The Entanglement of Rival Wizards

      Хороший кусок этого липкого страха шлёпает по щам, когда мы с Тио возвращаемся в лабораторию — и ни один из нас не позволяет новому статусу наших отношений изменить уже сложившуюся динамику нашего рабочего партнёрства.       Перевод: он моментально меня бесит.       Клянусь богами, я едва ли не сияю во время первой же нашей перепалки. В том, что мы всё ещё можем орать друг на друга — и что он злится на меня в ответ, — есть что-то такое, что проясняет расплывчатые края наших расширяющихся отношений. Да, мы спим вместе каждую ночь, но в этой лаборатории мы всё ещё Себастьян и Элетиор, и чёрта с два он прокатит с тем, чтобы перехватить руководство тестом для моего проекта.       Но эта злость — его старая неуверенность, его страх из-за того, что случилось с его мамой — и теперь ещё страх из-за того, что я рассказал о собственном прошлом.       Вместо того чтобы дать ссоре разогнаться, я целую его — жарко, жадно, тревожно.       И вот снова этот липкий страх. Глухая пульсация: «Это не выдержит. Слишком хорошо. Ты слишком сломан, чтобы это потянуть».       Мы оба сломаны. И наши острые осколки не то чтобы идеально сходятся, но мы знаем, как обходить самые режущие кромки друг друга, как подвинуться и освободить пространство, чтобы никто не истекал кровью.       Мы тратим неделю, устанавливая дополнительные меры безопасности, прежде чем продолжить тесты. Параллельно я изо всех сил пытаюсь найти эвокационные решения для проекта Тио, но он прав: задача слишком велика. Слишком сложна. Нам не то что решить — и подступиться не по силам, и я не могу особенно из-за этого унывать, учитывая, как опасно было бы для магов Призыва уметь отсоединяться от призванного.       И пусть проект Тио не займёт большого места в нашей финальной презентации, мы всё равно вплетаем идеалы Призыва в мой — и это успокаивает Давьераса, Томпсона и Нарбета на нашей следующей сверке. Они рады, что мы проводим тесты, и в восторге от концепта «мерного стакана», который мы пробуем, даже без проекта Тио.       Чуть больше чем за месяц до срока, когда нам предстоит представлять совместную работу, мы запускаем тест моей «страховочной сети» для заклинаний. Небольшой: ограничитель расхода компонента на низкоуровневом ледяном заклинании. Заклинание требует стакан воды и один грамм кварца; мы пытаемся забрать этот грамм из цельного фунта кварца.       Это и есть придуманный нами страховочный рунический узор: он должен автоматически вытягивать грамм материального компонента — и останавливаться. Без нашей фокусировки.       Мы всё готовим. Я призываю Ника для усиления, и он садится рядом со мной в щегольском фиолетовом берете. У Тио Пэрис обвивается вокруг предплечья — его собственный буст; Тио активирует меры безопасности и показывает мне большой палец с другого края комнаты. Он следит за всем: проверяет охранные контуры, мониторит компоненты. Тест простой, и мы уже делали простые тесты. Не знаю, почему этот кажется большим.       Я черчу на центральном мраморном помосте круг Эвокации с добавленной «страховочной» руной. Шепчу инкантацию, подтягивая по связи с Ником лишний, но контролируемый прилив силы.       Заклинание срабатывает.       Блок кварца вибрирует, и мы с Тио видим, как с верхнего угла пропадает кусок — и вода схватывается льдом.       Мы не двигаемся. Минуту. Две. Смотрим, ждём отката — что магии не понравится наша новая руна и её понесёт вразнос.       Но ничего не происходит.       Это… сработало?       Наши взгляды сцепляются.       Лицо у меня болит от улыбки, и Тио тоже скалится.       — Ещё? — выдыхаю я; сердце уверено, что мы бежим стометровку по кампусу.       Он кивает, захлёбываясь радостью:       — Ещё.

***

      — Последний бокал шампанского был плохой идеей.       Я подтверждаю это заявление, спотыкаясь о вздутый ковролин у своей квартиры — о тот самый бугор, через который я успешно перешагиваю каждый день уже несколько лет.       Тио подхватывает меня, сдавленно смеётся и разворачивает нас так, что я оказываюсь прижат к двери. Глаза у него темнеют — и это щёлкает все тумблеры в моём теле разом. Жар — здесь, и собственные шипучие пузырьки, стремительно бегущие по венам, — там.       — Нет, — говорит он у моей челюсти, прикусывая кожу, поднимаясь медленной лестницей укусов к уху. — Ошибкой были твои жуткие джиновые коктейли.       — Слушай, — фыркаю я, — джин — никогда не ошибка.       — На вкус как бабушкин парфюм.       Его зубы на моей коже и туманный алкогольный морок работают идеально синхронно, и я почти забываю, что мы разговариваем. Почти забываю, что мы всё ещё в коридоре.       Ресторан выбирал он — «чтобы, — цитирую, — отпраздновать, что мы оба гении».       Теперь у нас есть руна, которая не даёт магам выжигать свои компоненты.       Две недели мы гнали тест за тестом — шесть вариаций под шесть разных норм компонентов, — и страховочная руна срабатывает каждый раз.       Знание, что она существует и работает, что-то во мне лечит. Нет, не «что-то» — я знаю, что именно. Я могу сказать себе восемнадцатилетнему, что теперь есть способ это остановить. То, что они заставили меня сделать с Ороком. Тогда я не чертил круг Эвокации, не использовал руны вообще, но это начало — это приведёт к тому, что мы встроим страховки в инкантации, в каждую часть заклинания, пока защита не станет частью самой магии.       Я хватаю Тио за лацкан и прижимаюсь к нему.       — Это ты выбрал тот претенциозный бар, — выдыхаю. — У них был премиальный джин, так что мне пришлось…       У него в кармане вибрирует телефон. Карман на передней полке пиджака, так что я чувствую гул между нами.       Он с рычанием утыкается лбом мне в плечо, вытаскивает телефон, косится на экран — и глушит вызов.       Пальцы у меня всё ещё вцеплены в его пиджак, я каменею:       — Арасне?       — Ага. — Он засовывает телефон обратно, избегая взгляда.       Она названивала весь вечер. И последние несколько дней — с тех пор, как у Тио была очередная встреча с ней около недели назад, сразу после нашей второй сверки с Давьерасом и научруками.       Ей нужны были подробности проекта.       Он рассказал ей только про часть Призыва — то есть почти ни о чём.       Ему чуть-чуть осталось до диплома, до другой работы, до свободы от семьи — но они подозревают. Они знают, как он несчастлив.       — Тебе надо перезвонить? — шепчу я.       Тио наконец смотрит на меня, уголки губ поднимаются:       — Чёрта с два.       — Тио…       Он целует меня, эффективно затыкая. Но вопросы, которые я не успеваю задать, ворочаются в животе, и я хватаю его ещё крепче.       Тио обводит губами мой профиль, спускается по челюсти. Присасывается к шее — и, чёрт, ладно: секс не решит всего, но отвлечёт его, правда? Большая жертва с моей стороны.       — Ключи, — стону я, ударяясь затылком о дверь. — Дай я достану ключи.       Дверь открывается.       Я её открыл?       Голова кружится; оглядываюсь через плечо.       И вижу Орока. Лицо у него… мрачное.       Он не распахнул дверь до конца. Настолько, что видно голову и половину корпуса.       У него кто-то в гостях? Мы почти поехали к Тио, но моя квартира ближе, так что—       Я сжимаю Тио сильнее, и он освобождает мою шею, чтобы посмотреть мне за спину.       — Простите, — морщится Тио. — Мы помешали—       — Ты не отвечал на телефон, — говорит Орок. Не с обвинением — но он расстроен.       Мозг у меня плывёт в полбутылке шампанского и двух вычурных джин-с-ежевикой чём-то-там, так что я щурюсь на Орока, всё ещё переплетённый с Тио.       С какой стати ему заботиться, отвечает ли Тио на звонки?       О боги. Арасне говорила с Ороком? Она что-то провернула, чтобы добраться до нас через него? Нет, это же бред — правда?       — Какой телефон? — спрашиваю. — Чей телефон? Тио?       Орок вздыхает:       — Твой, Себ. Твои родители здесь.       Ладно. Значит, я точно выпил больше половины бутылки шампанского. Он этого не сказал. Этого просто не может быть.       Тио выпрямляется сразу, переваривая сказанное быстрее, чем я:       — Что? Сейчас?       Он кивает, взгляд мечется между Тио и мной.       — Тебе нужно с ними поговорить, — низко говорит он. — Они… просто заходи.       И закрывает дверь. Даёт мне время собраться.       На это ушли бы годы.       Мои родители здесь. Они приехали ко мне.       Я всё ещё лицом к закрытой двери. Тио подкладывает пальцы под мой подбородок и разворачивает ко мне.       — Эй. Ты в порядке? Как хочешь поступить?       Инстинкт — отшутиться и замять, но он уже знает. Он знает про отца, про всё.       — Зайдёшь со мной? — Я не отпустил его пиджак. Не уверен, что смогу.       Как быстро он стал спасательным тросом.       — Конечно, — говорит он. Потом: — Ты уверен?       — Тебе не обязательно. — Я морщусь. — Я не знаю, зачем они здесь. Наверное, из-за новой работы отца, и если так, то это… это будет некрасиво, так что пойму, если ты лучше—       Он целует меня. Мягкие губы и влажный язычок, скользящий о мой.       — Пойдём, — обещает он.       Я опускаю лоб к его лбу на один вдох.       Прошёл месяц с тех пор, как мама написала про новую должность отца. И тишина между нами всеми троими.       Это нехорошо.       Никаких колебаний. Никакого бегства. Быстро — и пережить.       Быстро — и послать всё к чёрту.       Я шарю за спиной по дверной ручке, распахиваю и вхожу.       Мои родители на диване. Орок втащил из столовой стул и восседает на нём, скрестив руки; дискомфорт орёт из каждой напряжённой мышцы.       Отец — как обычно: сорочка под пиджак и брюки, у мамы — милое летнее платье. Они здесь, не проекции.       Но отец выглядит плохо. Рубашка помята, волосы приглажены, но не причёсаны.       Эти факты просачиваются сквозь моё неверие, и я хмурюсь.       Тио закрывает за мной дверь.       Не проходит и двух секунд, как мама вскакивает с дивана, бежит на кухню и обнимает меня.       У неё трясутся плечи, хватка мёртвая, на плече проступают влажные пятна.       Она плачет.       Алкоголя в теле не остаётся ни капли — его душит шквал ощущений, сжимающий меня так же крепко, как мамины руки. Страх выступает на первый план, загоняет всё остальное в стойло и берёт верх над тем, как я смотрю на отца и могу думать только: «О боги, нет».       Я каменею. Руки вытянуты по швам. Сердце в линию, невозможности пытаются обрести форму в голове — но я их не пускаю. Им нельзя верить.       Отец трёт ладонями колени; глаза у него налиты кровью, будто он не спит.       Я перевожу взгляд на Орoка: он изучает моего отца, маму, всё ещё обнимающую меня, потом смотрит на меня с рассыпающейся усталостью.       — Себастьян, — говорит отец и кашляет в кулак. — Надеюсь, ты не против, что мы пришли. Мы…       Он замечает Тио, который становится рядом со мной.       Отец умолкает, вопросительно глядя на меня.       Его манера сбивает меня с толку. Он осторожен и бережен — я чуть не накладываю опознавательное заклинание, чтобы убедиться, что в его тело не вселился кто-то, умеющий чувствовать.       — Это Тио, — говорю я, как в тумане. — Мой парень.       Тио резко оборачивается ко мне.       Впервые кто-то из нас произносит это слово.       И, разумеется, именно сейчас, когда я не могу почувствовать всю его важность.       Мама отстраняется, выуживает из кармана пачку салфеток. Промакивая глаза, поворачивается к Тио с вежливой улыбкой и протягивает руку:       — Здравствуй, Тио. Я Абигейл, мама Себастьяна.       Он жмёт ей руку:       — Приятно познакомиться, миссис…       Она резко втягивает воздух — узнаёт.       И роняет его руку, уставившись на меня, брови сходятся в абсолютном… ужасе?       — Это Элетиор Тураэль, — констатирует она.       У меня покалывает на затылке.       — Да?       — Тураэль, — повторяет она, и, боги, какая ирония: несколько месяцев назад она стояла почти на этом самом месте и произносила эту фамилию благоговейно, в восторге от того, что я буду работать с Тураэлем.       Теперь она смотрит на меня с отвращением, сверлит Тио тем гневом, который когда-то излучал я сам.       Ещё одно подтверждение тому, зачем они здесь.       Я встаю перед ним, сжимая кулаки:       — Чего вы хотите?       — Эбби, — говорит отец.       Она шмыгает носом, прикусывает губы, но отступает на диван.       Отец встаёт, как только она садится. Будто они действуют по очереди.       — Нам есть что обсудить, — говорит он и косится на Тио. — С глазу на глаз?       — Он никуда не уйдёт, — отвечаю я. — Что бы вы ни рассчитывали из этого вынести, уверяю, этого не—       — Себастьян, — говорит отец. — Дай нам пять минут. Больше мы не просим.       Он, как всегда, нависает над комнатой — сплошное присутствие. Но в этот раз это не кажется угрозой.       Я не знаю, к чему это приведёт, но знаю, что у меня может не хватить сил выдержать.       Или.       Возможно, хватит.       Тио касается моего предплечья, и я тут же переплетаю пальцы с его.       Глаза у отца поблёскивают. Будто кулак сжимает моё сердце там, где оно застыло, — и запускает снова.       — Мы знаем, — шепчет он. — Про лагерь Меретел. Про проект «уроборос».       Мама глушит рыдание ладонями.       Я не смотрю на неё.       Я смотрю на своего отца — и, впервые, наверное, за всю мою жизнь, он меня видит.       Это омерзительно. Невыносимо.       Я ведь этого хотeл. Я же говорил Тио? Хотел, чтобы отец получил должность. Тогда у него был бы доступ к записям, и он бы всё узнал. Он бы знал. Знал бы все мои тайны — все тайны, которые я никогда не хотел от него скрывать. То, что я пытался не скрывать, а он говорил, что я лгу. Что я всё не так понял. «Этого не было, Себастьян, не драматизируй».       Я думал, что хочу этого. Думал, что справлюсь.       Я оборачиваюсь к Тио, глаза расплываются.       — Отвези меня к тебе, — умоляю его. — Сейчас. Пожалуйста. Пойдём, сейчас.       Я плачу. Когда я начал плакать? Чёрт подери, мне это не нужно—       Тио бережно берёт меня за щёку.       — Ладно, детка. Мы…       Отец обходит журнальный столик. Орок не шевелится, смотрит в пол, ссутулившись на стуле.       — Подожди, — говорит отец. Голос ломается — и меня разносит. — Себастьян. Просто… подожди.       Я плотно зажмуриваюсь, но не двигаюсь, и Тио не торопит. Он обнимает меня одной рукой, и я утыкаюсь в него.       — Нам так жаль, сын, — говорит отец. — Мне жаль. Мы… то, что я узнал, я…       Он обрывается. Я на него не смотрю — глаза всё ещё закрыты, — но слышу: звучит он разбитым. Шорох, скрип диванной подушки; кажется, он снова сел — и почему-то так легче.       — Ты должен знать, — голос крепнет, но в нём всё равно слышится задавленное. — Всё, что я нашёл, я передал в Военную полицию Магеуса. Впрочем, сомневаюсь, что что-то из этого выйдет, учитывая, сколько людей в рядах извлекали выгоду из лагеря Меретел.       — Тебе не поверят, — я распахиваю глаза и сверлю его взглядом. — Поверят?       Попал точно: отец вздрагивает на подушке. Мама вцепилась в его руку, держит мёртвой хваткой.       — Расследование всё равно начнут, — пытается он. — Всё равно будет…       — Ничего. Ничего не будет, потому что никто не станет их привлекать. Ты просишь людей с колоссальной властью признать, что они облажались, — этого никогда не случится.       Я кричу, слова отскакивают от стен квартиры. Когда-то я отстранился от Тио — сейчас мне слишком жарко, чтобы быть рядом хоть с кем-то. Этот огонь сжигает меня, те самые пожары, что всегда меня подъедали; это их финальный пожар, завершающее пламя.       Отец снова выпрямляется.       — Это шаг вперёд.       Я смеюсь. Горько, вразнос.       — Затем вы пришли? Получить похвалу за минимум, сделанный на шесть лет позже? Где ты был, когда я возвращался из лагеря каждое лето истощённым и больным, а ты говорил, что мне надо нарастить массу к следующему году? Где ты был, когда я должен был выдирать кровь из тела Орока? Ты представляешь, как это — чувствовать, как у него замедляется сердце? Чувствовать, как он умирает? Я вернулся домой после этого, а ты сказал, что я — неудачник. Где ты был тогда?       Сквозь меня прорывается рыдание, я складываюсь пополам, упираюсь ладонями в колени, сипло хватая воздух у пола; я плачу так, что тело ломит. У Орока голова в руках, пальцы выгнуты в волосах. Никто не двигается, никто не реагирует — всех нас держит в клетке боль, расползающаяся из меня. Я не знаю, как её остановить. Не знаю, как поставить ограничитель.       Я любил своих родителей. Я любил своего отца — этого человека-скалу, которому доверял и которым восхищался. Я любил их обоих — и люблю — и ненавижу, что не могу их ненавидеть. Что так больно.       Отец медленно встаёт. Я, всё ещё согнувшись, смотрю на него снизу вверх, со злостью.       Он тоже плачет.       Я никогда не видел, чтобы отец плакал. Ни на похоронах. Ни от чего-то хорошего. А сейчас он плачет; слёзы катятся по его щекам, пока он смотрит на меня.       — Я знаю, — хрипит он. — Знаю, что совершил ошибки. Я не… — он замирает, вскидывает глаза к потолку и снова на меня. — Я не могу исправить то, что сделал с тобой. С вами обоими. — Он включает и Орока, всё ещё сжавшегося в комок. — Но я могу начать отсюда и сделать правильно. Я не только обратился в Военную полицию Магеуса. Я поговорил со своим юристом.       Это выпрямляет меня.       — С кем ты… что?       — В гипотетиках, — добавляет мама, лицо у неё в пятнах. — Мы пока ничего официально не запускали.       — Он кивнул на слова мамы:       — На этом этапе мы получили информацию. Но он сказал, что у нас более чем достаточно, чтобы… — он косится на Тио, цокает языком. — Чтобы подать на Тураэлей, владельцев лагеря Меретел. Он просмотрел устав лагеря, и, несмотря на… ограничительную терминологию в бумагах, которые мы подписывали, сказал, что мы вполне вправе подать на них в суд хотя бы за грубое злоупотребление магией.       Истощение накрывает стремительно и жёстко. Пожалуй, я всё ещё под градусом: алкоголь проскочил мимо стадии опьянения и швырнул меня прямо в чистую, ничем не разбавленную усталость.       Отец предлагает мне справедливость.       Всё, чего я хотел в то время. Чтобы он вмешался.       Чтобы он меня спас.       Я не могу говорить. Не могу двинуться. Не понимаю, как мне реагировать на то, что он предлагает.       — Дайте ему время? — спрашивает за моей спиной Тио. — Чтобы обдумать.       Отец снова смотрит на Тио. Вид у него не такой убийственный, как у мамы, но всё равно настороженный, будто он вот-вот спросит, почему я встречаюсь с Тураэлем — теперь, когда знает, что эти Тураэли сделали со мной. Когда он сам только что предложил подать в суд на семью Тио.       — Конечно, — говорит отец. — Не торопись. Мы… — вдох у него дрожит. — Мы хотим дальше поступать правильно, Себастьян. Чего бы это ни стоило. Как ты скажешь.       — Ты остаёшься на этой должности? — Не знаю, почему именно этот вопрос вырывается из меня.       Улыбка у отца хрупкая:       — Нет, сын. Я передал сведения в Военную полицию Магеуса и подал в отставку.       Напряжение немного отпускает. Маленький узелок где-то глубоко в животе. Остальных узлов — десятки. Других источников недоверия и боли — многолетних.       Но я оседаю внутрь себя, плечи опадают.       Мама поднимается:       — Мы ещё ночь остаёмся в городе, в гостинице, если захочешь поговорить. Потом вернёмся домой, но всё равно — в любое время, когда захочешь поговорить, пожалуйста, мы будем готовы.       Я пожимаю плечами. Сейчас это всё, что я способен дать.       Мама целует меня в щёку. Отец хлопает по плечу; кажется, он хотел бы обнять, но не делает этого.       Наши роли высечены в камне уже почти десятилетие. Я — разочарование; он — враг. Я помню, как было раньше — как это: улыбаться ему, любить его, доверять, — но память выцвела и расплылась, как сон, рассыпающийся в дымки, чем сильнее пытаешься за него ухватиться.       Дверь закрывается за ними.       Тио двигается. Меня усаживают на диван, на столе рядом появляется бутылка воды; вижу, что и у Орока теперь есть своя. Тио тихо о чём-то говорит с ним, и Орок кивает.       Потом Тио оказывается рядом, обнимает меня за плечи:       — Себастьян?       Всё, что сказал отец, накатывает разом — и боль вспарывает грудь, выдирая борозду от основания горла до самой утробы. Я скуля, не выдерживаю силы этого удара.       — Слишком много, — говорю я, жалко и больно, и сгибаюсь к Тио, вцепляюсь в него, заземляюсь им.       — Знаю, детка, — он гладит меня по волосам. — Ничего сегодня не решай. Пойдём наверх, в кровать. Мы сможем…       — Если я подам в суд на твою семью, ты всё равно захочешь быть со мной?       Его ладонь распластывается у меня на голове, прижимая моё лицо к его шее:       — Если ты подашь в суд на мою семью, ты всё равно захочешь быть со мной? — тихо возвращает он.       Я кладу лоб на его грудину, вбираю его запах так глубоко, как могу; с каждым вдохом расслабляется ещё одна мышца, ещё одна — пока не становлюсь без костей.       — Орок? — спрашиваю, голос глушит грудь Тио.       — Тут. Жив. Едва, — он делает большой глоток воды. — Какого хрена.       Я смеюсь. Смех разрастается, наваливается, и я выскальзываю из объятий Тио, чтобы потереть глаза, сбивая очки.       Когда зрение проясняется, Орок распластан в кресле, лицо осунувшееся.       Он держит мой взгляд целую немую секунду.       К третьему лету нам и говорить не требовалось. Так было даже лучше — не давать инструктором лишних зацепок. Каждый раз, когда они объявляли новое испытание, я смотрел на Орока — и он одними глазами, одним пульсом бровей передавал весь груз своего страха, усталости и устойчивости:       Я здесь. Мне страшно, но я здесь, и мы пройдём через это вместе.       — Тио прав, — шепчет он. — Не сегодня. Это…       Он бросает бутылку на стол и встаёт:       — Пойду в зал.       Я косо гляжу на часы на микроволновке:       — Почти десять.       — Он до полуночи открыт. Вернусь. Мне нужно…       Он останавливается. Руки у боков то сжимаются, то разжимаются.       — Сколько бы ни прошло времени, — говорит он, глядя в пол. — Я будто снова ребёнок.       Он смотрит на меня — и я знаю: как бы ни наросла рубцовая ткань, под ней рана всегда свежая.       Снова наворачиваются слёзы; я вытираю их, не в силах говорить.       Орок утирает глаза рукавом, идёт к двери за ключами.       Но возвращается, наклоняется надо мной на диване и целует в лоб:       — Всё будет нормально, ага? Наверное, это даже к лучшему.       Я фыркаю:       — Забирай свою терапию и выплесни её в спортзале.       Орок протягивает кулак Тио.       Тио, любопытно наклонив голову, стукается кулаком.       — Я так рад, что его упрямая задница теперь чья-то чужая проблема, — говорит он.       — Эй, — выдыхаю я, голова валится на плечо Тио.       Орок улыбается мне.       Мы справимся с этим вместе.       — Если ночью не сможешь уснуть, — говорю я ему, — разбуди меня.       Улыбка у него расползается в фырканье:       — Чтобы я устроился между вами с Тио? Заманчиво, Себ. Очень.       Я пинаю его в голень:       — Я серьёзно, О.       Лицо у Орока меняется сложно: сдвиг, резкий вдох-выдох — и он кивает.       — Знаю.       Он снова наклоняется, целует меня в лоб:       — Люблю тебя, — шепчет.       — И я тебя.       Он уходит, махнув на прощание.       Тишина накрывает нас в его отсутствие.       Тио очерчивает пальцем завиток моего уха:       — Меня не учитывай, — говорит он.       Я поворачиваю к нему голову; реакции вязкие, запоздалые.       — Если мысль обо мне — единственное, что удержит тебя от иска в суд, — продолжает он, — меня не учитывай.       Я приподнимаюсь, чтобы лучше его видеть. Усталость берёт верх над телом, каждый миг моргаю слишком долго, реальность расплывается по краям.       Но смысл его слов врезается в меня толчком тревоги:       — Ты хочешь, чтобы тебя не принимали в расчёт?       Тио большим пальцем проводит по моему подбородку. Лицо у него жёсткое, будто он видит надвигающееся решение — неизбежное.       — Я говорю: если единственная твоя задержка — это я, не позволяй. Мне плевать, чем аукнется это для моей семьи — у тебя есть шанс что-то сделать. Встать против них, встать за себя. Немногим выпадает такой шанс. — Он резко втягивает воздух, выдыхает длинно, обречённо. — У меня бы сердце оборвалось, если бы ты сдержался из-за меня.       Я прижимаюсь к его руке:       — Я бы подождал, пока ты выпустишься. Пока найдёшь работу, закрепишься. Я не… это было бы не скоро.       — Значит, ты об этом думаешь? — Голос у него осторожный. Неуверенный. Надеющийся?       Да. Нет. Я не знаю.       Мой отец мне верит.       Гулкая боль прокатывается по голове, я морщусь.       — Отвлеки меня. Пожалуйста. Больше не хочу об этом думать.       Поведение Тио меняется. Подстраивается под ситуацию, под мою нужду.       Он всегда так — хамелеон под меня, и мне стоило бы чувствовать вину за то, как часто он в это скользит. Но сейчас я задыхаюсь, и он становится для меня воздухом.       Он потягивает ворот моей рубашки:       — Можем обсудить, как я только что познакомился с твоими родителями.       У меня появляется слабая улыбка:       — Ага. Ну… я с твоей мамой познакомился ещё до того, как мы начали встречаться.       — И ты представил меня как своего парня.       Зрачки у Тио расширяются, лицо у меня теплеет.       — Тебе это понравилось, да? — сиплю я.       Он кивает, и в его взгляде, в посадке плеч крепнет притяжение.       Я пытаюсь потянуться к нему — поцеловать, забраться на колени. Налепетать мятых нежностей, от которых «мой парень» покажется бледным.       Но я лишь клюю носом, и он прижимает мои веки к своим губам, целуя.       — А теперь я отведу своего парня в постель, — говорит он. — И мы будем спать.       — Никакого веселья.       — Не знаю. Заснуть с тобой в моих объятиях? — Он стаскивает меня с дивана; всё уже наполовину как сон. — По мне, звучит как идеальный конец вечера.       Для двоих, кто выстроил отношения на взаимных криках, у Тио талант говорить такое, с чем невозможно спорить.