The Entanglement of Rival Wizards

      Спальня Тио пахнет им так сильно, что меня швыряет в афродизиачное облако. Оно смягчает острые грани перехода — от ужина к признанию, от признания к желанию.       Я на мгновение оглядываю комнату: серое постельное бельё, тёмно-серые стены, мягкий свет, который Тио приглушает выключателем у двери. Это пространство было бы таким же холодным и безличным, как остальная квартира, если бы не растения, обрастающие края комнаты. Поэтому здесь и пахнет им — не въевшимся одеколоном, а щедрым изобилием растительной жизни: кадочные деревья и цветы. Как у его мамы в пансионате.       Эта комната более жилая: одежда разбросанная по полу, на комоде стопка книг — едва заметный намёк на тот бардак, который Тио разводит по всей нашей лаборатории.       Он останавливается в паре шагов от меня.       — Что тебе нужно? — спрашивает он снова, срываясь на дыхание, но бережно.       Не это. Я морщусь, и он ловит это: на лице вспыхивает растерянность, прежде чем он закрывает глаза.       — Себастьян, — шепчет он. — Не уверен, что смогу дальше держаться отстранённо. Что смогу оставлять ту дистанцию, которая тебе нужна, когда—       — Дело не в этом. — Я сажусь на его кровать. — Я…       Это ложь. Именно в этом дело; мой инстинкт — выставить границу. Особенно после такого, как сейчас: после того, как я добровольно распахнулся, без тени самоиронии.       Если я превращу всё в шутку, сделаю лёгким и несерьёзным — значит, всё в порядке. Это доказательство, что мне не больно, потому что вот, я могу шутить, видишь? Мне не нужна нежность, потому что нежность нужна только сломанным, а я не страдаю.       Но это — больно.       И когда мне кажется, что мы с Тио дошли до дна той боли, которую способны принести друг другу, — нет, ниже есть ещё, подпласт за подпластом уязвимости.       Так глубоко я ещё не опускался. Дороги назад я не найду.       Я тянусь, пальцы дрожат.       — Тио.       Он открывает глаза. Берёт меня за руку, и я подтягиваю его — чтобы он встал между моими разведёнными ногами. Его пальцы на моей щеке ловят слёзы, о которых я уже забыл, — уверенно стирают.       — Позволь позаботиться о тебе, — умоляет он. — Пожалуйста.       Нет, мне это не нужно; нет, я не сломан; нет, со мной всё в порядке.       Челюсть сводит от самосохранения, и я киваю.       Он наклоняется, ладонью подхватывает мою челюсть и дарит поцелуй. Медленные, бархатные мазки его губ — каждый касание почтительно-бережное. Никакого наращивания, никакой спешки; всё остаётся тем же, пока я не сдаюсь этой постоянности. И эта постоянность превращается в свою собственную эволюцию: вдохи сбиваются, мои руки находят плечи Тио и вцепляются.       Ещё, — вопит часть меня. Это, — говорит другая. — Это, навсегда.       Он стягивает с меня свитер и кивает, чтобы я отполз выше на кровати. Я ложусь на подушки, а он, ухватив край футболки, срывает её одним движением — одной рукой, по диагонали, через плечо.       Глаза у меня распахиваются.       — О.       — Что?       — О. Просто «о». Незаурядный выдох звука. О, сегодня пятница. О, пару дней назад шёл дождь. О, горячий парень сделал тот трюк со снятием футболки одной рукой. Пустяки.       Он приближается к кровати хищной походкой. Иначе не назвать. Это именно хищник: глаза темнеют, плечи напрягаются — с этим я знаю, что делать.       Поэтому, когда он насмешливо тянет:       — Просто «горячий парень», да? — он подхватывает мой сменившийся тон. Делает всё лёгким, простым.       Он заползает надо мной, опираясь на руки и колени.       Я кладу пальцы ему на бёдра; даже этот минимум — как ток.       — Нет.       Его брови сходятся.       — Нет?       Я вдавливаю пальцы в его кожу; во рту пересохло, сердце уже на пределе.       — Не просто «горячий парень». Мой—       Всё, что я рассказал ему в столовой, было пугающе.       А это… невыносимо.       Тио берёт одну мою руку. От запястья вверх тянутся сердитые красные царапины; они почти всегда со мной. Он прижимает губы к этим линиям, осыпая поцелуями физическое доказательство моей тревоги.       От давления — и боли, и утешения — горло сжимается.       — Хочешь, я скажу это сам? — шепчет он. — Кто ты для меня?       Я снова качаю головой. Никаких слов. Я всё испорчу — или распахну слишком широко, и меня проглотит.       Тио не говорит «понимаю» и не делает вид, что понял. Он говорит иначе: переводит поцелуи на мой рот — снова мучительно нежные — и быстро вытягивает из меня тихие стоны. Он тоже стонет — и, кажется, теряет контроль над поцелуем; нежность сменяется стуком зубов, языками, углубляющимися пальцами, нашими телами, трущимися друг о друга.       Мне нужно почувствовать его целиком. Этого ещё не было. Внезапно всё, что мы делали, — худший вид «мало»: крохи, которыми меня едва кормили, а под всем этим — голод.       Я расстёгиваю ремень и брюки, стягиваю их вниз. Он сбрасывает обувь, одежда исчезает, мы переваливаемся, и я швыряю его на спину. Сбрасываю остатки своего — и растягиваюсь на нём всем телом.       Кожа к коже — от макушки до пяток — и тепло дрожью накатывает волна за волной; я зависаю над ним, двигая бёдрами, мы оба дышим лихорадочно.       — Хочу тебя, — выдыхает он в эти вдохи. — До чёртиков как хочу.       Говорить я всё ещё не могу. Себе не доверяю. Слишком много слов рвётся наружу, слов, которых я не могу сказать: если раздеться ещё сильнее, вывернусь наизнанку.       Я сползаю ниже, провожу языком по его татуировкам. Я «должен» ему — после состязания ко Дню основания: он первым вернулся к стене с компонентами. Даже без нашей ставки я бы и так истекал слюной.       Я лижу сосок, пока в ямке у горла не начинает пульсировать приглушённый стон. Слежу, как он бьётся, бьётся, и мои бёдра подстраиваются под этот барабан. Его пальцы путаются в моих волосах и сбивают очки; я срываю их и бросаю на тумбочку. Вблизи я и так вижу хорошо, но даже если бы нет — он так властно заполняет остальные чувства, что зрение уходит куда-то далеко.       Я иду дальше, заново намечаю карту его тела — вспоминая её по нашим стремительным минетам и сумбурным, комкающимся столкновениям.       Да, нежность пугает. Она настоящая, несущая.       Но, боги, как это хорошо.       Слишком хорошо — звуки, которые он издаёт от этих медленных, тягучих касаний. Как дёргаются мышцы пресса, когда я скольжу губами к его наметившейся V-линии. Как веки то опускаются, то распахиваются, потому что он хочет смотреть, но не может удержаться на поверхности под этим натиском.       К тому моменту, как я беру его в рот, нас обоих уже трясёт.       — Себастьян, — шипит он, и я отвечаю долгой, тщательной затяжкой, от которой он втягивает воздух. — Себастьян. — Просто моё имя, грязная молитва, пока я провожу языком по щёлочке на кончике.       Он хлопает по тумбочке, дёргает ящик, и баночка со смазкой плюхается на матрас рядом со мной, следом — презерватив.       Я отрываюсь. Смотрю на презерватив, потом на него.       Мы обсуждали результаты анализов в нашу первую ночь, но если он хочет защиту — без проблем. Даже к лучшему: вот, хотя бы одну границу сегодня оставлю.       Он задыхается, но сквозь дымку успевает выговорить:       — Я не был уверен, захочешь ли ты?       Я качаю головой и замолкаю, оставляя ему право выбора.       Он, не колеблясь ни секунды, хватает презерватив и швыряет его по комнате, как фрисби.       Из меня вырывается смешок.       — И без магии тоже, — говорит он. — Только ты. Хочу только тебя.       Боги.       Я ползу обратно, целуя его до одурения — сквозь улыбку. На вкус он как густое красное вино и счастье.       — Ты трахнешь меня, Тураэль? — спрашиваю между поцелуями, и он стонет, наши члены скользят друг о друга всё более лихорадочно.       Щелчок, ругательство; его руки исчезают с моего тела — разбираются со смазкой. Потом он возвращает мой рот к своему, и скользкие пальцы касаются моей задницы. Теперь уже стону я, и когда он кругами проходит кончиком вокруг входа, мои губы с хлопком отлипают от его — размытый звук тонет в подушке рядом с его головой.       — Хорошо? — шепчет он, мягко вводя кончик и выскальзывая обратно.       — Так хорошо. — Прошло уже немало времени, но это он, и больше я ни о чём не думаю.       Тио вводит палец на глубину до костяшки — и выскальзывает. В этот раз скользит двумя, раскрывая меня. Прижимает поцелуи к острому суставу плеча, другой ладонью гладит мне спину, шепчет заверения и обещания:       — Ты такой тугой, детка; тебе будет так хорошо, когда обовьёшься вокруг меня. Я заставлю тебя летать.       Я держусь над ним на руках, но тело виляет и дёргается: каждый протяжный выход его пальцев размыкает провода — и я корочу.       — Тио, — умоляю я, мне уже далеко плевать. — Тио… хватит, я готов.       Я хватаю его член, добавляю смазки и уже начинаю опускаться, когда он сцепляет мою ногу со своей и снова переворачивает нас — он сверху, улыбается как дурак.       — Ни за что. — Он берёт меня за лодыжку и закидывает её себе на плечо. — Я о тебе забочусь, помнишь? Это моя поездка. Пристегнись.       — Присте…? — Я снова смеюсь.       Смеётся и он — смеётся, пока обхватывает свой член кулаком, совмещая кончик с моим входом. Смеётся, пока смех сдаёт позиции протяжному стону; и вот уже не до смешного, но всё равно сладко как-то, сладко и интимно и так жарко, что меня выжигает снизу живота вверх и наружу.       Он прорывается через первый тугой ободок и входит до конца ритмичным толчком. Всё белеет: сознание шуршит статикой от прилива наполненности, давления; дыхание застряло в горле вместе с нуждающимся, суровым бормотанием. Он замирает, давая мне привыкнуть.       Я хватаю его, запускаю руку в длинные волосы, тяну вниз, в фокус:       — Двигайся.       — Да?       — Ебись давай.       Он чмокает меня в губы:       — Ты «пожалуйста» не сказал. — Но дышит он так же рвано, как и я.       Я опять смеюсь; разве бывало когда-нибудь так весело? Боги, сердце у меня трещит — и тут же чем-то заливается между трещинами.       Он двигается — всё ещё глубоко внутри; бёдра творят искусство, он перекатывает таз и попадает в ту точку во мне. Голова сама откидывается, рот открывается беззвучно. Зубы впиваются в шею — уколы лучшей боли доходят до самого уха.       Он снова замирает:       — Скажи «пожалуйста».       — О боги, сволочь.       — Да. Скажи.       Я сцепляю ноги у него на спине, пятками вдавливаясь в позвоночник, и безуспешно извиваюсь; он меня прижал. Ни нытьё, ни тряска — ничего не помогает; чувство наполненности издевается, как корабль там, на горизонте.       Пот льётся, каждый нерв натянут до такой степени, что я боюсь, чем щелчок обернётся.       — Пожалуйста, — сдаюсь я, дёргая его за руки, за шею. — Пожалуйста, Тио, трахни меня. Трахни меня, возьми меня, сломай меня—       Он целует, чтобы я замолчал. Съедает последние смазанные слова.       — О, я тебя сломаю, — шепчет он. — Но ты мой, так что я всегда соберу тебя заново.       Бёдра отстреливают назад — почти целиком — и вбиваются вперёд так грубо, что я выкрикиваю. Он не даёт ни секунды на то, чтобы опереться или приготовиться к следующей волне: она накрывает и накрывает — сейсмические толчки, от которых кожа дрожит землетрясениями, мурашки болезненно зудят.       Я стону его имя, стону, пока оно не становится всхлипом, и я уже тянусь к себе, но он этого не позволит — хватает мою руку, прижимается ртом к уху и рычит:       — Мой, — и не важно, что он отнял у меня возможность тронуть себя — на этом спусковом слове я почти кончаю.       Он выходит без предупреждения и переворачивает меня на живот.       Я поддаюсь: зад кверху, пальцы шарят по верху матраса — и он снова вонзается, каждый жёсткий толчок бьёт точно в простату, межзвёздный свет рваными вспышками играет у меня под веками.       Простыня слетает с угла. Подушка летит на пол. Я мечусь, вцепляюсь в ткань, ищу упор, ищу гравитацию. Каждый толчок запускает меня дальше в орбиту — воздух редеет.       — Тио, — скуля, — Тио, пожалуйста—       Он опять выходит. Я почти кричу и тянусь назад, но он подхватывает меня под корпус и поднимает, пока я не сажусь на его согнутые ноги — и он бьёт снизу, в меня.       Его ладонь на моей шее, прижимает спину к его груди — как тогда, в клубе. Я извиваюсь, будто снова играет музыка, скачу на его члене, раскачиваюсь в ритме наших пульсов.       — Эта задница. — Он утыкается лбом мне в плечо. — Ты слишком хорош. Сейчас заставишь меня кончить. Ты этого хочешь? Мою сперму в тебе. Чтобы я наполнил тебя. Боги, Себастьян — хочу пометить тебя, хочу кончить в тебя.       Если бы у меня был хоть намёк на контроль над мозгом, я бы умирал от стыда из-за звуков, которые переливаются из моего рта. Вой и: «Да, боги, Тио, я хочу этого, пожалуйста—»       Он хватает меня за бёдра и входит так глубоко, что, клянусь, я чувствую его в горле. Я замираю и откидываю голову ему на плечо, пальцами цепляясь за его волосы, за те места на пальцах, где они впиваются в мои бёдра синяками.       — Не сейчас, — шепчет он. — Не хочу кончать пока. Ладно?       Нет, нет — нужда кончить душит. Это хомут на шее и удовольствие-боль, расползающееся по груди и вниз по бёдрам, нет.       Я снова скуля киваю.       Разнеси меня.       Он стаскивает меня с кровати, сгибает и трахает лицом в матрас.       Стоит кому-то из нас приблизиться — он выскальзывает и меняет позу.       Он держит меня прижатым к стене.       Мы падаем на пол — и трахаемся там же.       Потом снова на кровати — я на нём сверху, боги, так близко, так близко—       Он отталкивает меня, моя голова подпрыгивает о край матраса, и я едва успеваю сипло рявкнуть «да пошёл ты», как он снова врывается в меня — мы оба наполовину свисаем с кровати.       Его губы повсюду; мои тоже — укусы, всасывания. Где синяк, а где дрожь; где поцелуй, а где зубы? Это перестало быть чем-то осязаемым: мы уже в стратосфере, мчимся сквозь внешние планы и звёздно-усеянные мультивселенные.       Наконец его ладонь обхватывает мой сверхчувствительный член, и я давлю в себе крик. Кончаю почти от одного рывка — оргазм взрывается внизу живота и разлетается, уничтожающими последние связи с чем-то материальным. Остаются только чистые лучи света, солёный вкус пота на его шее, тектонический сдвиг от этого разрушения.       Последний решительный толчок — и его крик захлёбывается в такой интенсивности, что звуку не находится места. Сквозь мутную пелену я смотрю на него, впитывая, как под кожей резко вырисовываются сухожилия на шее, как почти неоново пылают красные полосы на скулах.       Я тянусь и целую одну из этих полос. И вторую.       Он ловит мой рот уходящим поцелуем, выскальзывая из меня. Я лишь успеваю поморщиться, как он тащит меня от края матраса и поджимает мне колени к животу.       — Чт… — Но вопроса не выходит, лишь жалкое хватанье воздуха. Я опускаю взгляд и вижу, как он смотрит на мою дырочку.       Я чувствую, как из меня вытекает его сперма. На это он и смотрит.       Раньше в нём бывало хищное — как вспышка возможного.       Сейчас выражение на его лице оставляет хищность без всяких «если».       — Такая жара, детка, — рычит он и наклоняется, проводя длинную полосу языком от складки между ягодицами к яйцам, мимолётно окунаясь языком в мой вход.       Электрический разряд. Удар молнии во всё тело.       Слишком чувствительно, но я умоляю, всхлипываю:       — Пожалуйста, пожалуйста, Тио.       Он набрасывается — лижет и сосёт. Я извиваюсь, а он подтягивает меня к себе, как личный пир, язык вонзается в меня, грязно и беспорядочно, и, боги, мне кажется, я снова мог бы кончить. Но это одновременно и слишком, и слишком хорошо, и когда тон моих криков меняется, Тио сдвигается, осыпая внутренние стороны бёдер открытыми поцелуями. Каждый — всё медленнее, всё тише, пока не становится богослужением, интимом, всем, чем он хотел это сделать, сведённым к губам на дрожащей коже.       Я не осознаю ничего, пока не чувствую, как под щекой поднимается и опускается его грудь. Он переместил нас, укрыл тем, что осталось из постельного на матрасе. Его рука крепко обнимает меня, мы оба разбитые. Он проводит пальцами по моим волосам.       — Ты со мной?       — Нет, — бурчу я. — Призови меня обратно на землю. Не уверен, где я оказался.       Смех вибрирует в моём ухе.       Его ладонь сползает ниже — гладит, успокаивает — и замирает у меня на пояснице, пальцы играют на округлости моей попы.       — Ты в порядке? — шепчет он. — Я не слишком грубо? Не слишком… много?       В его голосе — неуверенность.       Я поднимаю на него взгляд, кладу подбородок ему на грудь — сил держать голову нет.       — Это было идеально, — выдавливаю я. Потом пытаюсь изобразить грозный взгляд — уверен, вышло так себе. — Садист. С этим… доведением до края. Но идеально. — Щёки вспыхивают. — Всё.       Тио ухмыляется, сам снова краснеет. Боги, эти полосы.       — Мой садизм на этом закончился, обещаю. Как насчёт душа, а потом поедим?       Я стону и зарываюсь лицом в его подмышку. Даже это пахнет хорошо — потом, одеколоном, дезодорантом; просто им.       — Ты сказал — никакого садизма, — бормочу я.       — Сказал.       — Тогда не заставляй меня двигаться.       Он снова смеётся:       — Можем поесть в постели.       — А помыться в постели можно?       — Увы, заклинания для этого ещё не придумали.       Ещё один стон:       — Какой тогда толк от магии?       Несмотря на мои протесты, мы добираемся до душа — он огромный, роскошный — и я мгновенно мирюсь с тем, что пришлось покинуть кровать. Тио тщательно меня отмывает, мытьё переходит в касания, в собственный пар, соперничающий с водяным. Мы доводим друг друга ещё раз — мыльно, лениво, в притирку.       А потом обратно в кровать, голые, с тарелками разогретой — во второй раз — пасты на коленях; мы с Тио приваливаемся друг к другу, едим и болтаем ни о чём. Всё тяжёлое уже сказано и сделано; теперь можно тараторить про сериалы, которые засмотрели, про вычурную статую в его гостиной и как Пэрис с Ником уживутся.       Еда всё ещё восхитительна, и, когда пустые тарелки складываются на его тумбочке, Тио подтягивает меня спиной к своей груди.       Его рука блуждает по моим влажным после душа волосам, и я то тону, то всплываю, впитывая тепло, исходящее от него, то самое тепло, которое мы породили и которое, кажется, держится. С ним везде было одно сплошное пламя: в спорах и в сексе — постоянные пожары и взрывы. Это должно выматывать или звучать как предупреждение. Разве что-то столь бурное может держаться? Разве то, что только и делает, что горит, может длиться?       Но я возвращаюсь ради этого жара. Мой собственный огонь меня жёг, и я тянусь к его, потому что мне нужно лучшее тепло.       — Себастьян? — спрашивает Тио в мягком свечении приглушённого света.       Я мычу, полусонный.       — Я в этом, — шепчет он. Его пальцы в моих волосах, другая рука на талии — обе крепнут. — Можешь ничего не говорить. То, что ты рассказал сегодня о лагере Меретел, — я хочу, чтобы ты знал, как серьёзно я к этому отношусь. Понимаю, что для тебя это было непросто, и вот это — мы — для меня тоже не мелочь.       Он оставил мне выход. Я мог промолчать, уснуть в его руках и назвать этот вечер лучшим в жизни.       — Я тоже в этом, — говорю я.       Теперь это лучший вечер моей жизни.       Его пальцы рисуют узоры у меня на бедре, и я знаю — он улыбается. Наверняка во весь рот, глупо-счастливо.       — Заткнись, — бурчу я.       Его фырканье горячо на моём голом плече.       — Никогда. Ты же меня любишь.       Улыбку не скрыть — он и правда меня испортил.       Последнее, смазанное, признание срывается:       — Ты делаешь меня счастливым       И я засыпаю с его губами, прижатыми к моему лбу.       

***

      Первую половину весенних каникул мы едва ли покидаем квартиру Тио. Лишь когда Орок пишет с требованием «доказательства жизни», Тио принимает волевое решение одеться — «не дам твоему лучшему другу повода думать обо мне плохо». Чёрт, это даже благородно, так что мы в итоге зависаем с Ороком и парнями из команды по роуболлу.       Тио вписывается. И к Ороку, и к его спортивной компании. Они быстро уже смеются над шутками Тио или угощают его выпивкой за то, что он обыграл их в метании топоров, и даже Кресцентия преодолевает свою предвзятость. Я только и делаю, что наблюдаю в неверии — неопровержимое доказательство того, что каким-то образом я притянул в свой круг ещё одного «человека-компанию».       Не верится, что у него нет своей устоявшейся тусовки; он же так легко нравится. Очарователен и увлекателен. Я без тени гордости признаю: на большинстве наших вылазок я липну к его боку. Чёрт побери, он выбрал меня. Он выбрал меня — берёт меня за руку, лениво перебирает мои волосы или улыбается вниз на меня так, как понимаем только мы двое.       В конце недели мы навещаем его маму. Кажется, персонал пансионата подобрал ей лекарства: новых припадков не было, и взгляд у неё ясный, когда мы сидим в дворике. Тио рассказывает ей, чем мы занимались — в PG-версии, — а её внимание уходит то на плакучую иву, под которой мы сидим, то на лилии у пруда в углу, то… на меня. Она касается моей руки. Мимолётно, едва заметным касанием, — и у меня щиплет в глазах.       От отца — ни слуху ни духу с его незваного визита астральной проекцией. Мама прекратила свои обычные безобидные «как ты?» — наверное, из-за того, что я не поздравил отца с новой должностью. Эта тишина между нами кажется… окончательной. Будто это была последняя капля.       Итог их капитуляции в том, что они… капитулировали. И теперь по обеим сторонам и без того шаткого моста — непроходимо.       Я не знаю, что с этим делать. Почему всё равно ловлю себя на том, что поглядываю в переписку с мамой — вдруг что-то пропустил.       Я встречаюсь с потрясающим парнем, который по какой-то причине мной одержим. У меня есть Орок. Родители, наконец, перестали долбить меня моими провалами. До выпуска — финишная прямая, проект я завершу через пару недель. Место в Фонде Clawstar у меня в кармане — смогу ставить защитные чары тем, кому они нужны.       Впервые в жизни у меня есть всё, чего я когда-либо хотел.       Если я ощущаю неуверенность — значит, я просто не привык быть счастливым. Если кажется, что над этим кристально ясным, ослепительно ярким днём где-то в прогнозе маячит шторм, — то только потому, что у меня никогда не было того, чего стоило бояться потерять.       Если от всей этой радости я крепче прижимаю к себе Тио ночами, — то лишь потому, что так и делают, когда тебе кто-то нравится. Держат близко.       И ждут, когда липкий страх разрешит снова вдохнуть полной грудью.