The Entanglement of Rival Wizards

      Итак. Тио при деньгах.       Я это знал, но одно дело — «у тебя машина и водитель», и совсем другое — «у тебя пентхаус с личным лифтом, который выходит прямо В ГОСТИНУЮ».       Я стою посреди этой самой гостиной, с отвисшей челюстью и даже не пытаюсь это скрыть. Окна в пол показывают, как ночной Филли укладывается спать; огни города мерцают вместо звёзд, которых нам не видно. Стены белые — вроде бы должно быть стерильно и холодно, но мебель — чёрная кожа и зеркальный хром — отчего общий эффект гладкий и… да, всё равно холодный. Даже при работающем камине, где огонь потрескивает и греет.       Дело не в мебели; здесь слишком чисто. Нет ни следа того творческого бардака, что преследует рабочее место Тио в лаборатории. Так что хотя я знаю, что он тут живёт, слышал, как швейцар приветствовал его по имени, видел, как он вставляет ключ в лифт, — это не чувствуется его домом. Это как отель.       Гостиная перетекает в кухню с огромным островом, чёрный мрамор которого прорезан коричневыми прожилками. На краю стоят накрытые блюда, но воздух уже пахнет чесноком и резкими томатами. За кожаным диваном тянется стол, на нём накрыто на двоих, бутылка вина и ваза с розами.       Он купил мне цветы.       Почему-то именно розы лишают меня дара речи, и меня слегка бесит, как щиплет глаза.       Тио бросает ключи в миску у лифта и проводит ладонью по волосам.       — Ну. Эм. Хочешь экскурсию?       Я осознаю, что молчу уже с минуту, застыв на месте. Притворяюсь, будто поправляю очки, а сам стираю влагу с глаз.       — Нужен билет?       Губы Тио кривятся.       — Уверен, экскурсовод вас втиснет.       — Не знаю. В таком-то месте?       Я делаю круг и замечаю у камина статую. Металлическая, форма… лошадь? Нет. Дракон? Без понятия. Но она выше меня и выглядит так, будто ей место в музее современного искусства, а не в чьей-то гостиной.       — Святые боги, Тио. Это—       — Многовато. — Он снова тянет себя за волосы. — Знаю. Это семейное. Я живу здесь на время учёбы.       — А. — Ещё один медленный круг. О, там люстра. Почему бы и нет? Размером с мою кровать. Я присвистываю. — Чёрт. Теперь понятно. Почему ты им подыгрываешь.       Я зажмуриваюсь, скривившись.       — Прости. — Поворачиваюсь к нему, но лицо у него неразборчивое. — Я не это имел в виду — я знаю, ты делаешь это не из-за плюшек.       Он улыбается, морщась:       — Знаю.       Я смотрю на время в телефоне.       — Три минуты свидания — и я убил настроение. Личный рекорд.       На этот раз Тио улыбается по-настоящему и тянется ко мне. Я закрываю расстояние, и в животе у меня вспухает грибовидное облако.       Он вздыхает так, будто тоже это чувствует. Будто моё рядом — это успокаивает.       — Мне нравится, что ты меня на этом ловишь, — говорит он нашим сцепленным рукам. — Это держит фокус на важном. Вырваться из-под их каблука. Суметь самому поддерживать маму. Я… — он колеблется. — Я начал прикидывать, с кем надо связаться. После выпуска.       Его пауза тяжёлая, и я глажу тыльную сторону его ладони, наблюдая, как по руке бегут мурашки.       Тио поднимает взгляд к сводчатому потолку.       — Понимаю, что пора запускать планы, но не хочу рисковать, чтобы новости утекли к семье. В тот момент, как я сделаю шаг, как официально выйду на кого-то из их конкурентов…       — Это звонок, который уже не отменишь. Понимаю.       Он напряжён; рассказ не снимает стресс, а будто только усугубляет его, напоминая о надвигающихся обязательствах.       — Что бы ты делал? — спрашиваю я, мягко убирая с его лица выбившуюся прядь. — Я имею в виду, что ты хочешь делать. Если бы мог. Какая у тебя работа мечты?       Тио смотрит на меня с такой растерянностью, что сердце сжимается.       — Что сделает тебя счастливым? — пробую ещё раз. Вопрос — как лом, а то, как Тио прикусывает внутреннюю сторону щеки, — запертый сундук.       — Себастьян…       — Я к тому, что, может, можно вплести сюда то, что ты сам хочешь делать. Не обязательно либо самопожертвование, либо никак.       Тио разворачивает наши руки, переплетает пальцы и прижимает этот узел к груди. Лицо закрывается, будто лимит на откровенность на сегодня исчерпан, и обычно я бы отступил. Сменил бы тему на безопасную. Но сегодня иначе. Я хочу знать. Хочу знать всё.       Я не отвожу от него глаз, жадный, и он, тихо вздохнув, смотрит в сторону.       — Мне всегда нравилось помогать людям, — шепчет он. — Особенно медсёстрам, которые ухаживали за моей мамой, — они все были чудесные. Было бы здорово, думаю. По-настоящему помогать кому-то.       Я улыбаюсь.       Этого хочу и я. Вот почему я делаю всё, чтобы удержать предстоящую работу в Фонде Clawstar. Заменить плохое в своей жизни активным хорошим.       Понятия не имею, есть ли место чему-то похожему среди конкурентов, к которым он собирается тянуться, но его тон, его осанка, нежная жажда в глазах—       Я сжимаю его пальцы:       — Не бросай это. Если ты этого хочешь. Уверен, твоя мама тоже этого хочет для тебя. Чтобы ты был счастлив.       Глаза Тио увлажняются, бегают по моему лицу. Взад-вперёд, взад-вперёд.       Он молчит так долго, что я понимаю: перегнул палку.       Чёрт. Я что, давлю на него чувством вины? Я не это имел в виду—       Он впивается в мои губы.       Поцелуй — яростный. Я не пытаюсь перехватить контроль, просто отдаюсь ему с беспомощным стоном, пока его язык вторгается мне в рот.       — Спасибо, — говорит он, когда даёт мне вдохнуть. — У меня не было… — он сглатывает, шорох слышен отчётливо. — У меня не было многих… чёрт, Себастьян. — Он оставляет поцелуи, как хлебные крошки, которые подберёт позже, спускаясь по моей шее. — Как я тебя нашёл?       Слова будто набиваются татуировкой прямо там, где его губы — у изгиба плеча и шеи. Мир становится невесомым, внимание сужается до чистого ощущения, и это ощущение — распахивание.       Он тянется к моему ремню, но я, к счастью ещё в себе, сжимаю пальцы на его запястьях.       — Ужин. Ты приготовил мне ужин.       — Мгм.       — И купил мне цветы.       Я чувствую его улыбку. Чувствую, как растягиваются губы по моей коже. Меня знобит.       — Да.       — Я хочу есть этот ужин, который ты приготовил, рядом с теми цветами, которые ты купил.       Укус в шею — такой, что у меня подкашиваются колени, его рука обхватывает меня за поясницу и приковывает к себе. Он твёрдый, и я тоже, и если я трусь о него раз, другой — ну это не моя вина, верно, когда он так задыхается у меня у уха?       — Ужин, — рычит он хрипло.       Он отступает, приглаживает рубашку и выдыхает длинно. Я, наверное, выгляжу столь же растрёпанным, касаясь припухших от поцелуев губ.       На его лице крупно написано раздражённое бессилие.       — Садись. — Он указывает на стол.       — Рявкаешь приказами. Какой рыцарь.       Он опускает подбородок. По спине бегут мурашки, искрясь у основания шеи. Предупреждение, инстинкт; боги, как же это теперь восхитительно.       — Сядь за стол, Себастьян, — говорит он. — Или я трахну тебя через спинку дивана, и до еды мы так и не доберёмся.       Дыхание перехватывает. Не просто перехватывает — его полностью выбирают, оно исчезает над поверхностью, а я остаюсь внизу, в прохладной тьме и полной тишине.       Я надеялся, что этим сегодня и закончится. Мы ещё не заходили так далеко — не как секс-друзья, — но сейчас? Я не знал, будет ли это «на столе».       Похоже, это — на спинке дивана.       И, надеюсь, в его кровати.       Возможно, в душе.       Чёрт.       Я сажусь на место, которое он указал — то, что ближе всего к цветам во главе стола, — и наблюдаю за ним через остров, пока он разогревает еду лёгким заклинанием подогрева. Киваю на бутылку вина, он отвечает кивком, и я наливаю нам по бокалу, одновременно замечая у дальней стены… телевизор?       Это не телевизор. Это террариум. Рептилий? С камнями и корягами, лампой, мисками для еды и воды.       И на коряге, свернувшись плотным овальчиком, лежит розовая змея.       — Эм. Тио?       Керамика звякает, он приподнимает крышку:       — Ага?       — Твой фамильяр. Кто он у тебя ещё раз?       Его взгляд скользит к террариуму, и он улыбается:       — А. Это Пэрис.       Я ещё минуту жду, пока он раскладывает еду, — объяснения не следует.       — У тебя магическое существо, — говорю я. — Которое живёт в террариуме. Как питомец.       Он наливает что-то из жаропрочной формы:       — Ты прекрасно знаешь, что он в любой момент может вернуться на План Фамильяров.       — А если он тебе понадобится для заклинаний?       — Призывать его отсюда то же самое, что с другого плана. — Он пожимает плечом. — Ему тут хорошо.       Я фыркаю в бокал:       — И это ты меня подкалывал за то, что я позволяю Нику быть невидимым. Ты подкаблучник у своего фамильяра ничуть не меньше, чем я у своего.       Тио обходит остров и ставит на стол две тарелки, себе и мне, потом садится рядом.       Я склоняюсь над тарелкой и вдыхаю солёно-пряное блаженство:       — Что это?       Тио изящно раскладывает салфетку на коленях. Тем временем я уже хватаю вилку, как тот неотёсанный разгильдяй, который почему-то ему нравится.       — Ротини с курицей-гриль и сливочным соусом из вяленых томатов и пармезана, — отмахивается он, и я зависаю, глядя на него сухо и многозначительно.       — А? И всё? Постарайся звучать менее впечатлённым собой. Будто вяленые томаты — не какие-то изыски уровня Топ Шей.       Тио сияет, щеки розовеют; мне хочется поцеловать их. Но сиренный зов — сиренный аромат? сиренно-ароматная песня? — пасты орёт на меня. Я загребаю первую вилку.       И стону.       Боги, как я стону.       Кислинка и сливочность и сыр, солёное и сладкое, и бляяя…       — Святые боги, — бормочу я с набитым ртом. — Где ты этому научил… как ты…       Его улыбка может запитать весь город.       — Нравится?       — Ты умеешь готовить. — Я отправляю в рот ещё одну вилку. — О боги. Если вдруг был вопрос, даю ли я на первом свидании, можешь не переживать. Даю. Уже решил.       Он смеётся, свет люстры ловится в его глазах, и он выглядит чертовски счастливым. Я тоже чертовски счастлив, когда наши взгляды встречаются над столом. Миг тянется, искажается, растягивается, пока громада его квартиры не уходит во тьму; освещено только его лицо — светом, который излучаем мы сами. Наша собственная реальность.       Я накалываю кусочек курицы, но лишь вожу им по соусу.       Мне хотелось, чтобы это всплыло само собой в разговоре. Подождать и позволить случиться. Я никому этого ещё не рассказывал с тех пор, как прошёл через это, так что ожидал, что меня утащит сопротивление, захочется отложить — но…       Но я хочу ему рассказать. Хочу, чтобы он знал. Это даётся легко.       С ним всё давалось легко.       И это страшно — до дрожи в костях.       Тио хмурится, когда я не продолжаю есть.       — Мы с Ороком вместе были в лагере Меретел, — выпаливаю я. — Так что многое из того… что я расскажу, — это моя история, но и его тоже.       Тио откладывает вилку, ставит локти на стол и тянется ко мне, сразу весь внимание.       Надо было подождать, пока поедим.       Но он берёт меня за руку, играет моими пальцами и молчит, оставляя мяч целиком на моей стороне.       Единственная причина, по которой я не царапаю предплечья, — это то, как крепко он держит меня за руку.       Я шумно выдыхаю, глядя на розы. Тёмные, густо-бордовые.— Мы поехали туда летом после первого года старшей школы. Для нас обоих это был повод для гордости: моя семья вся при армии, его — вся в Церковь Урзота Шитоносного. Мы собирались отработать четыре лета в их тренировочной программе, потом выпуститься и уйти в Арканные Силы. Выполнить ожидания обеих семей.       Тио знает, какой это груз. Объяснять не нужно.       Колено подёргивается.— Мы приехали, и там есть обязательный тест. Экзамен на распределение. По навыкам тебя определяют на один из пяти уровней. Это—— Пять уровней? — пальцы Тио пульсируют на моих. — Я слышал только о четырёх. Губы у меня тянет вверх, но это не улыбка. Интересно, чувствует ли он, как сердце у меня срывается в галоп, как пульс бухает в подушечках пальцев.       — Это то, что сказал мой отец. — Имитирую его низкий голос: — Себастьян, Уолши ходят в лагерь Меретел поколениями. Мы бы знали, если бы существовал какой-то тайный пятый уровень, на который ты якобы попал. Не выдумывай.       Тио склоняет голову.       — Лагерь не информировал твоих родителей о твоих успехах? Ты же был несовершеннолетним. Им разве не нужно получать согласие на такие вещи?       — В лагере Меретел я был не несовершеннолетним. Я был солдатом. Родители подписали те же отказы от ответственности, что и остальные. И в этих бумагах — тонна юридической мути про защиту «собственных» тренировочных программ лагеря Меретел, бла-бла-бла; по сути ты отказываешься от права знать, что они делают с твоим ребёнком.       — Как… — Тио колеблется. — Как люди вообще на это соглашаются?       Я откидываюсь на спинку, плечами ударяясь о стул. Тио не выпускает мою руку; придвигается к самому краю сиденья, лишь бы не терять контакта.       — Те, кто выпускается из лагеря Меретел, становятся одними из сильнейших магов в мире. Ну и что, что к концу лета они возвращаются со шрамами и историями об издевательствах и пренебрежении? Всё во имя закалки. Так делают солдат. Даже в четырнадцать.       Голос у меня становится слишком громким, колено дёргается, стол позвякивает.       — Себастьян. Тебе не обязательно—       — Обязательно. — Я ловлю его взгляд. — Очень даже обязательно.       Он изучает меня — мои широко раскрытые глаза, дрожь натянутых мышц.       Я провожу ладонью по лицу, уговаривая слова вырваться с наименьшей болью.       — Вся моя семья выпускалась из лагеря Меретел. Ну, не мама, но братья и сёстры, отец; по его линии. Никто из них не поверил, когда я сказал, что нас с Ороком отобрали в элитный уровень подготовки. Я к тому же был… ну, собой: щуплее, чем сейчас. С заклинаниями у меня всегда было хорошо, а вот физуха? Ни в какие ворота. С какого перепугу меня-то выбирать?       Горло сжимается. Я прочищаю его и пробую снова.       — Нас в том пятом уровне было десять. Лагерь высадил нас посреди Аппалачей без припасов. Сказали, что у нас два дня, чтобы добраться обратно, иначе на неделю лишат талонов на питание. Регулярно лишали еды и воды — якобы чтобы натренировать нас не нуждаться в них. И сна тоже: нас будили каждый час двое суток подряд, день передышки — и по новой. Нас учили боевым стилям — рукопашке и оружию, — но защита? Мягкие тренировочные мечи? Нет. Пошла кровь — прощай, талоны. Это, впрочем, было недалеко от того, что проходили обычные уровни: выживание в дикой местности, бой. Просто не так… жестоко, как у нас на пятом. Я рассказывал родителям, что с нами творили, а отец говорил, что я преувеличиваю.       Тио смотрит на меня — я это чувствую. Но взгляд мой уже не здесь; держит меня на земле только его рука.       — С самого начала нас с Ороком поставили в пару. Все были разбиты по парам. Любое задание — либо делаем вместе, либо провал и минус талоны на еду, на воду, на сон — да, после второго лета у нас были и такие. Они контролировали каждую минуту нашей жизни, якобы оттачивая навыки. Но эти испытания, то, чему нас учили и что заставляли делать, — было про то, как далеко можно дожать магию. Насколько можно растянуть пределы заклинаний — над стихиями, над ситуациями. Над нами самими. Единственная причина, по которой я вытянул то время, — Орок. Он был рядом, проходил через это вместе со мной. Лёгкие содрогаются, больно. Он заставлял меня чувствовать, что я не сошёл с ума. То, о чём я говорил отцу, действительно происходило, и я не врал. Это было реально.       Я вскакиваю и начинаю наматывать шаги узкой полосой за стулом, прежде чем понимаю, что для этого пришлось выпустить руку Тио, но я уже в движении.       Последнее лето. Пальцы пробираются к предплечьям под рукавами, я царапаю кожу. Боль вспыхивает — и центрирует. Мы знали, что будет плохо. Предыдущие лета нас орали до хрипоты, обливали ледяной водой, били за жалобы, бросали почти умирать где ни попадя, морили голодом и сводили с ума лишением сна — и всё это параллельно с такими штуками в магии, после которых нас выжимало досуха и эмоционально, и физически, — но мы знали: этим летом будет хуже. Мы с Ороком пообещали следить друг за другом. Но всё равно… боги. Я подпихиваю очки повыше на переносице. Зрение не проясняется. Мы всё равно хотели, чтобы семьи нами гордились, понимаешь? Его — давили доктриной силы; мои — нетерпеливо ждали, когда последний Уолш докажет, что он не хнычущая мелкая сука. Слова моего брата, не мои.       Тио стоит. Не знаю, когда он встал. Руки свободно висят по бокам, и он поворачивает голову, провожая меня взглядом по своей столовой.       — Где-то в первые недели, — говорю я в пол, шагаю, разворачиваюсь, шагаю, разворачиваюсь, — остальные пары пятиклассников… солдат… исчезли. Я не знаю, что с ними стало. Сошли ли они с дистанции или… но остались только мы с Ороком. В этой мифической программе пятого уровня. Инструкторы сосредоточили на нас всё внимание. Говорили, что мы — будущее магии, и ещё кучу всякой чепухи, пока они давили и давили, а мы подчинялись, потому что… потому что мы были детьми, напуганными детьми, и нам всё равно никто никогда не верил.       Я замираю. Перестаёт двигаться и рука, царапавшая предплечья: больно, будто всё в синяках.       — Наш финальный тест, — шепчу я, — был перед выпуском. Перед тем, как окупится весь их труд — труд инструкторов. Мы были экспериментом; вот почему никто никогда не слышал о пятом уровне. Его и не было. Мы — первые. Проверка элитного типа подготовки, когда магов спаривают для удалённых, рискованных миссий. Программа была о том, чтобы тестировать пределы магии и ковать между нами связь. Что ж, мы с Ороком действительно связались. Мы думали, что справимся с чем угодно, что они нам подкинут напоследок, и потом всё кончится, всё кончится.       Я прижимаю ладонь ко лбу и делаю пару глубоких, ровных вдохов. Вытолкни это. Вытолкни слова.       Вон наружу, вон наружу, ВОН НАРУЖУ—       — Нас посадили в запечатанную пустую комнату. Связь держали через магию скрайинга. Сказали, что на двери висит охранный контур. Сказали, чтобы мы его сломали. — Я встречаюсь взглядом с Тио. Он не двигался, следит за мной, руки по-прежнему свободны, готовые. Я — нет. — У нас не было никаких компонентов. Нас выдернули из постели посреди ночи. Мы были лишены сна, не ели двое суток. Но нам приказали выбраться из той комнаты. Как сотворить заклинание, когда у тебя нет компонентов?       Я спрашиваю его.       Тио хмурится:       — Никак.       — Неправильно. Чтобы сломать охранный контур, что тебе нужно?       Тио понимает, что я к чему-то его подталкиваю, но пока не видит к чему. И мне ненавистно, что я делаю это с ним. Что будет «до» и «после».       — Мел, чтобы начертить сигилы, и железо из замка, — говорит он.       — Нет, — отрезаю я. — Нет. Чтобы сломать контур, нужно только железо. Что оно именно из замка — семантика. Это не обязательно. Можно принудить заклинание работать и без этого, как с мелом и черчением сигилов; это просто помогает сосредоточиться. Но ни то, ни другое не требуется. Нужно только железо.       Он выглядит потрясённым. И правильно.       — Так магию не делают, — шипит он не на меня, а на саму ситуацию. — Это… есть правила. Принуждать магию использовать компоненты таким образом может повредить магам, которые это делают, или привести к опасному откату заклинаний—       Он обрывается. Я знаю, он думает о своей маме, как её эксперимент дал обратный удар; но магия действительно так опасна. Так нестабильна. И вот уже два случая, когда за «продвижением» магии стоит семья Тураэль — любой ценой.       — Где достать железо, — шепчу я, — если ты заперт в комнате без компонентов? Только ты. И твой напарник. Где достать железо?       С лица у него сходит вся краска.       — Нас годами к этому готовили, — говорю я. — Бросали в пустые места, приказывая сотворить то или иное заклинание, решить задачу тем, что под рукой. Заставляли использовать то, что доступно — в самых предельных, голых условиях. Они называли это «партнёрством уроборос». Потому нас и спарили. У каждого мага есть почти все нужные компоненты — если у него есть доступ к человеку.       Тио оседает обратно на стул:       — Нет. Такая магия незаконна. Крайне незаконна. Даже некроманты не используют человеческие останки в ритуалах.       — Это не человеческие останки. — Слова идут сами, отдельно от меня. — Не если человек жив. Не если он отдаёт это добровольно. Уроборос, симбиоз; змея, поедающая саму себя. Потому нас и заставляли работать над связью — чтобы один из нас оказался готов. Инструкторы всё рационализировали: мол, это не нарушение закона, если это новая форма волшебства. Они вытачивали эксклюзивный тип арканного солдата.       Я больше не мечусь. Мне больше не нужна тупящая боль от царапин на руках. Я обмякаю, глядя на Тио.       — Мы с Ороком отказались делать такое друг с другом, чтобы выбраться из той комнаты. Тогда они начали нагнетать внутрь воду.       — Ваши родители подписали отказы, — сказали нам. — Случайности случаются.       Жалкий. Это было на вас потрачено зря.       Никто другой тоже не выдержал эту программу. Ты позволишь, чтобы это оказалось провалом? Ты можешь изменить правила магии. Ты можешь стать первопроходцем. Первым партнёрством уроборос.       Вы подавали такие надежды, мистер Уолш. Мистер Монро.       Я трогаю плечо. То место, где Орок провёл ногтем по собственной коже, разодрал её.       — Используй это, Себ. Блядь, сделай это! — пока ледяная вода лизала нам бёдра и мы тряслись с головы до ног.       У него кровь шла вяло. Из-за гипотермии, истощения. Мне пришлось её вытягивать — сосредоточиться на железе в его крови и тянуть.       Слёзы капают по щекам. Я вытираю их большим пальцем и вскидываю взгляд на огромную люстру. Огромную люстру, оплаченную Тураэлями, в этой огромной квартире, которая им принадлежит.       — Я нас оттуда вывел, — говорю я Тио. — А пока Орок лежал в лазарете без сознания от потери крови, и инструкторы поздравляли меня с отлично выполненной работой, я сказал им, что с меня хватит. Я не буду выпускаться. Я не стану их элитным магическим питомцем. Им… это очень не понравилось.       Я улыбаюсь, вспоминая их ошарашенные лица: они никак не могли понять, почему я говорю «нет» сейчас, когда всё уже сделано. Почему я не высказывал претензий года назад.       Высказывал. Снова и снова. Им. Отцу.       Боги, я был так уверен, что после первого лета он меня спасёт. Я знал, что он поможет.       Улыбка расползается. Становится слишком широкой. Я сгибаюсь пополам, смеясь над тем, что не смешно.       — И этот чёртов ящик с железом, — сиплю я в пол. — На сегодняшнем состязании. Мы тоже должны были оставить пояса с компонентами. И железо пропало. Железо. Я, наверное, уронил его, но, боги, Тио… Я снова был там, и они заставляли меня сделать это с тобой, и я—       Он сидит, как вкопанный, на своём стуле: глаза распахнуты, лицо смертельно бледное.       Я опускаюсь перед ним на колени, ещё не успев понять зачем. Кладу ладони ему на бёдра и поднимаю взгляд к его лицу.       — Я бросил лагерь Меретел, — говорю я. — Я ушёл и стал позором семьи, и они считают, что я незрелый идиот, который не потянул настоящего мага. Теперь мой отец собирается руководить этим местом—       Тио вздрагивает. Этого я ещё не говорил.       — Он получил должность, он будет следующим директором, и — и часть меня рада этому. У него будет доступ к записям, правда? Он увидит, что они со мной делали. Он поймёт, что я не врал. Что это произошло, что он позволил этому случиться, и это было ужасно.       Тио молчит и не тянется ко мне.       О, боги.       Он… он тоже мне не верит?       Одна мысль об этом тошнотворнее, чем я ожидал. Что он насупится и повторит отцовское: не выдумывай, Себастьян. Тебе настолько нужно внимание? Никто не стал бы так извращать магию, тем более в таком уважаемом месте, как лагерь Меретел.       Я вонзаю пальцы в бёдра Тио.       — Скажи что-нибудь. Скажи… скажи хоть что-то, пожалуйста.       — Кто?       Плечи у меня каменеют.       — Что?       — Кто был в лагере?       Его голос… я не понимаю. Злится? Нет.       Он в ярости.       Краснота поднимается по шее к лицу; глаза убийственные, челюсть сжата.       — Кто из членов моей грёбанной семьи был в той программе? — цедит он. — Кто из них сделал это с тобой?       Рот раскрывается. Звука нет.       Он верит мне. Он не отмахивается. Он не сваливает вину на меня.       Тио хватает мои руки.       — Нет, не надо. Ты сказал достаточно. Я сам выясню. Тебе больше ничего не нужно делать, ладно? Ты—       — Тио—       — Они за это заплатят, Себастьян, — клянётся он. Глаза расширены и безумны от ярости. — За всё, что они сделали. За всё, что делают. Им это с рук не сойдёт. Я заставлю их заплатить.       Этот вечер разорвал старые раны, и я чувствую каждую сразу. Тут — рассечённое, там — порезы, и рваная боль в груди; сердце бьётся и бьёт прямо в неё.       — Нет, — говорю я. — Идти против твоей семьи из-за этого — такой же шаг без возврата, как устроиться к их конкурентам. Ты слишком многим рискуешь.       — Они уже отняли у меня всё. — Он почти кричит. Я вздрагиваю. — Я не потеряю—       — Это не то, что мне нужно от тебя.       Эти слова отдёргивают его. Он медленно приходит в себя — по одному медленному морганию — пока не освобождает ладонь и не кладет её мне на челюсть.       — Чёрт, прости. — Он целует меня в скулу. Замирает, прижав нос к моему. — Прости, детка. Что тебе нужно?       Он верит мне.       И мне этого достаточно.       Я прижимаюсь к его губам, скользя языком в его рот, — это не исцеляет, не стирает того, что я рассказал, какие признания сделал. Это лишь делает их переносимыми.       Так я и живу с тех самых лет. Я не могу стереть травму; я нахожу то, что делает её сносной. Учусь жить вокруг неё.       А целовать Тио? Быть с ним?       Это самый буйный способ жить.       — Отведи меня в постель, — прошу я.       Рядом с нами ужин в основном не тронут, остыл, и я морщусь. Аппетит к чёрту, но… он ведь приготовил для меня.       — То есть, после того как мы доедим—       Тио рывком ставит меня на ноги.       — Подождёт.