The Entanglement of Rival Wizards

      Темно, когда я просыпаюсь.       Цифры на будильнике на тумбочке расплываются без очков, но я с трудом разбираю, что уже за два ночи. Это объясняет вялую тяжесть в конечностях; я переворачиваюсь на спину, медленный, мысли удерживаются на расстоянии этим промежуточным состоянием полусна.       Сначала я даже не понимаю, что меня разбудило. Затаиваю дыхание, прислушиваюсь — не Орок ли? Но ни стона, ни признаков кошмара. После длинной паузы неподвижности я снова расслабляюсь на постели.       Рядом Тио всё ещё спит, скрученный ко мне; полоска его лица выхвачена желтовато-белой лезвием уличного света, прорезающим шторы.       Прошлая ночь пытается вернуться.       Но то, что душит первый толчок тревоги, то, что вдавливает его вниз и выравнивает ритм сердца, — Тио.       Мои губы находят его — лёгкое касание, чтобы укачать себя обратно в сон.       Но он шевелится подо мной.       Его губы тянутся к моим, соприкосновение превращается в удержанность, рты соединяются. Он отстраняется, и глаза у него распахиваются. Тёмные, сонные в том луче света. Мы смотрим друг на друга, головы утопают рядом на его подушке; всё тихо и сонно, и мы могли бы снова уплыть в бессознательное.       Я не знаю, кто двинулся. Это совместное столкновение, мы оба виноваты. Мы снова целуемся; моя ладонь на его шее, его — на моей талии, пальцы просыпаются. Рывок, одеяло тянется за мной; я перекатываюсь сверху на него, устроенный между его ногами, покачиваюсь о него, пока наши поцелуи сгущают влажный жар, и мы всё ещё наполовину спим.       Тио стонет, и я проклинаю, что мы легли в боксёрках.       Ещё один толчок, наши твёрдые члены трутся друг о друга сквозь два слоя тонкой ткани — приглушённо, но боже как хорошо. С ним всё — так хорошо.       Я нахожу губами точку на его ключице, от которой его всегда бьёт дрожь, и довожу его тело до той самой дрожи. Он тянется между нами, чтобы сдёрнуть трусы; мы пинаемся, извиваемся, остаёмся голыми, и как-то плед всё ещё лежит у меня на плечах, шатром укрывая нас. Гладкое, скользкое от смазки-предсемени скольжение наших голых членов друг о друга заставляет меня выгибаться над ним и подвывать.       Его ноги снова обвиваются вокруг моей талии, перекрещиваются так, что лодыжки ложатся в выемки по обе стороны от копчика. Я нащупываю смазку в тумбочке, но едва откидываю руку назад, чтобы подготовить себя, как Тио перехватывает мою ладонь и ведёт мои пальцы к своему входу.       Где-то под пупком сводит тугим спазмом.       — Тио…       — Да, — выдыхает он, и это распадается в стон, когда он направляет один мой палец кругами по краю. — Пожалуйста.       Дальше беру на себя — во мне не осталось ни крупицы дремоты. Каждый нерв без устали бодрствует, запоминает его срывающийся вдох и уже затуманенный блаженством блеск глаз в темноте. Я провожу пальцем по нему кругами — раз, другой; смазка теплеет от трения, и на каждом круге его тело делает этот судорожный дёрг, всё сильнее, пока он снова не умоляет.       — Пожалуйста, Себастьян, — говорит он, и я проглатываю это, высасывая его язык, пока вхожу в него пальцем.       Его жалобный стон? Деликатес.       Я перехожу на два пальца, на три — ровно, плавно, а потом—       Я сгибаю пальцы крючком, и живот у Тио отрывается от постели, голова вдавливается в подушку, обнажается длинная, покрытая татуировками шея.       — Возьми меня, — умоляет он, пальцы цепляются в рёбра моего позвоночника и тянут. — Возьми меня, пожалуйста, детка—       Всегда. Всё. Всё.       Мои пальцы снова находят точку, и он ломается в протяжном, пронзительном стоне, который я быстро заглушаю до тихих вздохов и шороха скользящей кожи. Ещё смазки; у меня член ноет и каменный, рассудок на краю безумия от того, что Тио дарит мне это — распадается ради меня.       Я упираюсь у его вход, и его взгляд обрушивается в мой — наполовину затенённый одеялом, накинутым у меня на плечи. Воздух густ от запаха секса и приглушённых ноток одеколона Тио, и, когда я вхожу, мы оба ничего не говорим.       Бёдра бьются в его задницу, и я оседаю на него, продевая руки под его плечи; я так близко, как только возможно, и всё равно мало. Он сжимает мой член лучшей из удавок — тесно и жарко; я чувствую, как у него дрожат мышцы, пока он ко мне привыкает; его тело обретает форму моего, и мне хочется, чтобы этот отпечаток остался навсегда.       Эта собственническая жажда дёргает мои бёдра — глубже, назад, ещё глубже. Мне нужно менять его изнутри так же, как он перестраивает меня на клеточном уровне.       Ни слова. Ни просьб, ни предупреждений, ни признаний.       Только исчезающий воздух. Тио, закусывающий нижнюю губу. Я — находящий какое-то вознесение между его ног. Понятия не имею, сколько времени проходит, какие внешние планы сдвигаются, чтобы освободить место нашей орбите.       Я чувствую пульс крови в его теле, в своём, уже не различаю, что бьётся от него, а что — от меня. Его член зажат между нами, и я сосредотачиваюсь на перекатах бёдер, чтобы скользить по нему — так, что у него отвисает челюсть и пальцы впиваются в мои волосы.       Он кончает ярким вскриком, глаза распахиваются и цепляются за мои, будто он может забрать меня с собой на гребень этой волны. И забирает; мой собственный оргазм рвёт меня лихорадочно, без пощады, и он слизывает стоны с моих губ.       Ещё рано. Туман оргазма снова делает всё сновидением, и, пока поцелуи редеют, я через эту дымку успеваю привести нас в порядок — прежде чем мы вновь переплетаемся в постели.       Моя голова у него на груди; его пальцы прочёсывают мои волосы — всё медленнее и медленнее, пока он не засыпает вновь, а его «вдох-выдох» — это убаюкивающий, симфонический ритм.       Спокойствие этого мгновения сводит грудь судорогой.       Он выдержал насмешку моих родителей, не дрогнув. И убедился, что и с Ороком всё в порядке.       Мне нужно, чтобы Тио был счастлив. Настолько счастлив, насколько счастливым делает меня. Настолько же защищённым, настолько же в безопасности.       В мягком свете я поднимаю взгляд на него, наблюдая, как сон и грёзы разглаживают его черты.       Беспомощность — вот что гнало меня в изучение магии. Потому что у нас буквально на кончиках пальцев такой потенциал, значит, никогда, никогда не должно быть ситуаций, где мы крошечные, слабые и соглашающиеся.       Но они есть. С Арасне, с его семьёй — и я, чёрт возьми, ничего не могу с этим сделать. Не могу снять с него семейное давление; не могу оплатить уход за его мамой; не могу вмешаться так, чтобы это помогло. Я буду рядом, как он рядом со мной — твёрдая ладонь на спине, плечо, на которое можно опереться, — но этого мало. Должно быть ещё что-то. Что-то, что я могу для него сделать. Что-то, что я могу ему дать — так, как он дал мне…       Мысль прожигает меня, как молния.       Есть одна вещь. Одна из первых, что он мне подарил: тему его исследования.       Это единственное, что он выбрал сам. Он не хочет ни степени, ни жизненного маршрута, прописанного семьёй, но разобраться с темой мамы?       Да, это огромная идея, и да, опасная. Но в наш основной проект уже поздно что-то добавлять, так что даже если я что-то найду, это будет только для него; и мне не обязательно принести готовое решение, чтобы это имело вес. Мы оба отложили его проект, чтобы сосредоточиться на теории «мерного стакана» в моём, но я могу нырнуть обратно в его — и отдать ему внимание, которого он заслуживает. Которого он заслуживает.       Какой толк жить в мире магии, если я не могу воспользоваться ею, чтобы сделать его счастливым?       

***

      Три недели до нашей финальной презентации.       Четыре недели до выпуска.       Я пишу родителям, что завален учёбой и пока не могу думать о каком-либо иске. И они, впервые в моей жизни, уважают мои границы. Мама, правда, снова начинает писать «как ты?». Неудивительно, как хорошо — снова видеть её сообщения в телефоне, и я отвечаю каждый раз.       В лаборатории мы с Тио гоняем новые тесты, добавляем факторы, фиксируем ограничения — и по ходу работы я целенаправленно ковыряю проект Тио. Всякий раз, как нахожу в текстах по Эвокации хоть что-то, что, как мне кажется, может сработать, мы пробуем; но ничего не помогает «отстегнуть» мага Призыва от призванного предмета.       Тио пожимает плечами. Он и не рассчитывал на прорыв по своей теме, так что эти провалы его не удивляют; и если он замечает, с какой яростью я теперь рою литературу, — ничего не говорит. У него и свои отвлечения: после встреч с Арасне он возвращается пустой, отчуждённый. Даже урчание Ника его не вытаскивает. Он молча работает до конца дня, а в машине по дороге к нему домой целует меня так, будто ничего не произошло.       — Мне просто дотянуть до выпуска, — говорит он. — Всё в порядке.       Я, мать его, король «всё в порядке». А это? Не в порядке. Совсем.       Он не рассказывает, что именно говорит ему Арасне, только что пытается удержать её на поводке бытовыми деталями нашего проекта, но она наверняка догадывается, что он задумал после выпуска. И отпускать его без боя не станет.       Мы оба не упоминаем предложение отца, но я знаю: Тио ждёт, что заговорю я — так же, как я жду, когда он сам поднимет тему своей семьи.       Мы навещаем его маму, и под глазами у него синяки от недосыпа.       В последние недели я весь ухожу в Тио. Падаю в бредовая состояния трудоголика, но Тио с Ороком списывают это на стремительно близящийся конец семестра. Все на нервах, все передозированы кофеином и без сна — только у меня это наполовину из-за статьи о «страховочной руне», а наполовину — потому что в каждую свободную минуту я копаюсь в проекте Тио.       Дни бегут, и маячит презентация перед Комитетом по грантам на исследования Магеуса. У нас финальная сверка с Давьерасом и научруками: они дают добро на последние тесты и идеи. Мы с Тио полируем статью, и я думаю: возможно, мне так ничего и не удастся найти — никакого большого откровения, которое я мог бы преподнести ему как амортизатор на послевыпускной стресс.       Слюняво, да? Я хочу принести ему исследовательское решение, стоя на коленях.       Это надвигается на Тио, его будущее — так же неотвратимо, как моё; только его будущее — это шаткая колонна, на которой держится уход за его мамой.       Я не могу это для него исправить.       Но вот это — могу.       Я смогу.       

***

      За день до нашей презентации я должен встретиться с Тио в нашей лаборатории, чтобы официально загрузить статью на университетский онлайн-портал. У него утром была встреча с Арасне, а я ушёл от него пораньше, чтобы снова рвануть в библиотеку — и оно того стоило.       Потому что сейчас.       Я вваливаюсь в лабораторию, позволяя двери захлопнуться за спиной, — а он у своего рабочего стола с открытым ноутбуком. Открыт сайт сдачи заданий Лесиара Ю, и я знаю: наша статья уже вставлена в окно отправки.       Вокруг него его ураган вещей свален в полуприличные кучки — конспекты, одежда, еда. Нам надо освободить это помещение к следующей неделе, до выпуска.       Тио поднимает на меня усталую улыбку, которая не добирается до глаз. Его улыбки уже недели как не добираются, особенно в дни встреч с Арасне.       Эта призрачная улыбка тут же сползает, увидев меня, и он взлетает из кресла:       — Что случилось?       — Я разобрался.       Глаза жжёт — я не спал с… вчера? Знаю, всю ночь крутился у него в постели. Меня трясёт от перебора кофе, крутит живот, но я улыбаюсь, захлёбываюсь; я сюда бежал из библиотеки? Может быть.       Тио хмурится:       — С чем именно?       Я протискиваюсь мимо него, вытаскивая из сумки всё подряд, и добираюсь до белой доски. Теперь моя очередь устраивать рассеянный, хаотичный бардак, и за мной тянется след из текстовыделителей и листов. Но я нахожу нужные записи, отстёгиваю сумку и роняю её на пол, хватаю маркер с лотка.       — Про проект твоей мамы, — говорю я доске, зажимая колпачок маркера зубами, выплёвываю его в сторону. Переписываю заметки, нацарапанные закрученной спиралью поверх и так исписанного листа — я слишком много времени провожу с Тио, он на мне отпечатывается.       Он подходит к доске:       — Про мамин…       Но обрывается. Смотрит, как я пишу, выводя теорию, которую добил этим утром.       Это моя теория. Ну, его теория — теория «мерного стакана».       Его мама пыталась «отстегнуть» мага Призыва от призванного предмета. Но энергия должна откуда-то поступать, и раз уж Призыв требует, чтобы энергия шла от мага, то маг Призыва, в теории, и есть компонент.       Я это не впитываю. Не позволяю себе на этом зациклиться. Это отличается от того, что было в лагере Меретел, а это — это решение — защитит магов Призыва.       Я продолжаю писать, набрасывая руны, которые я подогнал под эту идею:       — Страховочные руны? Вместо защиты материального компонента они могут работать как ограничитель на самого мага Призыва. Как только с мага сливается заданный порог энергии, мы настраиваем триггер на разрыв заклинания — и предмет возвращается туда, откуда пришёл, защищая мага.       Я чуть не оседаю на колени, разворачиваясь к Тио.       Это не идеальный разрыв связи между призывателем и призванным предметом, но это хоть что-то. Что-то для него.       Тио перечитывает всё, хмуря брови.       Он берёт у меня маркер и переписывает одну из моих рун, добавляя другие элементы.       Я это вижу — и хмурюсь.       — Или, — говорит он, — страховочные руны можно настроить так, чтобы распределять отток энергии между несколькими магами Призыва, а не держать всё на одном. Ограничители всё равно будут стоять; Маг Призыва А связан с предметом до тех пор, пока не достигнет порога X по сливу энергии, потом связь переключится на Мага Призыва Б и так далее. Призванный предмет не исчезнет, и… о боги, Себастьян. Это может сработать. Это может… о боже.       Он наспех выписывает тестовые уравнения рядом с руной.       — Подожди, — я протираю глаза под очками и распластываю ладони. — Это же… ты не можешь заставить другого мага Призыва взять на себя твоё заклинание. Это не… — я указываю на доску, на мою исходную руну. Он на меня не смотрит. — Речь о защите магов Призыва.       Тио беззвучно шевелит губами, прикидывая, и пишет дальше. Рассеянно произносит:       — Мой проект — про энергетическую связь между магом Призыва и предметом. Так связь рассеивается в группе, а предмет остаётся. Это не…       — Дело не в том, чтобы сохранить предмет; дело в том, чтобы защитить магов Призыва.       — Они и будут защищены. Дойдя до порога, связь переключится на другого мага.       — Но люди могут пострадать.       Он поворачивается ко мне. В нём нарастало возбуждение, но теперь оно замирает.       — Пострадать как?       — Ты заставишь других магов Призыва брать на себя энергетическую ответственность твоего заклинания.       — Разумеется, нет. Они будут согласны. Никакого принуждения.       — Пока что.       Тио кладёт маркер в лоток и разворачивается ко мне полностью:       — Впишем в руну необходимость приёма с обеих сторон. Это не будет «один маг делает заклинание»; мы проследим, чтобы всё было честно.       Я на грани бессонницы. Меня растянуло тонкой плёнкой за последние недели. И я чувствую больше, чем когда-либо. Там, где обычно всё душу, я купаюсь в бесконечных волнах счастья. Даю им нести себя, выносить в открытое море — так далеко от берега, что теперь только качаю головой.       Тио хватает меня за запястье:       — Себастьян. Поговори со мной.       — Это было для тебя, — говорю я доске. — Не… не для публикации. Только для тебя.       Он наклоняет голову, пока я не смотрю на него; на лице — явное недоумение.       — Почему? Почему не публиковать? Не в рамках нашего проекта — понятно, поздно; но потом. Твоя идея сработает. Если мы сможем распределить энергетические требования заклинания Призыва, мы…       — Ты правда думаешь, что это останется добровольным? — Я разворачиваю руку к себе. Он не отпускает запястья, нас тянет ближе, его взгляд впивается в мой. — Ты серьёзно веришь, что если мы выпустим это, пусть даже в теории, такие, как твоя семья, не найдут способ, чтобы призыватель выбирал людей случайно — в качестве своих энергетических доноров?       Лицо у Тио оседает в ужасе. Он бросает взгляд на доску.       — Чёрт. Чёрт. — Он отпускает меня и с силой трёт ладонью лицо. — Ты прав. Именно так они бы и сделали.       Горло у меня распухает:       — Я хотел дать тебе кусочек того, над чем работала твоя мама. Какой-то результат для неё, для тебя. Но любая часть этого слишком рискованна, да? Боги, даже если пытаться сделать это, чтобы защитить магов Призыва, а…       — А я мгновенно придумал, как сделать это опасным, — шепчет Тио.       Он смотрит на доску. На руны, которые, теоретически, позволили бы магу Призыва рассеивать отток энергии на других магов. Это едва намёк на идею, вовсе не проработанную, но семя посеяно.       И Тио смотрит на неё, у него блестят глаза — и у меня трещит сердце.       Я не это хотел сделать этим… чёрт.       — Тио…       — Знаешь, что сказала мне сегодня утром Арасне? — спрашивает он почти неслышно.       Я не знаю. Конечно, не знаю. Он никогда не рассказывает, о чём она с ним говорит, кроме заверений, что он не выдаёт секреты нашего проекта; и никогда не пускает меня на эти встречи. Я предлагал.       Он трёт щёку, счищая выражение, и когда наши взгляды встречаются, он почти собран. Почти.       — Она повторила ту же муть, что твердит слишком долго. Что причина маминой аварии, — у Тио дыхание рвётся, — и причина всех её провалов в карьере — в том, что она не настоящая Тураэль. И если я уйду, меня ждёт то же самое. Я исчезну в безвестности, потому что мне нечего по-настоящему дать этому миру.       Его слова, поза, пустая, скорлупная отстранённость в глазах — это мучительно, и я двигаюсь к нему, поднимая руки.       Но замираю.       Потому что… я уже слышал эти слова. Почему я их знаю?       Тио продолжает, снова глядя на доску; его глаза горят злостью, и страстью, и болью.       — Это может сработать, — говорит он, указывая на руны. — Я читал исследования мамы. Я прочёл все исследования моей семьи по этой теме. И эта идея? Они даже близко к такой не подбирались. При всех их ресурсах, при всех отточенных методологиях, при всех их пытках они не смогли прийти к этому решению. А мы смогли. Мы лучше их.       — Я знаю, — шепчу я. Потом громче: — Я знаю, что мы лучше их.       Он слышит меня наполовину:       — Мы могли бы… могли бы обложить это защитными заклинаниями. Жёстко зашить в руну обязательность добровольности, двустороннего согласия, а не одностороннего.       Лёгкие распухают, отказываясь брать кислород:       — Мы не выпускаем эту идею. Не за этим я над ней работал. Я сделал это для тебя. В память о твоей маме. Разве мало того, что у нас есть эта теория? Зачем её выпускать, тем более если ты сам понимаешь, что это опасно?       Он хмурится, как будто не верит своим ушам:       — Ты думал, что решишь мамин проект — и меня устроит ничего с этим не делать?       Я сиплю от собственной тупости, что надел ради него; но ещё и потому, что он продолжает упираться. Потому что он действительно мгновенно нашёл способ сделать это опасным — и всё ещё ковыряет.       — Я думал, что дам тебе способ защищать магов Призыва, и мы могли бы покопаться в этом вдвоём. — Я обхватываю себя руками. — Но если это значит дать людям инструмент, чтобы принуждать других быть их компонентами в заклинаниях Призыва? Тогда да, нам не стоит ничего с этим делать.       — Чёрт, — Тио рвёт пальцами волосы, но не сокращает расстояние. Не трогает меня — и этот выбор расширяет пропасть, тянет и без того натянутую струну комнаты. — Прости. Это… это всё равно не одно и то же. Это не то же самое.       — Я придумал, как защитить магов Призыва. Я думал, в этом смысл твоего проекта — сделать магов в безопасности. Я ошибся? Тебе это не важно?       — Конечно важно, — сквозь зубы. Он дрожит, удерживая себя в узде.       — Тогда это не должно…       — Выпустить эту идею, решить то, что не смогла моя семья, ткнуть их носом в то, что мы сделали это без их «методологий», — он обводит рукой лабораторию, всю нашу работу, каждый стол, который мы месяцами заваливали материалами. — Они давили на нас и ломали нас — и всё равно провалились. Эта идея искупает всё, что они с нами сотворили. Вот в чём разница.       Безвестность… нечего по-настоящему дать этому миру…       О боги.       Я вспоминаю. Почему знаю эти слова.       — Это ты сказал мне, — выдыхаю, глаза расширяются.       Тио хмурится:       — Что?       — Перед банкетом Комитета по грантам. В туалете. Ты сказал мне это — что я умру в безвестности, потому что мне нечего существенно дать этому миру.       Он морщится.       — Я не…       Но рот у него так и остаётся открытым — продолжения нет, оправдания тоже.       — Ты говоришь, что Арасне твердит тебе это. Сколько? Месяцами? Наверняка дольше. Она вышибает из тебя опору, чтобы сломить любыми способами — и именно это ты сказал мне. То, что она всё время повторяет тебе.       Лицо у него бледнеет. Он резко, отчаянно трясёт головой:       — Я не они. Я не моя семья.       Я почти складываюсь пополам:       — Я не говорил, что ты — они. Я…       — Я не моя семья, — перебивает он, тревожно. В глазах наворачиваются слёзы, кулаки сжаты до побелевших костяшек. — Они едва не убили мою маму. Потом я узнаю, что они едва не убили тебя. Я жил для них, подыгрывал их ублюдочным играм, принимал ненависть от всех, кто видит их такими, какие они есть. Я был послушным. Они ранили всех, кого я люблю, а я просто это терпел.       Люблю.       Всех, кого люблю.       Я двигаюсь к нему — медленно, словно одеревенев:       — Я знаю, Тио. Я…       — Нет, — он рычит и пытается, пытается собраться, но в нём уже жар, он расстыковывается. — Моя семья должна узнать, что провалилась. DaylarTech и Арасне, и мои ближайшие уроды-родственники; и лагерь Меретел тоже, и Тураэли, которые в этом участвовали, полковник Вемир, лейтенант Хана. Они должны знать: они нас ранили, но не уничтожили. Они провалились.       Я таращусь на него. Что-то бьётся — стекло? Нет, это внутри.       — Откуда ты… — язык скребёт нёбо. — Откуда ты знаешь эти имена?       Челюсть у Тио захлопывается.       — Я никогда не говорил тебе, кто руководил проектом «уроборос» в лагере Меретел, — шепчу. — Никогда не называл их имён. О боги. — Я сглатываю. — Ты разговаривал с моим отцом? Ты…       — Нет, Себастьян, я не…       — Тогда откуда ты знаешь эти имена?       У него слабеет взгляд, ресницы дрожат.       — Я проверил, кто из моей семьи был там тогда и кто занимал позиции, чтобы входить в тот проект. А вдруг это кто-то из моих близких родственников? А вдруг они были на одном из тех напыщенных собраний, что устраивает Арасне, а я улыбался им, жал руки, учтиво разговаривал — а всё это время именно они… — Он тяжело дышит, языком упирается в нижнюю губу, и одна из сдерживаемых слёз срывается ему на щёку. — Те, кто прикасались к тебе, а я не знал?       — Ты с ними связывался? — спрашиваю я, или пытаюсь; голос плоский, безжизненный.       Тио колеблется. Достаточно долго, чтобы паника залила мне вены, вытеснив всю кровь, прежде чем он говорит:       — Нет. Мы не близкие родственники. Мне не должно с ними пересекаться. Я хотел убедиться. — Ещё пауза. Эта — как кинжал у горла. — Но…       — Нет.       — Никто их никогда не привлекал к ответу. Никто никогда не останавливает мою семью, никто ничего не делает, и мне осточертело ничего не делать, — голос у него ломается, слова отдаются эхом между судорожными рыданиями.       Он хочет, чтобы я позволил отцу подать в суд на его семью, так? Он мне этого не говорил. Мы не говорили об этом с тех пор, как приезжали мои родители. Но он этого хочет.       Тио плачет, распадается на части, а я? Я стою, сухоглазый, онемевший.       — Я сказал, что мне это от тебя не нужно, — я не чувствую ничего, даже движений собственных губ, — а ты всё равно выяснил их имена — и потом использовал эти имена, споря со мной.       На лице у Тио вид, будто я врезал исподтишка.       — Это нечестно. Я пытался…       — Мне плевать, что ты пытался сделать, — я смеюсь без смеха, и этот звук глухо пульсирует в груди. — Ты не видишь иронии?       — Я попросил тебя чего-то не делать, — говорю я, — а ты нашёл способ сделать это всё равно. Точно так же, как поступила бы твоя семья с этим заклинанием. Им было бы плевать, как мы пришли к идее, что мы добыли её сами, без их вывернутых методик. Они бы взяли её и извратили. Потому что Тураэли так и поступают.       Неправильные слова.       Я понимаю это в ту же секунду, как произношу их, и вижу, как они в него попадают. Последний щелчок по и без того трескающейся оболочке.       Я вижу, как он ломается.       — Я не моя семья! — кричит он, слова режут горло. — Боги, Себастьян, это то, что ты обо мне думаешь? До сих пор? Когда я тра—       Он обрывается. Глаза распахнуты.       Я тоже замираю. Несказанные слова хлещут по коже.       И сказанные слова. «Всех, кого люблю».       — Себастьян, — говорит он, дрожа, и адреналин отпускает. — Я не…       Я поднимаю руку, ладонью к нему.       Воздух рывком вылетает из лёгких. Я бы согнулся пополам, если бы уже не шёл к двери.       — Себастьян… подожди.       Он касается меня теперь. Хватает за руку, пытается встать передо мной. Он что-то говорит, извиняется, но я толкаю его — резко.       Тио отшатывается и врезается в свой стол, грохочет, всё звенит.       Я на него не смотрю. На пол — кажется. Что-то белое, зыбкое.       «Всех, кого люблю».       — Не подходи ко мне, — говорю я. Умоляю.       И ухожу.