The Entanglement of Rival Wizards

      ОБЩЕКАМПУСНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ О БЕЗОПАСНОСТИ: Всем студентам, преподавателям, сотрудникам и гостям, присутствующим на мероприятиях Дня Основателя, настоятельно рекомендуется избегать юго-западного угла Квада, где проходит мероприятие Кочевого Ордена Зачарованного Зверя по пристройству питомцев. На месте работает группа искателей приключений из-за сообщения о побеге детёныша василиска.

      На момент отправки этого оповещения трое сотрудников Ордена и четверо потенциальных хозяев окаменели, василиск остаётся на свободе.

      Службы рекомендуют всем гостям Дня Основателя иметь при себе заклинания против окаменения. Дополнительная информация будет сообщаться по мере поступления.

      — О-о, вот он! — я иду задом наперёд вместе с толпой, щёлкая на телефон десяток фоток. — Мой мальчик совсем вырос.       Орок перекидывает шлем для роуболла под другую руку и закатывает глаза. На его фиолетовой майке сияет логотип «Мантикоры», а на плече пришита маленькая нашивка — знак Урзота Щитоносного. Покровные боги есть не у всех игроков, но по сорокачленной команде нашивки всё же попадаются, пока они в полном обмундировании выходят со стадиона. Их благотворительный матч ко Дню Основателя против местной детской секции начнётся через несколько часов, а пока игроков ждут фотосессии в огромном павильоне на другом краю Квада.       Посетители Дня Основателя охают и ахают, провожая процессию. Кто-то орёт: «Почувствуй жало!», и несколько игроков вторят кричалке.       Игроки и фанаты одинаково не в восторге, когда после «Почувствуй жало!» кто-то добавляет «…и без защиты». Не спрашивайте, откуда я знаю.       Праздник разлился по всему кампусу: золотисто-пурпурные гирлянды покрывают любую более-менее подходящую поверхность. Вдоль дорожек тянутся палатки с едой, напитками — включая тот самый пунш Дня Основателя, на который я бросаю тоскующий взгляд, — и всякой сувениркой с символикой Лесиара Ю. Народу тьма-тьмущая: в основном студенты и преподаватели, но много и горожан, пришедших за фестивальным настроением.      Аттракционов тут нет, да и события в основном про Лесиару Ю — какая молодой семье разница, кто победит в дуэли «профессора против студентов»? — но энергия в целом пузырится и искрится беззаботным весельем.       Я листаю фотки:       — Глянь на себя в своём нарядном костюмчике. Такой красивый— ай!       Орок не сбавляя шага затягивает меня в захват за шею.       — Подожди! — я беспомощно машу телефоном в сторону стадиона. — Мне туда — моё мероприятие начинается минут через десять!       — Нет, — просто говорит Орок. — Ты назвал нашу форму костюмом. Если я тебя не проучу, вся команда проучит.       — Прости. Забыл, какие вы нежные, игроки в роуболл.       Орок сдавливает сильнее. Я хлопаю его по руке, но он не отпускает.       — Ладно… — сиплю. — Сдаюсь, сда—       Телефон вибрирует в ладони. Я машинально гляжу на экран.       И вижу имя мамы над уведомлением. В предпросмотре — слова: «… директором Camp Merethyl.»       Я обмякаю.       Орок косится на меня, ослабляя хватку:       — Себ?       Я смахиваю и открываю сообщение.       Мама:       Твоего отца официально назначили следующим директором Camp Merethyl.       Это было бы очень важно, если бы ты позвонил и поздравил его.       Без всяких эмоций держу телефон так, чтобы Орок увидел.       — Чёрт, — бормочет он; если добавляет ещё что-то, я не слышу.       Мой отец станет директором Camp Merethyl.       Мой отец будет руководить этим местом. Тем самым местом.       Всё нормально. Всё нормально.       Я повторяю это снова и снова, бесконечной петлёй, сплетающейся в спасательный плот, который, может быть, выдержит этот груз за меня.       — Себ… — Орок касается моей руки, и я резко отдёргиваюсь.       Глаза слезятся? Нет, это… аллергия или ещё какая-то хрень.       — Не важно, — огрызаюсь. — Он будет руководить лагерем. Ничего не изменится. Он найдёт целые новые поколения волшебников, которых…       Горло перехватывает.       Глаза жжёт, челюсть сведена; я утыкаюсь в настройки камеры на телефоне.       — Улыбнись, О. Ещё одно фото.       Он ещё мгновение смотрит на меня. Потом, с каменным лицом, показывает мне средний палец.       Я прыскаю — до смешного благодарный за этот звук, — и Орок тоже умудряется улыбнуться.       — О, это в рамочку, — комментирую снимок. — Хотя с посетителями фестиваля так лучше не позируй.       Орок склоняется над плечом, смотрит, фыркает ещё раз, потом обнимает меня сбоку за талию:       — Дай знать, когда захочешь поговорить.       Плечи сводит судорогой. Я прячу телефон и приваливаюсь к нему; его защитные накладки для роуболла жёстко и неудобно давят в спину.       — У тебя разве нет фанатов для мучений? — толкаю его. Игриво. Типа того.       Он фыркает и ускакивает дальше. И лишь глядя ему вслед, понимаю: может, поговорить хочет и он. Он знает моего отца много лет, и для него это тоже удар.       То есть… это не удар. Это вообще ничего.       Я разворачиваюсь и иду по дорожке. Большинство людей обтекают меня, но один остаётся на месте, и я торможу, чтобы не врезаться.       Тио.       От одного его вида реальность перекашивает. И думается: может, она всегда была кривой, а смотреть на него — это и есть стоять ровно.       Он окидывает меня взглядом с головы до ног. По совету Томпсона я надел то, что не жалко запачкать: старые джинсы, майку, кроссы в самом зачумлённом состоянии, а очки сменил на линзы. Погода прохладная, но терпимая и без куртки; пояс с компонентами при мне — его легко отмыть.       У Тио похожий дресс-код, только его «тряпьё» — это заношенные дизайнерские штуки, сидящие как вторая кожа: чёрная футболка и чёрные джинсы рваные в случайных местах, сквозь которые ремни подвесов для компонентов на бёдрах творят с его мышцами очень, очень красивые вещи.       Глаза залипают именно там. На том, как кожа проступает в прорехе и как кожаные ленты врезаются в бедро.       Надо было разрядиться до этого. Но мы с Ороком ехали вместе на общественном транспорте, а не с Тио, — казалось нормальным тогда, но сейчас?       Делаю вид, что поправляю пояс с компонентами, хотя, увы, поправляю кое-что совсем иное.       Когда снова дохожу взглядом до его лица, Тио уже улыбается:       — Готов, напарник?       — Ага. Ты слышал, что мы вообще делаем?       Что бы там ни придумали, это позволит выпалить мамину смску из головы. Выплавить её к чёрту.       Грудь гудит, сводит.       Всё нормально.       Мы идём в ногу к стадиону. Наш секретный челлендж проходит на поле для роуболла до благотворительного матча.       — Понятия не имею, — говорит Тио. Толпа прижимает нас друг к другу, локти задевают. Его пальцы вытягиваются вдоль моих.       Но руку он не берёт. Это было бы… нет.       — Вы двое близки? — кивает Тио назад.       Туда, где Орок обнимал меня за талию.       Я снова торможу посреди дорожки. Люди обтекают нас, Тио останавливается со мной, и я вглядываюсь в его лицо, готовясь к обвинению. Не в первый раз — обычно все к этому и приходят, когда дело касается меня и Орoка.       Но Тио выглядит… заинтересованным? Будто ему правда любопытно.       — Да. Мы близки, — пробую почву. — Знаем друг друга почти всю жизнь. Он для меня важен.       Тио улыбается — и в улыбке есть что-то грустное:       — Тебе повезло. Кажется, он о тебе сильно заботится.       Они встречались всего два раза и мельком: один раз в лабе, когда Орок ходил за моими вещами, и один — когда Тио утренним стыдом ускользал из нашей квартиры.       Тио уже разворачивается, чтобы идти дальше, но я хватаю его за руку:       — Подожди. Это что? — показываю на его лицо.       — Что — это?       — Вот это… спокойствие. Ты ревновал к бармену, с которым я болтал две целых и три десятых секунды, но к Орoку — нет?       Тио моргает:       — Я не чувствую между вами такого вайба. Должен?       — Боги упаси — нет.       — Тогда и ладно.       — Тебе совсем не кажется это странным? — я всё ещё на стреме. Всё ещё… в недоумении.       Большинству моих бывших Орок чем-то мешал. Его бывшим — я. А кое-кто из мимолётных связей либо делался нервным и сливался, либо считал, что мы за «тройничок». На что — ни за что. А если не это, всегда находились сторонние странные взгляды — вроде того, как Иво с Кресцентией решили, будто мы вместе.       — Каждую дружбу или роман в моей жизни моя семья как-то да и портила, — смотрит на меня Тио с той самой горько-сладкой улыбкой. Он внутри себя борется, потом что-то решает — едва заметное движение губ. — Искатели славы, которым было нужно то, что Тураэли могут для них устроить; или люди, которых мои родственники подсылали, чтобы мной манипулировать; или друзья, которых подкупали, чтобы они от меня отвернулись — не доросли, значит, чтобы со мной водиться. Так что иметь такую дружбу, как у тебя… — Он пожимает плечами, растерянно. — Ты везунчик, я же сказал. Когда есть на кого положиться.       Я уже злился на его семью, когда рядом с ним никого не оказалось в тот момент, когда у его мамы начались судороги. Теперь злость вспыхивает снова — и я добавляю к списку всех тех мудаков, кто мог бы дружить с ним, мог бы иметь его в своей жизни, но выбрал тураэлевскую подлянку.       На секунду мы просто смотрим друг на друга — и толпы, запах жареных фестивальных снеков, даже тот самый сбежавший василиск, которого, по идее, нам велено усердно остерегаться, — всё исчезает.       Что будет, если я поцелую его прямо тут? Почему я хочу поцеловать его здесь? Чтобы присвоить. Сейчас. Публично.       Чтобы напомнить ему: он больше не один.       Я мешкаю слишком долго.       Его слабая улыбка твердеет — и распадается.       — Но ревную я или нет — разве это важно? — спрашивает он. — Ведь между нами не про это. Мы договорились только о физической эксклюзивности.       Сердце бьёт в рёбра как кувалдой. Меня отбрасывает, и осознание проходит по мне дрожью, как шот текилы. Я чувствую это везде; коррозия.       — Ага. Точно. Пойдём уже, — говорю и первым двигаюсь по дорожке. Тио рядом, молчим оба.       Он не хочет, чтобы это было «только физически». Кажется, он никогда этого не хотел. И правда ли было бы страшно, если бы это стало большим?       «Да», — мгновенно орёт часть меня. Да, это было бы ужасно. «Больше» — это впустить его внутрь. «Больше» — это рассказывать ему про смску от мамы. Типа: «Эй, мой отец возглавит место, которое меня покалечило».       Это не нормально.ЯЧ       Совсем не нормально.       Мы добираемся до стадиона. Сообщаем охране наши имена — нас выпускают на поле для роуболла.       Пол разрезан надвое гигантской бетонной стеной, расписанной фиолетово-золотыми полосами. По обеим сторонам — одинаковые конструкции: препятствия, валуны, блочные стены, лесенки в никуда — всё в тех же фиолетово-золотых тонах. Центр каждой половины — платформа с эмблемой Мантикоры.       — Тонко намекают на школьный дух, — бурчу Тио. — Надо бы посмелее.       Он бросает на меня взгляд, но шутку не подхватывает. Наши глаза цепляются, его взгляд смягчается.       Я не хочу делать ему больно.       Понимание, что, настаивая на границах, я, возможно, уже делаю ему больно, проваливает внутри ямку, и именно она выдавливает из меня резкий выдох.       Мне надо поговорить с ним. Понять, устраивает ли его всё это. Это ведь по-взрослому, да? Нормальная реакция на очень разумную, структурную договорённость. Мы оба взрослые. И мы уже выяснили, что правила можно менять.       А что если я спрошу, всё ли его устраивает, а он скажет: нет, хочет большего?       — Мистер Уолш! — из той же двери, что и мы, выходит профессор Томпсон. — Мистер Тураэль! Начинаем, прошу на поле. Ах да, оставьте у кромки все подвесы и компоненты. Ничего внутрь не берём.       Я спотыкаюсь. И в мыслях, и в шаге; так резко оборачиваюсь, что нога подворачивается в колене. Тио подхватывает меня, крепко сжимая плечо, и я даже рад обжигающему уколу его пальцев.       — Что? Мы идём без подготовки? — В голову приходит ещё дюжина вопросов, но я их давлю. — Я думал, для челленджа нам как раз придётся колдовать?       — Придётся, — говорит Томпсон. — Всё необходимое будет на месте. Компоненты предоставят — в этом и часть испытания. Ну же, ну же, все правила объявят сейчас.       Он уходит туда, где у торца разделительной стены стоит научник Тио, доктор Нарбет, лицом к трибунам на нашей стороне. Гул разговора катится по стадиону; нас смотрят десятки людей, большинство в атрибутике Лесиары Ю, море фиолетового с золотом, которое переливается и дышит.       По мне пробегает дрожь.       В первом ряду — и, разумеется, без атрибутики Лесиары Ю, а в очередном скучнейшем бежевом костюме — сидит Мырдин, с видом человека, который откусил лимон.       Я перевожу глаза с него на Тио. Тот едва заметно качает головой: да, Арaсне прислала смотрителя.       — Удивлён, что Арaсне вообще важно, как ты выступишь в этом конкурсе, — говорю онемевшими губами.       — Публичное мероприятие; я представляю семью, — хмурится он. — Ты в порядке?       Он всё ещё держит меня за руку.       Я не хочу, чтобы он отпускал.       Я выскальзываю из его хватки и снимаю компонентный пояс, пальцы непослушные.       — Ага. Ладно. Просто ненавижу неизвестность.       Тио фыркает, усмехаясь.       — Что, ты? Контрол-фрик? Никогда бы не подумал.       То, как я закатываю глаза и изображаю смешок, натянуто.       Я кладу компонентный пояс на одну из скамей игроков, тянущихся вдоль низкой стенки, отделяющей трибуны от поля.Пальцы дрожат, когда я отпускаю его. Злость поднимается широким облаком, занимая место, куда пытается просочиться страх.       Один из терапевтов назвал это ПТСР.       Но нет. Со мной всё в порядке, а это тупое школьное мероприятие; мамино сообщение ничего не значит.       Я выхожу и становлюсь рядом с Томпсоном и Нарбетом. Они одеты попроще, чем я когда-либо видел, и всегда странно видеть профессоров-любителей костюмов в толстовках и джинсах. Тио снимает свою компонентную сбрую и становится рядом со мной. Мы поворачиваемся к толпе, пока Нарбет накладывает заклинание усиления голоса и начинает говорить, его голос разносится:       — Спасибо, что пришли на наш первый в истории межкафедральный вызов «Эвокация против Призыва»! Для тех, кто со мной не знаком, я доктор Райдел Нарбет, и я возглавляю Кафедру Призыва в Университете Лесиара.       Толпа ликует.       — Вместо того чтобы стравливать Эвокацию и Призыв, — продолжает Нарбет, — мы будем соревноваться командами по двое, каждая из которых состоит из мага эвокации и мага призыва. Чтобы сотворить какие-либо заклинания, командам придётся добывать свои компоненты…       Всё гаснет. Голос Нарбета. Реакции толпы. Глаза тянет туда, где на скамье лежит мой пояс; пальцы сжимаются у бедер, тянутся к компонентам, которых сейчас при мне нет. Я беззащитен.       Моего отца официально назначили новым директором лагеря Меретел. Мама хочет, чтобы я его поздравил. Это так много бы для него значило.       Поздравляю, пап. Поздравляю с тем, что ты возглавил то, что выбрал вместо собственного сына. То, чему ты позволил сломать своего сына.       Мне стоит всех сил — каждой искры стойкости, которую я делаю вид, будто выковал за последние шесть лет, — не сорваться и не схватить свой компонентный пояс. Тио мягко толкает меня локтем.       — Себастьян? — его голос тихий. Нарбет всё ещё говорит, расписывает какие-то правила, на которые мне, наверное, стоит обратить внимание, но я не могу; воздух колючкой застрял в горле и не проходит.Мир сужается в воронку. Все прочие детали глушатся и тонут.       Мне нужен мой компонентный пояс. Он мне нужен. Мне—       Пальцы Тио смыкаются на моём запястье.       — Себастьян? Что случилось?       Его пальцы на моей коже. Сосредоточься на этом. Я опускаю взгляд и вижу, как белеют его костяшки. Я хочу, чтобы он сжал сильнее, сжимал и сжимал, пока не обвёл моё запястье синяком и единственное, что я чувствую, — это он.       Это не лагерь Меретел. Это тупое школьное состязание.       Резко, с удушьем, врывается вдох. Томпсон кидает на меня обеспокоенный взгляд, но быстро вновь сосредотачивается, когда Нарбет хлопает и выкрикивает:       — Состязание начинается!       Нарбет и Томпсон трусцой уходят вправо и исчезают за перегородкой. Мы с Тио остаёмся на месте, его рука на моём запястье.       — Мы можем уйти, — говорит он. — Уйдём. Я придумаю отговорку.       Он не знает, что со мной, но ради меня он бы послал всё к чёрту, без вопросов, даже с Мырдином, который наблюдает.       Всё моё тело тянется к нему.       — Нет. — Я высвобождаюсь из хватки Тио, едва сознавая, что делаю это, и на автопилоте иду к левой стороне поля. — Что, э-э, это за состязание? Я пропустил, что говорил Нарбет.       Тио идёт в ногу со мной.       — К чёрту это состязание. Что происходит?       — Ничего. Я в порядке.       Губы Тио приоткрываются, вырывается мягкий выдох:       — Себастьян—       Ярость проносится по мне, перемалывая на куски.       — Не сейчас. Я сказал, что я в порядке, Элетиор.       Хочу забрать это обратно. Содрать лишние буквы, которые сразу воздвигают между нами стену. Он дал мне своё имя, а я взял и швырнул его ему обратно, и то, как он на меня смотрит — не успевая спрятать резкий отпрянувший жест, — больно колет.       Рот остаётся приоткрытым.       Это не мы.       Это не мы.       Это не—       — Вы подавали такие надежды, мистер Уолш. Это было на вас потрачено зря.       Только теперь это говорит мой отец. Отец стоит, нависнув надо мной и Ороком. Отец уходит, пока я умоляю, умоляю прекратить.       Я не могу дышать, и впервые в жизни я не злюсь.       Ну, не только злюсь.       Я опустошён.       Тио показывает на нашу половину поля, и смирение вычерпывает его черты.             — Состязание… Компоненты спрятаны по всей нашей стороне арены. Нужно собрать, что сможем, чтобы колдовать всё, что, по нашему мнению, понадобится. Первая команда, которая одолеет плюющийся слизневый куб, побеждает.       У меня дёргается голова.       — Ч—что?       Уголок его губ трогает улыбка.       — Ты правда не слушал. Плюющийся слизневый куб. По одному на каждой стороне, на центральной платформе, и выигрывает та команда, что сумеет его связать или одолеть.       Никогда не думал, что буду так благодарен странной твари. Буря во мне сбита с курса, и я с силой провожу рукой по волосам.       — Плюющийся слизневый куб. Какого чёрта.       Тио уходит вглубь нашей стороны арены и занимает позицию за невысокой стеной из фиолетового кирпича. Я следую и приседаю рядом; толпа нас видит, но центральную платформу нам загораживает стена.       — Постой. — Голова снова дёргается. — Разве слизневые кубы обычно не кислотные?       Раздаётся сигнал.       Мы с Тио одновременно вытягиваемся, заглядывая поверх стены, и по платформе Мантикоры опускается рябь арканной синей энергии.       Появляется увесистый квадрат десять на десять из мутной пурпурной желеподобной массы.       — Участники! — гремит над ареной голос. — Начали!       — Мы — аспиранты, — говорю я ровно. — Аспиранты.       Тио усмехается:       — Тогда будет легко.       Куб издаёт по-настоящему омерзительный чавкающий звук, разворачивая одну грань параллельно нашей стене. Похоже, реагирует на звук: едва мы замолкаем, как из него выстреливает комок пурпурной жижи и шлёпается в нашу стену. Мы пригибаемся, когда куски жижи брызжут вверх; несколько сгустков скатываются мне на голые руки. Не жжётся, слава богам; значит, куб не кислотный. Просто плюющийся.       — Вижу ящик с компонентами, — Тио показывает на «лестницу в никуда» рядом с кубом. И правда, на самой верхней ступени зыбко балансирует маленький деревянный ящик. Теперь, когда он указал, я замечаю и другие по нашей стороне — не меньше полудюжины. На боках ящиков нарисованы символы, обозначающие содержимое: фосфор, железо, стекло, серебро, самоцветы, травы и прочее.       — Что думаешь? — спрашиваю я, уклоняясь от очередной желейной плюхи.       Тио на миг умолкает, всматриваясь в меня, и я думаю, он продолжит давить, но он говорит:       — Я могу телепортировать его прочь. Обычное заклинание Призыва. Понадобятся мел, алмаз, медная проволока и железо. Два из этих ящиков я вижу отсюда.       — Ни за что. Я не сброшу эту штуку на какого-нибудь ничего не подозревающего человека. Я могу заключить её в Сферу Сил. Не менее обычное заклинание Эвокации. Мел, железо, стекло, серебряный диск и рубин.       Он криво улыбается:       — Это на один компонент больше, значит, потеряем время.       — Зато твоё заклинание сбросит этот куб на случайного человека. Нет.       — Я бы не делал его случайным. Я скину его на наших соперников. — Он кивает на главную разделительную стену, за которой Томпсон и Нарбет возятся со своим кубом, но их прогресса нам не видно.       Злорадная ухмылка расползается по лицу Тио, и я не удерживаюсь — улыбаюсь в ответ. Боги, как же это хорошо.       И, похоже, это чертовски удивляет Тио: он тянется ко мне, и его улыбка меняется — с демонической на пристальную—       Только он выпрямляется. Поднимается над стеной. Следующий кусок куба слизи попадает ему в лицо.       Он валится от удара, но тут же подскакивает на колени и соскребает жижу с лица.       — Блядь… — выдыхает он, втягивает воздух и снова: — Бляяя… эта дрянь ледяная.       Фиолетовая слизь спутала ему волосы, пригладила к щеке и каплями стекает по плечу, по груди.       Меня скручивает смех. Я не могу удержаться; захлёбываюсь, пока Тио вытирает фиолетовую жижу из глаз, а раздражение у него на лице тает в улыбке.       — Смеёшься, Уолш? Подожди, скоро будет твоя очередь.       — О, я не планирую ловить удары.       — Хм. — Тио сгребает ещё один кусок с плеча и шлёпает его мне на джинсы. — Проверим твою уверенность. Я беру левую сторону, ты правую. Ящики с мелом и алмазом — у меня, с железом и медной проволокой — у тебя. Кто первым вернётся, не попав под плевок куба, — получает минет.       У меня отвисает челюсть, кровь приливает к лицу.       Он оскаливается, зная, что отвлёк меня ещё сильнее, и мне до чёрта хочется его поцеловать.       — Поехали! — Тио срывается с места, выскакивает из-за стены и перекатом уходит за ближайшее укрытие — деревянную дверь.       Я выглядываю поверх стены, отмечаю, как куб клюёт и булькает в сторону Тио — по крайней мере, остаётся на платформе, — и не даю себе ни секунды сомнений. Рванул из-за стены, проскальзываю под секционным распахнутым окном, потом копирую перекат Тио за валун.       О, вот и ящик с компонентами. На этом — символ трав. Пусть нам это сейчас не нужно, я всё равно забираю.       Три подряд сгустка жижи вылетают из куба: бьют в окно, за которое я нырнул, в стену и куда-то на стороне Тио.       На «лестнице в никуда» наверху стоит ящик с железом, а нижняя ступень — всего в двух ярдах от этого валуна. Прижимая травяной ящик к животу, я полуприседом ковыляю-бегу к лестнице. Ближайшую к кубу сторону хоть прикрывает стенка, и я успеваю взлететь на первую ступеньку, прежде чем куб выплёвывает в меня очередной кусок себя. Он шлёпается о бок лестницы, окатывая мои ботинки жижей.       Я это за попадание не считаю.       Грохочу вверх по ступеням, держась стенки, потому что с другой стороны — голый обрыв на поле. Разве мы не должны были подписать отказ от ответственности?       Верхняя ступень висит прямо над платформой куба. Я замираю, наблюдая, как куб пуляет очередями по арене, попадая куда придётся. Тио напротив меня — крадётся по чему-то вроде первого этажа заброшенного дома, прижимая к себе не меньше трёх ящиков. Он тоже хватает всё, что видит.       Куб плюёт в него, и я бросаюсь на верхнюю ступень, срываю ящик с железом и швыряюсь назад, в тот момент, когда куб булькает и стреляет в меня. Сгусток попадает в ступень и расплёскивается мне в волосы, но худшего я избегаю, неуклюже скатившись корпусом на пол лестницы вниз.       Толпа шумит — то ли ликует, то ли ахает; не разобрать.       Сердце и так грохает от беготни и пригибаний, а теперь болезненно ёкает, пока я ловлю дыхание у стены лестницы. Тревога всё ещё покалывает кожу, хочется расцарапать предплечья.       Мне нужна медная проволока. Тио сказал, она на моей стороне. Вперёд.       Сосредоточься на этом.       Окидываю взглядом поле сверху. Вокруг лестницы разбросаны ещё валуны, стены, бетонная сфера — ага, вот. Рядом со сферой вклинился ящик, на нём символ меди.       Движение краем глаза — это Тио, он почти добрался до нашей стены.       Я ругаюсь, но прижимаю ящики и с грохотом добегаю оставшиеся ступени, чтобы рвануть к сфере. На полпути в меня врезается по-настоящему ледяной плевок, и меня заносит на колени — я взвываю. Дрожа, соскребаю жижу и ползу по-пластунски к сфере, хватаю медный ящик и уношу ноги назад к главной стене, к чёрту осторожность.       Тио уже там. А это значит, что у него место в первом ряду, чтобы увидеть, как комок куба шлёпается мне в спину.       Я сиплю, но добираюсь до укрытия рядом с ним — а на лице у него та самая до безобразия самодовольная, до безумия довольная ухмылка, которую я ненавижу. Раньше ненавидел. Хотя не уверен, что вообще ненавидел.       — Я выиграл, — говорит он.       Моя ответная улыбка лишь слегка усталая, пока я вываливаю охапку ящиков между нами — в кучу, которую он уже настрогал.       — Ну, мне нравится, как ты срываешься у меня во рту. Кто тут настоящий победитель?       Щёки у него и без того красные от напряжения, но он прикусывает одно из своих колец в губе, и мне не хочется быть здесь. Не хочется участвовать в этом состязании или тратить силы, чтобы не думать о слишком многом. Я хочу оказаться на заднем сиденье машины Тио или у себя на кухне — нет, я хочу в кровать, потому что у нас её не было со той самой первой ночи, после клуба. Я хочу кровать и запертую дверь, и хочу, чтобы он был голый, раскинутый для меня.       Это становится ярким светом в моём тоннеле, единственным, что я вижу: выбраться отсюда.       Я роюсь в ящиках.       — Алмаз, медная проволока, железо?       Тио делает то же.       — Ага. Я ещё взял мел и серу — мел пригодится. Если смогу начертить круг телепортации, получится точнее задать координаты назначения. Ты… Себастьян?       Ящики деревянные. Без застёжек. Крышка просто поднимается. Я открываю тот, что с железом.       Он пуст.       В ящике с медной проволокой компонент на месте. Проверяю травяной — он полон фиалок с разными травами. Но ящик с железом.       Я уставляюсь на него. Переворачиваю, проверяю петли — тоже дерево — даже дно. Он пуст.       Железа нет.       Спина каменеет мышца за мышцей. Паника поднимается по позвоночнику приливом — руки так трясёт, что я роняю пустой ящик, и он грохочет о остальные. Тио хватается за моё предплечье.       — Ладно, Себастьян, что происходит?       — Железо, — слышу свой голос. — Железа нет.       — Да плевать на железо. Посмотри на меня.       Я не могу.       Разожми кулаки. Заземлись. Вернись в тело.       Я поднимаю взгляд и вижу Тио. А потом закрываю глаза — и вижу тот шрам на плече Орока.       — Это всё, на что ты способен?       Орок кричит. Он кричит, и кровь повсюду—       Но на этот раз это не Орок. Это Тио. И это голос моего отца гулко несётся по комнате, говоря, что выхода один — только этот.       Я глухо дышу, ноздри раздуваются, пальцы вцепляются в траву; земля и камешки впиваются под ногтями. Я снова открываю глаза — и всё заливается красным.       К чёрту это состязание. К чёрту правила.       Им нужно, чтобы мы одолели этот чёртов куб? Я его одолею. Я сотру его к чёртовой матери, и будет плевать, что нет железа, будет плевать, чего они от меня хотят; как использовать мою силу — решаю я.       Я хватаю ящик с серой, который принёс Тио. Этого хватит для нескольких огненных атакующих заклинаний.       — Себастьян! — Тио хватает меня за руку, я пытаюсь дёрнуться, но он держит крепко; ещё недавно я хотел, чтобы он оставил мне синяк — теперь он это и делает.       — Стоп, — говорит он, лицо наполовину между яростью и сосредоточенностью, будто ему тоже хочется сорваться в бой рядом со мной, но он остаётся здесь и сейчас, потому что—       Потому что меня здесь нет.       — Стоп, — повторяет он и крепко сжимает мне затылок. — Не хочешь сказать, что не так? Ладно. Хочешь злиться? Это тоже ладно. Но используй эту злость, Себастьян. Я мог когда-то считать тебя инфантильной занозой, но это не так, и я знаю, что ты достаточно умён, чтобы не наделать глупостей сейчас.       Нет. Не умён.       Я тот пацан, который творил глупости, потому что не справлялся ни с чем, что происходило.       Я тот, кто не думает и всё портит, и меня никто не воспринимает всерьёз, никто никогда не воспринимал; так что я и стал этим, стал настолько, что забыл, как быть кем-то другим.       Но… я не только такой. Уже нет. Я не был этим парнем неделями. Может, месяцами.       Пальцы разжимаются. Ящик с серой падает между мной и Тио.       Я всё ещё тяжело дышу, плечи ходят ходуном, но злость раздвигается, как шторы на окне, и вот — там снова рассвет, тот, что поднимался, тот, который я не всегда вижу. Но сейчас я его чувствую: он тёплый, ясный, безопасный.       Тио видит, как я возвращаюсь.       — Итак, железа нет. Как мы это исправим?       Он спрашивает прямо, давая моему мозгу задачу попроще.       Нам нужно железо для заклинания. Как его добыть?       Тело сводит, но я трясу головой, снова и снова: нет, нет. Другой способ. Он не про это. Должен быть другой способ. Какие ещё у нас компоненты?       Травы. Травы—       — Я могу призвать Ника, — бормочу я, губы дрожат. — Я могу… могу велеть ему… — Я поднимаю взгляд на Тио — вспышка ясности. — Мы можем использовать любые компоненты на поле? Не только на нашей стороне?       Медленная улыбка расползается по его губам.       — Знаешь, они этого не уточнили.       — Значит, можно всё?       Он пожимает плечами.       — Я могу послать Ника украсть железо вон там. — Я киваю на разделительную стену, за которой Нарбет и Томпсон колдуют над своим кубом.       Улыбка Тио распахивается вширь.       — Вперёд, детка.       Я подхватываю ящик с травами, а он начинает рисовать круг на нашей стене. Куб всё ещё плюётся в нас, но большую часть попадает в саму стену или в клоки травы по сторонам.Лицо Тио сгибается от сосредоточенности, он чертит руны Призыва.       — Поужинай со мной.       Он замирает. Косится через плечо:— Что?       — Поуж… — меня дёргает. — Поужинай со мной. Свидание.       Боги, меня вывернули наизнанку. Это утро только и делало, что сдирало с меня слой за слоем, пока не осталась одна жалкая нужда, и я знаю — это написано у меня на лице.       Тио опускает руку, мел зажат между пальцами. Я видел, как он улыбается, бесчисленное количество раз. Столько оттенков этой улыбки, что я мог бы написать диссертацию о десятках способов, которыми двигаются губы Элетиора Тураэля.       Но эта? Эта затмевает все. Это радость и облегчение, экстаз и негромкое, яркое наконец-то.       — Сегодня вечером, — говорит он сквозь эту улыбку. — Заберу тебя в семь.       Я уже киваю, но—       — Постой, это я тебя позвал. Разве не мне планировать?       Уверенность искрится у него в глазах.       — Да ни хрена. Я точно знаю, что хочу с тобой сделать. Что сделать тебе. Дашь?       Я должен бы поспорить. Ну, знаешь, с ходу задать тон, что я не полная тряпка, когда он включается весь… он.       Но я киваю, почти уверен, что вокруг моих глаз кружат эмодзи-сердечки.       — Ладно.       Он светится.       — Хорошо.       — Хорошо— ой нет, боги, только не опять.       Он смеётся. И подталкивает ящик с травами у меня в руках:       — Зови Ника, выиграем эту штуку и свалим отсюда.       Но я не двигаюсь. Пока нет.       — Я расскажу тебе, — говорю я. — Хочу рассказать.       Всё. Всё целиком.       И меня снова прошибает, насколько сильно я это имею в виду, как легко даётся это обещание. Я должен был бы уточнить, что именно хочу рассказать, — но лицо Тио смягчается. Эта улыбка маленькая, но всепоглощающая.       — Всё, что захочешь, Себастьян, — шепчет он. — Можешь рассказать всё, что захочешь.       Я призываю Ника. И вскоре моя невидимая лиса-фамильяр шлёпает кусок железа мне на ладонь. Ящики не запираются. Я мог уронить железо в любой момент моего безумного забега по полю.       Неважно.       Тио пойдёт со мной на свидание.       Он завершает заклинание телепортации. Наш куб исчезает, и спустя паузу с той стороны стены раздаётся громкий, мокрый шлепок, за которым следуют возмущённые крики. Толпа взрывается — рёв коконом укутывает нас, пока Тио оборачивается ко мне.       — Похоже, мы выиграли, — улыбается он, запыхавшись.       Я отвечаю той же улыбкой. Чувствую её всем телом.       — Мы выиграли?       — Ага.       — Почти уверен, что я — да.

      ОБЩЕКАМПУСНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О БЕЗОПАСНОСТИ: пропавший детёныш василиска с мероприятия по усыновлению питомцев Кочевого Ордена Зачарованного Зверя благополучно найден, со всех пострадавших снято окаменение.

      После её дерзких подвигов, в ходе которых, как нам сообщили, она помогла вернуть украденный кошелёк и предотвратила пожар на втором этаже корпуса Травологии, детёныш василиска более не доступен для усыновления и вместо этого будет обучен как василиск-поводырь для людей с нарушением зрения.

      Приятных весенних каникул!