот, и поцелуй превращается в атаку; кресло под нами качается, руки в волосах, — взрыв, эмоциональная детонация.       Мы переспали после того, как отец вывалил на меня всё моё, и теперь несёмся ко второму заходу из-за дерьма Тио, а ведь это должно было быть «зрело и здорово», да? Мы же выставили границы.       Я отрываюсь, задыхаясь, на этот раз ладонью упираюсь ему в шею — оттолкнуть.       — Твоё правило, — выдыхаю. — В лаборатории — нельзя.       Проведи черту. Видишь её? Мы её не переходим.       Я могу быть рациональным. Могу быть взрослым. Ненавижу себя за это, но могу, должен—       Почему он мне так нужен? Такой уровень нужды не должен быть возможен. Он пожирает меня изнутри тем же напалмовым огнештормом, который раньше запускала злость; и это пламя поглощает почти так же, только теперь я его жажду, и эта жажда тоже — топливо.       Дыхание у Тио срывается, он смотрит на мои распухшие губы:       — Да. Я… ты прав.       — В это легче было бы поверить, если бы ты перестал пялиться на мой рот.       Глаза взлетают к моим; он улыбается:       — Красивый рот.       Я всё ещё у него на коленях, его руки вокруг меня. И меня накрывает — вот оно, что это. Почему я уворачиваюсь от таких моментов.       Интимно.       Это — интимно.       Куда больше, чем просто кончить вместе. Даже больше, чем целоваться.       Так всё запутано. Такой, мать его, бардак.       — Ладно, — быстро тараторю. — Я для твоего проекта сделаю то же, что ты сделал для моего: погружусь в тексты по Эвокации в поисках всего, что может лечь в основу. И ещё посмотрим, не сработает ли для твоего то, что работает для моего, раз оба про ограничение энергии. Пришли мне всё по своей теме — исследования, статьи и прочую фигню — и я начну в это въезжать.       — Себастьян, — шепчет он.       Я слезаю с его колен, и он отпускает. Но разворачиваюсь к нему спиной, поправляю очки, приглаживаю волосы, — перезагружаюсь.       Мы трахаемся.       И всё.       Он рассказал про маму, потому что ему нужно было объяснить, почему этот проект для него так важен.       И всё.       Но рассказал он это, прижимая меня к себе. Будто ему была нужна эта связка. И это слово теперь материально во мне, «интимно», как паразитирующий нарост.       — Нам стоит начать собирать предварительный отчёт к пятничной встрече-отчёту, — продолжаю я и поворачиваюсь к нему, но не смотрю. — С подробностями, как мы используем и Эвокацию, и Призыв, и каких добились сдвигов.       Он откашливается:       — Я продолжу искать лучшие способы тестирования теории для твоего проекта. Сверимся, когда ты пройдёшь мои материалы, и решим, есть ли пересечения — если нет, я бы запустил один-два теста по твоей теме параллельно с проработкой вариантов для моей.       — Ага. Звучит нормально.       Он достаёт телефон, быстро печатает:       — Только что отправил тебе материалы по своему проекту.       За моей спиной вибрирует мой телефон. Тио улыбается менее натянуто и поворачивается к столу, берёт книгу.       Когда он стоит ко мне спиной, плечи у него опускаются.       Я открываю ноутбук и поднимаю файлы из его письма.       Мы работаем молча — делаем то, зачем пришли, — но всё перекошено, и я не понимаю, из-за чего: я зашёл слишком далеко… или, наоборот, недостаточно.