The Entanglement of Rival Wizards

      Мы снова в режиме профессионализма.       Следующие несколько дней мы кружим друг вокруг друга, разговаривая только чтобы делиться идеями или спросить о прогрессе. Мы не обсуждаем нашу перепалку в воскресенье ночью и то, что решили быть партнёрами по сексу, но так и не сделали к этому ни шага; думаю, часть энергии, что вьётся вокруг нас, — это сексуальное напряжение. Но ни один из нас не делает хода и не зовёт другого к себе домой; это снова вызов? «Куриная» игра на похоть?       Однако ощущения вызова нет. По тому, как Тио смотрит на меня, идёт на уступки в разговорах и мелких стыковках — он ждёт, что начну я? Раз уж в первый раз инициатива была от него. А я с самого начала только и делаю, что колеблюсь, так что да, логично, что он отступает, позволяя мне самому подтвердить: да, я этого действительно хочу.       О боги. Так мы будем ждать вечно.       К моменту нашей отчётной встречи в пятницу не удивительно, что у меня дёргается колено, пока мы с Тио выдаём Давьерасу, Томпсону и научнику заранее заготовленную речь Тио.       В переговорке Белланор-холла мы чётко даём понять, что теперь работаем вместе и как вплетаем идеи Призыва в мой проект, а я начинаю делать то же самое для его. Говорим о планах; в разгар моего словесного поноса о возможных тестах Тио пинает меня носком, чтобы я перестал ёрзать.       Лицо у меня вспыхивает. — Эм, да. Вот где мы сейчас, — заканчиваю. И понимаю, что стоило бы добавить «вау-эффекта», да? Развожу пальцы и делаю джаз-хендс. Ну да, очень по-академически.       Тио роняет подбородок к груди с тихим стоном.       Зато Томпсон улыбается с другого конца длинного стола: — Отлично, мистер Уолш. Мистер Тураэль.       Давьерас одобрительно мычит, выглядит куда более довольным, чем на вечеринке несколько недель назад. — Именно. Это тот прогресс, на который рассчитывал комитет. И что бы вы назвали самым полезным инструментом вашего примирения?       — Я… — только не говори «секс», только не говори «секс». — Мы…       Тио косится на меня, и, должно быть, мои мысли у меня на лице, потому что у него глаза вылезают из орбит.       — Мы… — начинает он, потом рот у него повисает открытым, и я буквально вижу те же слова, бегущие по его голове: «Только не говори “секс”».       Ага, не так-то легко ответить на этот вопрос, да?       Но я думаю о том, как Тио развеял заклинание моего отца. Как рассказывал о своей семье. Как познакомил меня со своей мамой.       — Мы поняли, что у нас больше общего, чем мы ожидали, — тихо говорю я.       Лицо Тио расслабляется, уголок рта тянет улыбка.       Я одёргиваю себя в тот момент, когда тянусь вперёд, будто собираюсь поцеловать это место.       Четыре дня мы с Тио даже не касались друг друга. И целиком потому, что я всё переобдумываю; он следует за мной. Он отдаёт мне поводья, и я не уверен, нравится ли мне это.       Я откидываюсь на спинку стула, распрямляю спину — а Давьерас и научники уже что-то помечают и кивают друг другу.       Рядом Тио откашливается и проводит рукой по волосам. То ли я воображаю, то ли от него исходит больше тепла, чем обычно? Он заметил, что я потянулся к нему, глядя на его рот.       Я тоже прочищаю горло.       Давьерас, улыбаясь в блокнот: — Рад это слышать. Это пригодится для нашего испытания ко Дню Основания.       Я хмурюсь: — Эм… почему?       Томпсон улыбается во весь рот. У него та же энергетика, что у мамы, пытающейся убедить ребёнка, что поход к стоматологу — это, вообще-то, как в парк аттракционов.       — Вы с мистером Тураэлем, а также я и доктор Нарбэт, — научный руководитель мистера Тураэля, — будете соревноваться в командах по двое. Координаторы Дня Основания услышали об этом гранте и решили, что это будет отличной изюминкой — вместе с вечным хитом «студенты против профессоров, лицо к лицу». — Он подмигивает. — Смотрите, только пощадите стариков.       Tио морщится, но берёт себя в руки и спрашивает: — А в чём испытание?       — О, вряд ли было бы честно давать нам время на стратегию, правда? — говорит Нарбэт, захлопывая кожаную папку; Давьерас и Томпсон делают то же. Напряжение в мышцах отпускает: встреча-отчёт закончилась, и мы её не завалили. — Узнаем задание в день конкурса. Сказали, приходить в одежде, которую не жалко испачкать.       Тио глушит ещё один низкий стон.       Моя улыбка получается деревянной:       — Потрясающе.       Давьерас, Томпсон и Нарбэт выходят из переговорки, пожелав удачи, оставляя нас с Тио собирать материалы.       Мы и собираем.       Снова в этой профессиональной тишине.       Только теперь она туже, как леска между нами: тянется, спутывает нас, стягивает; у меня немеют пальцы на руках и ногах.       Скажи… хоть что-нибудь.       Боги. Почему это не просто? Должно быть просто. Я всё переусложняю. Надо поговорить с Орoком — нет, к чёрту, ещё чуть-чуть, и он начнёт брать с меня почасово.       В дверь стукают костяшками, и я гляжу через стол, накидывая через плечо сумку. Тио собирает распечатки нашего плана, поэтому оборачивается не сразу.       Того, кто стоит в дверях, я не узнаю. Но… знаком? Невысокий, коренастый, редеющие каштановые волосы, бледная кожа и заострённые уши.       — Мы уже выходим. Комната ваша, — говорю я, решив, что он пришёл следом за нами на конференц-зал.       Но тип дарит мне холодную плоскую улыбку и одёргивает край бежевого пиджака:       — Ах. Я как раз надеялся, что вы оба задержитесь ещё на минутку.       На звук его голоса Тио вскидывает голову, сминая бумаги в пальцах.       Вся его осанка меняется. Все наши накопившиеся между собой искры — ничто рядом с кристаллизующейся жёсткостью, что накрывает его сейчас: челюсть каменеет, лицо пустеет. Он захлопывается. Отгораживается.       — Мырдин, — говорит Тио. — Что ты здесь делаешь?       Оборонительная нотка у Тио в голосе выпрямляет мне позвоночник. Я перевожу взгляд с него на этого Мырдина, прищуриваюсь.       Холодная улыбка Мырдина не меняется:       — Арасне ждёт отчёта.       Арасне. Он работает с кузиной Тио?       В голове встаёт недостающий кусок: я уже видел этого парня. На бранче по вручению гранта — он сидел за столом Тио. Следил, как я теперь понимаю, чтобы Тио соответствовал стандартам Тураэлей — от этого зависит, получит ли его мама нужный уход.       Я сжимаю ремень сумки в кулаке.       — Я увижусь с ней на нашем ланче на следующей неделе, — говорит Тио сквозь стиснутые зубы. — Не обязательно было являться сюда, чтобы…       — Она услышала, что сегодня у тебя первый чек-ин по гранту, — перебивает Мырдин, вытаскивая из внутреннего кармана планшет. Пальцы застукивают по экрану; он замирает, будто готов записывать. — Её, скажем мягко, не радуют твои сводки, и она хочет краткий пересказ презентации, которую вы только что сделали. Это же несложно, правда?       Тио «сдувается», взгляд падает на стол; костяшки белеют на стопке бумаг, за которую он держится.       — Ладно, — коротко сдаётся он; на него накатывает та самая неизбежная усталость.       Я не сразу понимаю, почему мне так ненавистно видеть его таким. Но это именно ненависть — и из меня вырывается резкое, рвущее «нет», на которое одновременно оборачиваются Тио и Мырдин.       — У нас, эм… — мну слова, косясь на Тио. — Дело. Срочное. Нам нужно идти. У тебя нет времени на это сейчас.       Никакого дела нет. День уже к концу.       Тио бросает мне короткий благодарный, но обречённый взгляд.       Голова Мырдина чуть клонится. Клянусь, у него дёргается ноздря, но он тут же берёт себя в руки и снова натягивает плоскую улыбку:       — Это ненадолго. При условии, что вы оба изложите детали проекта достаточно полно.       Я моргаю, тряся головой:       — Оба?       — Что? — Тио хмурится на Мырдина.       Мырдин раздражённо вздыхает и опускает планшет:       — Да. Оба. Семья обеспокоена тем, что это партнёрство не даст тех плодов, на которые мы рассчитываем, и потому Арасне запросила, чтобы вы оба начали регулярно отчитываться о прогрессе. Пока мы не убедимся в вашем успехе.       Я немею — снаружи и изнутри.       Тураэли хотят, чтобы и я отчитывался перед ними.       Я стою и таращусь на Мырдина; какая-то часть мозга орёт: «Реагируй», — но я не могу.       Пока Тио не шмякает бумаги о стол.       Я дёргаюсь от удара; сердце перезапускается и колотит по рёбрам больно и яростно.       — Мырдин, — рявкает Тио. — Уйди.       Мырдин тоже вздрагивает.       — Ты не имел права сюда приходить, — говорит ему Тио; на лице проступает краснота, плечи выгибаются — ещё шаг, и он, кажется, перелезет через стол и снесёт посредника своей кузины. — Я увижусь с Арасне на нашей обычной встрече на следующей неделе. Там я — я и только я — скажу ей всё, что нужно, чтобы соблюсти условия нашей сделки. А вот это? Ты являешься на кампус? Вламываешься и требуешь, чтобы Себастьян тоже перед ней отчитывался? Этого не будет.       Мырдин начинает пыхтеть. Клянусь, будь на нём бусы, он бы ими сейчас задушился.       — Ты раздуваешь из мухи слона, Элетиор. Это так на тебя не похоже.       Воздух выходит у меня сквозь сжатые губы шипением.       Перестань драматизировать, Себастьян.       Я смотрю на Тио. К чёрту Мырдина. Весь фокус — на Тио: яростный румянец на скулах, злость в глазах и то, как он еле держится за приличия.       — Уйди, — повторяет Тио. Нет, он приказывает, и стены дрожат от силы его голоса. Где-то в коридоре кто-то ахает, но я не могу отвести взгляд от Тио.       Мырдин фыркает; шуршит одежда — наверно, прячет планшет.       — Она будет недовольна.       — Она всегда недовольна, — Тио отталкивается от стола. — И Себастьян — табу. Для тебя. Для Арасне. Он не часть этой истории. Не подходи к нему, не говори с ним. Понял?       Святые боги.       Мырдин что-то бурчит. Я не знаю что. Мне вообще плевать, что он говорит.       От Тио пульсирует ярость, и я загипнотизирован.       Потом мы остаёмся одни.       Понимаю это только потому, что Тио переводит взгляд на меня.       Меж бровей ложится складка:       — Я не рассказываю Арасне ничего о нашем проекте. И не стану. Я докладываю, чем занимаюсь, только в плоскости Призыва — и то расплывчато. Потому она и наседает: я недоговариваю, и…       — Отвези меня домой.       Складка разглаживается.       — Прошу прощения?       — Тебя ведь возят в университет и обратно на этой твоей частной тачке? Правда?       Ресницы у него дрожат в полном непонимании:       — Я… что?       — Хотя, неважно — так просто было бы удобнее. — Я поправляю ремень сумки и снимаю с его стула кожаную куртку. Мы уходим. Сейчас. — Но как бы ты обычно ни добирался до дома — не надо. Не делай эту часть. Про «дом». Вместо этого отвези меня домой. Ко мне.       Чёрт побери, да я ужасен в таких вещах.       Тио принимает у меня куртку — и в приоткрывшихся губах проступает понимание.       Ему хватает секунды, чтобы упаковать прочие эмоции — злость, стыд и горе.       Он делает ко мне шаг, глаза блеснули:       — Что ты пытаешься сказать, Себастьян?       — Пытаюсь сказать, что, блядь, хочу тебя. Прямо сейчас. Так что отвези меня домой. То есть не «оставайся», а — отвези меня в мою квартиру и зайди. Ненадолго. Для…       И вот тут мой рот, наконец, решает заткнуться.       Тио смотрит мне в глаза с такой интенсивностью, что я боюсь — отведу взгляд, и будет больно.       Я чувствую его парфюм. За день в лаборатории и после встречи он выветрился, стал мягче: запах влажной зелени, перемешанный с мелом — он обводил мелом руны.       Не говоря больше ни слова, Тио отступает, сгребает свои вещи со стола и выходит в коридор.       — Идёшь? — бросает через плечо.       Вздох облегчения выходит у меня пугающе громким.

***

      У Орoка сегодня вечером тренировка по роуболлу, так что я впускаю нас в квартиру — и на этот раз заново активирую охранные плетения, обманули один раз — и как только моя сумка шлёпается на пол, я набрасываюсь на Тио. Никакого приличия. Никаких стен. Никаких колебаний. Мне, чёрт возьми, он нужен — после того, как я не прикасался к нему с понедельника. И после… он мне нужен, и я позволяю этой нужде захлестнуть меня, стать точкой воспламенения.       Тио тут же со мной. Всю дорогу мы не сказали ни слова, но теперь он дрожит — наверно, схлынул адреналин; он накричал на свою семью из-за меня.       Блядь.       Его ладони сжимаются на моей голове, удерживают её, чтобы его язык мог вломиться мне в рот, а я отвечаю, вжимая его в закрытую дверь и прикусывая его губу. Его стон хриплый, отчаянный, и от него я задираю руки под его пальто и рубашку, ищу кожу, уже готов сочинять сонеты выпуклости его живота, жёстким волоскам, ведущим к тугим грудным мышцам, к бугристым соскам.       Я тяну зубами одно из колец в его губе, он уже наполовину утонул в блаженстве, но я отрываюсь ровно настолько, чтобы выудить из своего компонентного пояса флакон и поднять его.       — Доверяешь мне?       Тио тяжело дышит, пылает, изучает флакон:       — Что это…       — Доверяешь, Тио.       Глаза прищуриваются, потом закатываются:       — Боги меня храни. Да, да, доверяю.       — Отлично. Потому что теперь моя очередь.       И я сползаю на пол, расстёгиваю ему штаны и отпиваю быстрый глоток.       Это аварийное зелье, которое я таскаю на случай перебоев с электричеством. Большая доза даёт мощные разряды, способна «прикурить» почти что угодно.       Но капля, размазанная по языку?       Мгновенный треск распускается по рту, и я сглатываю, растягивая магию по горлу — тончайшей плёнкой шипящих, подпрыгивающих разрядов.       В воскресенье он меня не щадил — и я отвечаю тем же.       У него член больше моего — длиннее и толще, — и это едва задевает остатки моего соревновательного упрямства; я направляю его в дело: расслабляю горло и принимаю его целиком.       Вкупе с игривым, искрящимся действием зелья это заставляет Тио затылком грохнуться о дверь.       — Охуеть, — скулит он, извивается, беспомощно толкаясь глубже мне в рот, рот у него разинут, пальцы спутываются в моих волосах, сбивают очки набок.       Я стону на нём — бесстыже, жадно — и двигаю головой, работая ещё и рукой. Его вкус, солёный мускус, аромат его одеколона даже тут, будто он пшикает им на голое тело, — чёрт, джинсы слишком узкие, пальто душит жаром, но меня накрывают сорванные звуки его нужды и то, как он склоняет голову вперёд, чтобы смотреть на меня.       Глаза слезятся, картинка плывёт. Он нечестно прекрасен, когда распадается вот так. Все резкие линии его лица, все жёсткие грани — как утёсы, с которых хочется прыгнуть на банджи, посмотреть, как глубоко я ухну, прежде чем резинка дёрнет обратно. Он — и падение, и ловля, и новый взлёт в одном.       — Себастьян, — сипит он, и я провожу языком по отверстию на головке, чувствуя там те самые подпрыгивающие разрядики — значит, и он их чувствует. Он шипит и содрогается, зрачки расплываются на тёмных глазах, бегут по моему лицу. — Боги, ну и бес ты. Блядь… твои губы так на мне растянуты… Чёрт. Сейчас…       Я тяну его долго и глубоко, ритмично, и когда он кончает мне в горло, я отстранённо думаю: вот бы мы были в лаборатории. Звукоизоляция поймала бы тот звук, что он издаёт — ломаный крик, застрявший на языке, рваное: «Да, малыш, блядь», — и мне больше всего на свете хочется быть уверенным, что слышу это только я. Моё. И я понимаю, откуда у него эта собственническая жилка.       Это не просто «грязно».       Это полномасштабная экологическая катастрофа.       Здесь ещё через век счётчики Гейгера поймают фон.       После я кладу лоб ему на бедро, а он проводит пальцами по моим волосам.       — Иди сюда, — шепчет он, и я твёрд и хочу его до одурения, но чувствую себя таким же выжатым, как он выглядит. Я остаюсь, дышу, стараюсь не думать; остатки электрического зелья сходят на нет, и на языке, под его вкусом, мерцают призрачные искры и дрожь.       Меня знобит с головы до пят, мышцы собираются в комки на плечах, тянут спину.       Он помогает мне подняться и доводит меня рукой. Мы оба пыхтим, когда я кончаю, и мне хочется попросить его остаться. Держать меня, пока не уснём. Проснуться в два ночи, отсосать друг другу ещё раз и снова провалиться в сон — вспотевшие и сытые.       Поговорить о том, какой это хреновый расклад — что он остудил Мырдина из-за меня. Не аукается ли ему это?       — Я могу забрать тебя в понедельник утром, — выдыхает он.       — Ага? — лениво прикусываю его губу, ладони по обе стороны головы упираются в дверь. — Тебе по дороге?       Он ухмыляется:       — Нет.       Поцелуй. Мягкий, такой сладкий, что пальцы ног сводит.       У меня не хватает духу сказать, чтобы он остановился. Это же не про это.       Боги.       Про что это?       — М-м, — стонет он мне в губы. Потом отстраняется: — Буду здесь в шесть, в понедельник.       Я таращу на него возмущённый взгляд:       — Садист. В восемь.       Его самодовольная ухмылка слишком уж довольная. Специально. Мудак.       Я приношу ему полотенце — вытереться, — и понимаю по ходу дела, что мы так и не сняли одежду, даже куртки. Всё вышло чисто утилитарно. Просто перепих.       Тио целует меня ещё раз, язык скользит в рот.       — Увидимся в восемь, — говорит он — и уходит.

***

      На полпути в университет в понедельник, пока за тонированными окнами поток стоит колом, я игнорирую его снисходительную ухмылку.       — Если бы я забрал тебя в шесть…       — Будто ты когда-нибудь приезжал так рано в универ.       — В час пик трафик не такой уж—       — Тио.       Он улыбается. Похоже, его безмерно веселит сам факт, что я произношу его имя.       Надо бы вернуться к «Элетиор». Или «Тураэль». Провести эту линию пожирнее, чтобы границы были ясны.       Не сводя с меня глаз, он вытаскивает из кармана горсть мелочей, быстро плетёт заклинание — и между нами с водителем вырастает чёрная стена. Окна и так тонированы, и вот мы уже в коконе.       Сердце взлетает, тело отзывается — нет, ныряет отвесом — на свет в его взгляде, на то, как он языком трогает кольцо в губе.       — Теперь твоя очередь использовать заклинание для секса, да? — киваю я.       Тио усмехается:       — Если ты хочешь, чтобы было про это.       — Твой… эм, водитель, — говорю я. Он-то нас теперь не видит, но—       Улыбка Тио теплеет:       — Заклинание ещё и звук глушит. Плюс моей семье его очень щедро платят за то, чтобы он думал только о дороге.       Напоминание о том, кто оплатил эту вычурную машину, должно бы вылить на нас ушат холодной воды. Но есть в этом и удовлетворение: Тураэли спонсировали эту показушную тачку, а я сейчас пересплю с Тио на её заднем сиденье.       Я оказываюсь у него на коленях раньше, чем трезвая часть мозга успевает остановить меня.       В этот раз мы оба мгновенно скидываем куртки, и пока машина ползёт через мост Саут-стрит со скоростью улитки, мы с Тио пожираем друг друга, будто прошли недели, а не дни.       Каждое касание не гасит, а разжигает, топливо на топливо — пока от меня не остаётся одна чистая, неразбавленная нужда.       Нужда сделать ему хорошо.       Нужда как-то вытянуть эти языки пламени изнутри; иначе они прожгут мне грудь насквозь.       В итоге мы скатываемся в неуклюжую «шестьдесят девятую»: локти и колени упираются в широкое сиденье, стёкла запотевают, бёдра толкают, стоны дробятся стаккато; мы гоним друг друга и тянем друг друга, это лихорадочно, грязно и совершенно.       Мы кончаем почти одновременно — с разницей в секунды, — и я пытаюсь плюхнуться рядом, но нелепо съезжаю в нишу для ног.       Тио наверху разражается смехом.       — Мудак, — шлёпаю его по колену. — Подними меня.       Он послушно помогает. Я тянусь, чтобы убрать всё на место, но он делает это за меня, потом разбирается с собой и усаживает меня обратно верхом.       В первый раз я сел так из наглой нужды, а сейчас — это отзвук того, как он держал меня в лаборатории и рассказывал о своей маме, и все мышцы, только что разморённые оргазмом, вновь натягиваются стальной струной.       Брови у Тио вздрагивают, сходятся — будто от боли.       Он едва касается губами моего лба:       — Мы почти приехали.       Его руки ослабевают — давая мне сойти.       Я должен.       Я не схожу.       Я чувствую его улыбку — как она выгибается на моей коже, когда он утыкается лицом в сгиб моей шеи.

***

      Мы входим в колею.       Тио подбирает меня по утрам. Его водитель, дворф по имени Хордон, делает вид, что совершенно не в курсе, чем мы занимаемся за заслонным заклинанием,— богам слава. Бедняге, наверное, приходится ведрами лить освежитель, чтобы заднее сиденье не пахло сексом круглосуточно.       Добираемся до универа и весь день торчим в лаборатории. Я бегаю в библиотеку на работу или срываюсь поесть с Ороком вне кампуса. Тио время от времени уезжает на душные обеды с Арасне или созванивается с Мырдином для отчётов о прогрессе. Эти созвоны его стабильно выбивают из колеи, так что я стал после этого призывать Ника: он по паре часов сворачивается клубком у Тио на коленях, а тот кормит его собачьим кормом как виноградом на вакханалии.       Никаких последствий за то, что Тио наорал на Мырдина, я не вижу. Я как-то спросил, Тио покачал головой и проворковал Нику, что его папочка такой милый, когда волнуется.       Я не волнуюсь. И не милый. Пошёл он.       Уходим мы почти всегда вместе, и три дня из пяти Хордон везёт нас ко мне. В остальные два Тио говорит, что подбросить не может, и когда выясняется, что он едет к маме в Blooming Grove, я всё равно запрыгиваю в машину.       Так мы и проводим несколько часов в неделю с его мамой: ужинаем в садовом дворике или играем в шашки в игровой, пока она сидит рядом с Тио. Хотя на слова она не откликается, иногда склоняет голову ему на плечо с довольным мурчанием или похлопывает по руке.       От отца я больше не слышу ничего. Мама продолжает свой обычный поток «как ты?», будто ничего и не было.       Я и раньше почти не отвечал, но теперь отвечать ещё труднее: каждый раз жду, что прилетит новость — отец получил должность.       Я переключаюсь на Тио. На его истории о том, что они с мамой делали до её несчастья. На то, как она встречается с ним взглядом — и он вспыхивает суперновой.       Я ожидаю, что после вечера в Blooming Grove Тио высадит меня и уедет, но даже такие дни заканчиваются тем, что он поднимается со мной. У Орока по будням тренировки, в квартире пусто — и хорошо, потому что дальше кухни мы не добираемся.       Целует ли Тио дольше в те ночи, когда мы были в Blooming Grove? Задерживается ли сильнее, делая всё почти мучительно хорошим?       Единственное время, когда мы не видимся, — выходные. Но, боги, эта разлука превращает понедельничное утро в фейерверк: мы находим очень весёлые применения чарам, которые создают временную лишнюю руку или точечно греют нужные участки тела.       Орок как-то в воскресенье подкалывает меня за рассеянность, но я весьма приятно напоминаю, что трахаюсь по два раза в день. На что он отвечает: «Низко бьёшь, придурок», — и крадёт последние тако, которые я берег.       Но серьёзно: я трахаюсь дважды в день.       Экономлю кучу на автобусе.       И всё равно едва могу сосредоточиться, когда Тио в лаборатории.       Каждый взгляд в глаза, каждое касание рук, каждый раз, когда он стоит слишком близко или мучительно далеко, — я всё это чувствую, и это чувство сжирает внимание как кислота. Какой выход? Мы и так занимаемся сексом дважды в день. Чего ещё моему телу надо? Да, мы ограничиваемся руками и ртом, и этого более чем достаточно, но что-то подсказывает: даже если зайдём дальше, эту жадность это не утолит.       Тио не помогает. Клянусь, он нарочно стоит слишком близко. Я ловлю, как он ведёт носом вдоль кожи на моей шее, сверлю его взглядом, а он ухмыляется как маленькая сволочь. Нагибаюсь за упавшим маркером — ловлю, как он разглядывает мою задницу, прикусывая нижнюю губу; он задирает бровь и хлопает по бедру, как будто я вот-вот прыгну и слягу к нему, послушной кучкой.       Чего, между прочим, я не делаю.       Потому что мы в лаборатории. Где мы договорились не трахаться.       Мы намечаем эксперименты для моего проекта и придумываем, что попробовать для его, но ничего не пересекается. Наше пространство захламляется уже не только его барахлом: кругом книги по Призыву и свитки из самых дальних закромов библиотеки о древнейших формах Эвокации, а ещё кучи рассортированных компонентов под запланированные тесты.       Работать вместе… выходит плавно. Почти. Он тянется за чем-то — а я уже подаю. Я начинаю: «Может, стоит посмотреть…» — и он раскрывает книгу ровно на той странице, где то самое и перечислено.       Но случается, что он настаивает: для заклинания, на котором мы проверяем идею страховочной сетки, нужен стержень из чистого кристалла, хотя стандартно это делают стеклянным. Заклинанию требуется светопреломляющий компонент, а мы не уверены, сработает ли выведенное нами уравнение для страховочной надставки, так зачем переводить дорогие материалы?       Тио уступает, берём стекло. А когда прогоняем тест и выходит, что, ага, уравнение страховки всё-таки не то, и исходное заклинание разносит стеклянный стержень в пыль, он твердит, что дело не в уравнении, а в том, что мы взяли стекло вместо кристалла, и мне пора перестать так жлобиться на компоненты.       Из бонусов нашего нынешнего «знакомства» — понимание, что спорит он не чтобы возвыситься: он рвётся держать всё под контролем, потому что ему страшно.       Страшно повторения маминой аварии.       Я не знаю, как это переварить. Будто узнал то, чего знать не должен, запретное. Поэтому предлагаю в следующий тест добавить ещё защитных плетений. Это же разумно, да? Встретиться с ним посередине.       Но Тио продолжает зудеть, что я скупердяй с нашими компонентами, — и вместо того чтобы, как раньше, сорваться и хлопнуть дверью, когда уже не могу на него смотреть, я ору, чтобы он заткнулся и позвонил Хордону.       Мы закрываем лабу пораньше.       Едем ко мне в бешеном молчании.       Потом он трахает мне горло с такой ненавистью, что мы кончаем оба — по всей моей кухне.

***

      Недели до Дня Основателя и весенних каникул пролетают — пока однажды мы, как обычно, кончаем по дороге в универ, но это ничуть не гасит пожар, даже хуже, чем обычно. Хордон высаживает нас за Bellanor Hall, и мы с Тио оба натянуты как струны, дышим так, будто бежали наперегонки. Между нами ноет что-то, синяк в воздухе. Может, к врачу? Вдруг мы чем-то заразились. Несчастный случай с чарами похоти.       Мы заходим в лабораторию, и в ту же секунду, как дверь захлопывается, Тио прижимает меня к стене.       — Себастьян, — рычит он; звучит злым, но, честно говоря, я тоже. Что это такое? — Почему мне тебя вечно мало? Почему, какого хрена, я не могу перестать тебя хотеть?       Я не знаю. Не знаю. Почти скуля это, жалобно.       Он прокусывает дорожку по моей шее, а я срываю с него куртку, хочу разодрать его чёрную футболку пополам, но замираю с кулаками, стиснувшими ткань, грудь ходуном.       — Твоё правило насчёт лаборатории. Тио — отойди. Не в лаборатории.       Но он не двигается. Прижат ко мне, зубы вонзаются в шею, укус острый, от него у меня закатываются глаза.       — Отзываю, — говорит он и облизывает след от укуса.       — Отзываешь…?       — Это правило. Правило «не трахаемся в лаборатории». Я его отзываю. Согласен?       Мы можем менять правила?       Правила можно менять.       Эта мысль звенит в голове. Пожарная сирена. Дым клубится, густеет—       Я яростно киваю:       — Согласен.       Компоненты в его руке я почти не успеваю заметить — он шепчет заклинание. Запястья взлетают и с грохотом прижимаются к стене, их держат на месте невидимые силовые щиты.       Адреналин взмывает, бурлит, не спадает, пока Тио хищно, с наслаждением ухмыляется.       — Норм? — спрашивает он.       Потребность пронзает меня насквозь.       — О да, блядь.