The Entanglement of Rival Wizards

      Я снова у себя в квартире.       Пальцы спутаны в волосах, голова трещит, я оседаю спиной на дверь.       Что сейчас было?       Я не могу дышать. Точнее, выдыхать; воздух входит, входит — и упирается в слова, злые, глупые, мелкие.       Одно слово.       Которое вертится и вертится у меня в голове.       Любовь.       По лестнице шаркают шаги.       Орок вползает в гостиную, вдавливая ладонь в глаз, выглядит таким же выжатым, как я. Может, невозможным образом — даже больше.       Он делает пару шагов к кухне, но замечает меня и вздрагивает:       — Чёрт, чувак, ты чего здесь делаешь?       — Я… здесь живу?       Он фыркает:       — Правда?       И я внезапно не могу вспомнить, когда в последний раз был дома не просто чтобы схватить смену одежды. Неужели я и правда торчал у Тио почти всё это время?       Я упираюсь ладонями в грудь. Толкаю, толкаю грудину. Болит, будто трескается пополам, почему я не слышу, как ломается кость? Почему тело не складывается от боли?       Это не боль.       Да, слова Тио ранили. Но то, что это — то, что я чувствую, — не мучение от этого.       Я влюблён в него.       Наконец вырывается выдох — хваткий, отчаянный звук.       Орок мгновенно выпрямляется:       — Себ?       — Я влюблён в него, — произношу вслух, примеряя слова. — О боги. Я влюблён в него.       Орок успокаивающе кивает:       — Уверен, это уже какое-то время так.       Я знаю, что у меня красные глаза и вид — развалина.       — Почему это плохо? — спрашивает он.       Причины наперебой мечутся к выходу.       Я этого не заслужил.       Я сорвусь и всё запорю.       — Это не плохо, — говорю я вместо этого. Заставляю себя сказать вместо этого.       И это выжигает все причины, как дым, как ту нематериальную чушь, чем они всегда были.       Это не плохо — что я его люблю. Я заслуживаю любить его.       Плохо — что его семья довела его до такого стресса, что он сказал мне то, что сказал.       Как я не увидел, насколько сильно это его ломало?       А может, увидел. Просто решил, что он справляется. Может, был настолько отравлен собственным стрессом, что верил его улыбкам и заверениям — а почему бы и нет? Мы встречаемся всего месяц с хвостиком. Мы ещё новые, осторожные, и я не мог знать, что ему настолько плохо. Так?       К чёрту это.       Месяц, два, да хоть двое суток — неважно, сколько мы с Тио вместе. Это — настоящее. Мы решили, что это — настоящее. А значит, он должен был сказать, как ему нехорошо, и я должен был увидеть, как ему нехорошо, но я тонул в своих тараканах — и к чёрту это.       Я мерю шагами кухню — туда-сюда, — а Орок смотрит на меня с вдумчивым, тревожным выражением.       Это рвёт меня на месте; взгляд бегает по нему, считывает позу, запятнанные тренировочные штаны.       Ему и правда хреново. Провалившиеся глаза, залом между бровей.       — Тебе тоже нехорошо, да? — догадываюсь я.       И меня накрывает узнавание. Орок тоже барахтается. Не так, как Тио, и не так, как обычно барахтается Орок; по-другому.       Я тоже не говорил с ним о визите моего отца. О возможном иске. Он это не поднимал, а я думал, что мы оба сосредоточены на том, чтобы выжить в этот последний рывок до выпуска. Что поговорим потом.       Но… что бы ни творилось с Ороком, это началось ещё до приезда моих родителей. Отличия откликаются через последние месяцы: его уход от прямых разговоров, то, что он позволял мне практически не появляться дома.       Орок закусывает внутреннюю сторону щеки. Между одним миганием и другим его глаза наполняются слезами.       Живот сводит узлом, отчаянно пытаясь соорудить плотину против того виноватого взгляда, с которым он сейчас на меня смотрит.       Я не лезу, не давлю, и мы молча смотрим друг на друга, пока он не качает головой и не выкладывает всё одним сбивчивым рывком:       — Мне прислали контракт. Играть роуболл профессионально.       Я откидываюсь назад.       — Что? Когда? Я… но же отборы, я думал…       Он пожимает плечами:       — Должны были быть. Но я всё тянул с ответом, и, видимо, их это напугало. Они предложили позицию сразу. Полноценный контракт, Себ. Такие деньги, что… — Он сглатывает воздух, будто эта новость бегала по кругу у него в голове всё то время, что он её держал в себе. — За один сезон я мог бы закрыть все свои студенческие кредиты. И все твои.       — Ты не будешь выплачивать мои кредиты.       Он меня игнорирует:       — И я бы играл профессионально, и я…       — О. — Я перехожу кухню и сжимаю его предплечье. — Тебе не нужно меня уговаривать. Ты счастлив? Ты этого хочешь?       Он кивает.       — Ну, тогда этого доста…       — Это не «Хеллхаундс».       Пальцы на его руке у меня дёргаются.       Орок не сводит с меня глаз, хрупкий:       — Это «Химеры». В Вегасе.       Вегас.       Невада.       А у меня здесь работа. В Филадельфии.       — Это… — Далеко. Очень далеко. — Круто, О.       Звучит так, будто я говорю сквозь зубы. Потому что так и есть.       Я отступаю от него и разжимаю-пожимаю кисти, пробую ещё раз:       — Орок. Это…       Он делает шаг ко мне, шаг назад:       — Я думал об этом… неделями. Та рекрутер, Саваси? Она прислала официальный контракт несколько дней назад, но Вегас интересовался с самого начала семестра…       С самого нача…       Он знал так давно? По крайней мере, знал, что это возможно.       — …и поэтому я всё тянул. Но там будут деньги. Настоящие деньги. Я думал: нормально, я буду гонять туда-сюда, сколько захотим. Или, я посмотрел, у Clawstar есть филиал в Лос-Анджелесе. Это, конечно, безумие — просить тебя переехать через всю страну, чтобы быть на пару часов ближе ко мне. У тебя здесь Элетиор, и я всё равно буду в разъездах, и у тебя будет работа, и…       Он обрывается. Повисает тишина. Я обхватываю себя руками, удерживая в куче.       Орок шумно вдыхает:       — Я всё думал. Снова и снова. Как это могло бы сработать. Я говорил и со своим терапевтом. Я… меня это сжирало.       — Ты должен был сказать мне. — Меня это тоже сжирает. И мне хочется добавить, что только потому, что он чувствовал, будто не может мне сказать, но я не настолько бескорыстен.       Он будет в Лас-Вегасе.       А я — здесь.       — Я хотел понять, на чём стою, прежде чем рассказывать, — говорит Орок. — Хочу ли я этого. И если хочу — хочу ли я для себя. Я боялся, что делаю это ради мамы. Ещё одна вещь, которую я делаю, чтобы угодить ей. Но нет. Я этого хочу. Я в этом хорош. Это может быть… это может быть большим.       Он улыбается — легко и с надеждой, — и у меня расплывается ответная.       — Ты в этом хорош, — говорю я. — Ты это заслужил. До чёртиков.       — И… — Ещё один вздох. Ещё один болезненный взгляд. — Я боялся, что это нас сломает. Поэтому я и пытался придумать способы, как вот это, — он показывает между нами, — могло бы работать, прежде чем сказать тебе. Но я… это не сработает. То, чем мы являемся, какие мы. Когда я уеду в Вегас.       Я почти успеваю предложить поехать с ним.       — Нет, — шепчу. — Не сработает.       — Не сработает, — повторяет Орок, глаза у него кровяные. — Я люблю тебя. Ты всегда будешь одним из самых важных людей в моей жизни. Но ты уже не нуждаешься во мне так сильно, и я чертовски этому рад.       У меня опускаются руки, отвязанные от груди.       — Я нуждаюсь в тебе, О. Я всегда…       — Но не так сильно. — Его улыбка дрожит. — Не так, как я нуждался в тебе. Не теми же способами. И я… мне пора перестать нуждаться в тебе. Мы оба слишком долго держались за то, что безопасно, поэтому…       Он опускает взгляд на пол.       — Если ты хочешь сделать то, о чём говорил твой отец, — шепчет. — Если хочешь пойти на людей из лагеря Меретел. Я поддержу тебя, Себ.       Грудь вздрагивает.       — Ты тоже будешь истцом. Это случилось и с тобой.       — Но он — твой отец. — Орок снова поднимает на меня глаза, пожимает одним плечом. — В центре всего окажется динамика твоей семьи. Хотя у меня будут деньги по контракту. На то, чтобы тянуть иск.       — Нет. — Я толкаюсь к нему. — Эти деньги, эта возможность — это твоё будущее, и будь я проклят, если ты потратишь хоть цент на что-то из нашего прошлого. Если мы вообще на это пойдём.       Улыбка у Орока выходит кособокой:       — Пойдём. Мне кажется, нам это нужно.       Я хочу спорить. Отрицать. Нам это не нужно. Всё будет грязно и больно, всплывёт то, что мы шесть лет пытались забыть.       Но Орок берёт меня за руку:       — Смотрел, как ты в этом семестре вырываешься из нашего прошлого? Видел, какие у тебя здоровые отношения? Как ты влюбляешься? Этого недостаточно, чтобы игнорировать случившееся. Мы обязаны себе — себе нынешним и тем, кем были — жить.       Слёзы ливнем катятся по лицу, и я едва успеваю всхлипнуть, как Орок затягивает меня в объятия. Он дрожит, тоже плачет; неуклюжие объятия, которые не дают нам развалиться.       — Я уезжаю в Лас-Вегас, — говорит Орок мне в шею. — И буду играть в роуболл профессионально, а ты останешься здесь, будешь менять мир в Clawstar и по-дурацки, безумно любить Тио. Мы будем так счастливы, Себ.       Я рыдаю в его плечо:       — Боги, болван, заткнись. Я это не вывожу. Я тоже тебя люблю, абсолютный засранец.       Орок замирает.       А потом срывается.       Судорожные, икотные раскаты смеха, у него ходуном ходит всё тело.       Я отлипаю, и мои рыдания тоже переходят в беспомощный смех; он фырчит и плачет, мы оба — смесь распухших лиц, соплей и эмоций.       Мы успокаиваемся, оседаем на диване, и я рассказываю ему, что сказал Тио. Что сказал мне Тио.       — Ты же понимаешь, он не действовал за твоей спиной, когда выяснял их имена, — говорит Орок. Он впал в подушки, тело сдувается: слишком долго он таскал в себе новости про «Химер».       Я поворачиваюсь к нему с хмурым взглядом:       — Но я просил его этого не делать.       — Ты просил не связываться с ними — и он не связывался. Но он хотел знать, кто они. Я его понимаю. Хотел убедиться, что невольно не будет к ним любезен; а после жизни, проведённой в поклонах перед этими ублюдками? Понимаю, как это могло стать последней каплей. Проверь телефон, — Орок толкает меня локтем.       — Что?       — Проверь. Он пытается извиниться?       Я вытаскиваю телефон из кармана и тапаю по экрану. На заставке — я и Тио, селфи с свидания, которое я для нас устроил: уличный концерт у реки. Песня была фолковой и грустной, вся про тоску, но на фото я сияю в камеру, а Тио улыбается, прижавшись щекой к моей.       Уведомлений нет. Но и я ему пока не писал.       Мы что, даём друг другу остыть?       Нет. Мы даём друг другу остыть.       Я открываю наш диалог. Он довольно пустой. Мы почти всегда вместе — днём в лаборатории, ночью у него; нам редко приходится переписываться, потому что мы незаметно превратили «всегда рядом» в привычку, и я даже не заметил, как легко она перестроила мою жизнь.       Я набираю ему сообщение.       Тио       Я приду к тебе сегодня вечером. Нам обоим нужно кое-что сказать до завтра.       «Типа: я люблю тебя. Я безумно в тебя влюблён. Прости, что не увидел, как тебе было больно, но мы справимся с этим вместе. Боги, пожалуйста, пусть мы пройдём через это вместе».       Не успеваю уговорить себя швырнуть телефон на журнальный столик — всплывают три точки. Потом приходит ответ.       Тио: Не сегодня. Прости. Мне нужно время       Я вскидываюсь, как от тока. Орок рядом, читает ответ Тио и задумчиво гудит.       — Он просит только времени, — пытается он. — Вы оба наговорили больного. Особенно он. Он, скорее всего, сам себя уже сгноил за то, что сделал, и…       — Но ему необязательно, — я встаю и дохожу до середины пути к двери—       — когда Орок подхватывает меня на руки и бухает обратно на диван.       — Какого хрена! — таращусь на него, взбешённый.       Он грозит мне пальцем:       — Не смей нестись к нему домой, когда он попросил только времени. Ты же только что взбесился из-за того, что он, как тебе показалось, пошёл против твоей просьбы?       Я мрачно щурюсь:       — Да пошёл ты со своей логикой, честное слово.       — Вы же увидитесь перед презентацией завтра, да?       — Ага. — Мы оба знали, что утром будем собираться по своим квартирам, так что и планировали встретиться у той же банкетной залы, где проходила церемония грантов.       — Тогда встреть его как обычно и дай ему время. Приведи голову в порядок. Дай и ему привести в порядок свою. Выпуск, этот проект, работы, его семья, иск, ты. Любая из этих вещей по отдельности — уже за гранью стресса, а все сразу? Не удивительно, что он разбит. Не удивительно, что ты разбит. Сядь задницей и дыши.       — Но ему необязательно стрессовать из-за меня, — возражаю. — И с остальным я хочу ему помочь. Никому из нас не нужно тащить всё это в одиночку.       Улыбка у Орока выходит тёплой:       — Знаю. Убедись, что Тио это знает, а потом дай ему то, о чём он попросил.       Одним последним злобным взглядом одариваю своего так называемого лучшего друга и, трясущимися пальцами, набираю сообщение. Это убивает меня не меньше, чем всё остальное сегодня.       Ладно. Я дам тебе этот вечер. Но завтра утром мы встречаемся, как и планировали, и прежде чем скажем друг другу хоть одно, клятыми богами, слово, я тебя зацелую до чёртиков»       Я почти дописываю «я тебя люблю», но да чтоб я впервые сказал ему это по сообщению — ни за что.       Орок, решив, что я больше не представляю угрозы внезапного побега, снова усаживается и включает по телеку передачу про профессиональный роуболл. Я даю ей уйти в фоновый шум и таращусь в переписку с Тио, силой воли вымаливая появление трёх точек, вымаливая хоть что-нибудь.       Ничего. Сообщение даже не сменило статус на «Прочитано».       Ладно. Нужно время? Он получит ровно — быстро прикидываю — двадцать два часа и семнадцать минут.       А потом он — мой. На остаток наших жалких жизней. И ему придётся с этим смириться.       

***

      «Г-н Уолш,       От лица Фонда Clawstar хочу пожелать вам удачи на сегодняшней презентации. Грант на исследования Магеуса — чрезвычайно престижное дополнение к вашему и без того впечатляющему резюме.       Мы все по-прежнему безумно рады, что вы присоединитесь к нашей команде.       Д-р Зиши Зуараши».       Я перечитываю письмо от моей будущей начальницы три раза, прежде чем понимаю, чего в нём не хватает.       Тревоги.       Я не корю себя мыслями, что должен доказать ей свою состоятельность. Не прокручиваю варианты, как можно завалить презентацию и лишиться работы. Ни капли эмоций не достаётся Clawstar, потому что, стоя в коридоре у банкетного зала, в своём единственном приличном костюме — как и в прошлый раз, когда я здесь был, — я знаю, что справлюсь. С презентацией, с нашей статьёй, со всем.       А вот Тио?       Туда летит моя тревога — прямо в узел в груди, из-за которого я спал рвано, а сны путались.       Мне не нравится не спать с ним в одной постели. Не нравится не быть рядом, и, возможно, он был прав. Насчёт того, что нам нужно это время порознь. Оно помогло мне кристаллизовать вчерашнюю догадку, вырастить её из мысли в твёрдую уверенность.       Я влюблён в Элетиора.       Орок толкает меня плечом — он тоже в костюме, тёмно-дымчато-синем:       — Убери телефон. Он придёт.       Я повинуясь убираю — и одаряю его четырнадцатым за день раздражённым взглядом.       Орок улыбается моей досаде:       — Придёт. Руки.       Мои пальцы автоматически разжимаются.       До начала презентации — минуты. В банкетном зале на одном конце поставили сцену, перед ней рядами выстроили мягкие стулья; коридор и зал уже наполняются народом. Члены грантового комитета, попечительский совет университета, доноры, профессора, преподаватели. Даже студенты — их притянула тема нашего исследования.       Арасне здесь, с Мырдином. Они внутри, в первом ряду, рядом с людьми, которые наверняка — прочие родственники Тио. Те, кто руководят DaylarTech или какими-нибудь ещё активами Тураэлей; все явились убедиться, что очередная шестерёнка в их машинерии провернётся как им нужно.       Я заставляю себя о них не думать. Тио не позволит себя затянуть в семейную дрянь.       Снова пробегаю взглядом по коридору, выискивая лица входящих.       Он не ответил ни на одно моё утреннее сообщение.       Я подпрыгиваю на пятках. Тревога растёт, надувается, давит на рёбра — и…       «Он придёт», — сказал Орок.       Нет.       Мне кажется, он не придёт.       Не знаю, откуда взялась эта мысль. Она хватает меня, как внезапная судорога; у меня подгибается колено, и я мрачно косясь зыркаю на всех вокруг в деловых костюмах, мирно болтающих.       Орок замечает, как я изменился в лице. И прежде чем он успевает спросить, д-р Давьерас стремительно выходит из зала в коридор быстрым шагом — чем-то средним между рысью и быстрым переходом.       Он замечает меня — и у него опускаются плечи от облегчения, что сразу же меня настораживает.       Пока он добирается до меня, я ещё раз проверяю телефон.       От Тио — ничего.       Что-то не так.       — Мистер Уолш, — говорит Давьерас. Он натягивает профессиональную улыбку, хотя в глазах мелькает паника. — Надеюсь, вы сможете прояснить ситуацию?       — Ситуацию? — Но Давьерас уже уводит меня к стене, одаривая проходящих в банкетный зал приятными улыбками.       — С мистером Тураэлем, — понижает голос Давьерас. — Д-р Нарбет и Комитет по грантам на исследования Магеуса получили от него сегодня утром тревожные письма, и на наши попытки связаться он не отвечает. Учитывая вашу близость, мы надеялись, что вы понимаете…       — Какие письма? — Сердце в горле. Орок пристроился рядом, своей массой создавая иллюзию уединения; он касается моего предплечья — напоминание не срываться на крик.       Давьерас с недоумением переводит взгляд с Орока на меня:       — Мистер Тураэль подал заявление об отчислении. Сегодня утром он уведомил нас о намерении прекратить участие в гранте, а также выйти из программы.       Рука Орока сжимает мне запястье, удерживая на месте. Иначе я бы рванул. Сорвался бы отсюда и поехал искать Тио.       — Что? — у меня ничего не складывается. — О чём вы говорите? Он не бросает учёбу.       Давьерас выглядит не менее растерянным:       — Простите, мистер Уолш, мы предположили, что вы в курсе.       — Я не в курсе, потому что он не бросил.       Давьерас вытаскивает из внутреннего кармана телефон. Несколько нажатий — и он показывает мне экран.       Это наша статья. Тио и моя. Я скольжу взглядом по заголовку, поднимаю глаза на Давьераса вопросительно.       — Статья была отправлена вчера поздно вечером, — говорит Давьерас. — В списке авторов значитесь только вы.       Я снова смотрю на экран. Под заголовком — «Себастьян Уолш». И всё.       Вчера мы с Тио собирались отправить статью вместе.       Не отправили. Потому что орали друг на друга.       Тио отправил статью сам. После того как убрал своё имя. После того, как я сказал, что он — как его семья. После того, как он использовал против меня лагерь Меретел.       О боги.       Он ушёл.       Он больше не вынес их игры — и ушёл.       — Мне нужно идти, — я всовываю телефон Давьерасу обратно. — Мне нужно…       Я думал, меня остановит Орок. Но он разжимает пальцы, а дорогу заступает Давьерас — резко, перекрывая проход.       — Мистер Уолш. — Голос у него сухой. — Похвально, что вы беспокоитесь о мистере Тураэле. Но кто-то из вас должен сегодня представить исследование, иначе финальное требование для получения ваших степеней останется невыполненным.       Всё наслаивается.       Вчера — Тио, рыдающий в лаборатории.       Шесть лет назад — голос, ставший моими кошмарами: «Вы позволите этому стать провалом?»       И сейчас — семья Тио, сидящая в зале и ждущая, что он войдёт и отыграет за них марионетку.       Они перекроют ему финансирование. Перестанут платить за уход за его мамой. У него не останется ничего. Ни денег, ни опоры. И теперь — ни степени, ни инструмента для будущей борьбы.       «Вы позволите этому стать провалом, мистер Уолш?»       Вибрация бьёт по рукам, ввинчивается в лёгкие, уходит в глубину к новейшему знанию — я люблю Тио — и поднимает один за другим подземные толчки.       Это чувство мне знакомо. Я переживал его столько раз за последние годы, что почти готов сдаться одной только привычке. Всегда так: перед тем как натворить глупостей, из которых нет возврата, приходит страх. Я бьюсь, чтобы защититься. Я бьюсь, потому что мне страшно, а агрессия — лучший способ вернуть себе силу, которую у меня отняли.       Но это не лагерь Меретел. Тио уходит сейчас — и я ушёл тогда — это не одно и то же. Его диплом не превратит его в игрушку для его семьи; он даст ему то, что нужно, чтобы вырваться.       Я могу развести эти события по разным полкам. Похожести не обязаны меня пожирать. Я могу вдохнуть — чёртовы упражнения по управлению гневом — и увидеть сквозь мглу.       Мне не обязательно реагировать сгоряча. Мне не обязательно позволять этому управлять мной.       И это куда сильнее.       — Он не бросил учёбу, — говорю я Давьерасу, челюсть стянута железной проволокой. — Он не… Скажите Нарбету пока ничего не оформлять. Элетиор не уходит.       Не если это его чёртов способ искупить сказанное мне. А если он действительно этого хочет — я поговорю с ним, поддержу. Но ни за что я не позволю, чтобы у него не было выбора закончить обучение, не когда он так близко, не пока я могу помочь.       Давьерас робко улыбается:       — Уверяю вас, никто не горит желанием видеть мистера Тураэля сдающимся. Я переговорю с Нарбетом, но сейчас… — он смотрит на часы и морщится. — Пора начинать. Вас представить?       — Да, — отвечаю, мышцы всё ещё готовы сорваться с места. — Да, я в порядке.       Давьерас мнётся ещё миг, решительно кивает и скользит в зал.       За последние минуты коридор опустел. Места в банкетном зале заняты.       А Орок стоит рядом, не шелохнувшись, глаза широко распахнуты:       — Возможно, я ошибся, советуя тебе его послушать. Не следовало давать ему время. Он что, ушёл?       — Он получит свой диплом, — уверенность поднимается во мне волной. — А потом может швырнуть его куда захочет — мне всё равно. Но он его получит, потому что заслужил. И, может, мне стоило рвануть за ним вчера, может, я бы смог переубедить его тогда, — но неважно. Я найду его после и мы разберёмся.       Я в ярости. На семью Тио, на все обстоятельства, дожавшие его до этого. Я в бешенстве — но не на него, не на себя и не на Орока.       Тио однажды сказал, что если уж мне быть злым, надо использовать злость.       Что ж, я и использую.       Она даёт мне ясность и цель.       Из зала доносится голос Давьераса:       — Благодарим вас за то, что пришли сегодня. Грант на исследования Магеуса имеет давнюю…       — Я могу начать его искать, — предлагает Орок. — Скажи, где он может быть.       Он готов — к чему бы я ни решился. Как всегда.       Я буду по нему скучать. До тошноты.       — А в этом году проект представляет мистер Себастьян Уолш, — продолжает внутри Давьерас.       Аудитория аплодирует.       Я поправляю очки, моргая, изгоняя жар к глазам, и резко, крепко обнимаю Орока.       — Спасибо. Сгоняй к нему домой?       Орок сжимает меня в ответ:       — Сделаю.       Он вполупробежки уходит по коридору, но успевает оглянуться и оскалиться:       — Порвёшь их своей презентацией, мистер Уолш!       С высоко поднятой головой и с неизбывной дрожью в ладонях я вхожу в банкетный зал под вежливые хлопки.       Это исследование, этот проект всегда значили для меня исцеление. Я не думал, что когда-нибудь его получу. И я его не «получил» разом — я приходил к нему медленно: тут разгладился рубец, там стянулась рана. Часть исцеления — снова расти, даже если шрамы тянет, даже если кожа снова может разойтись.       Но теперь я знаю, что могу заживать. Я могу смотреть на раны и говорить: вы — не всё, чем я являюсь.       Боги, во мне так много большего. Столько захватывающих, завораживающих частей. И я чувствую их — чувство, от которого перехватывает дыхание, пока я поднимаюсь на сцену.       Впереди, по центру — семья Тио. Они хмурятся, вероятно, задаются вопросом, где он и почему наверху только я.       Решимость — это сила. Исцеление — это и злость, и печаль, и спокойная уверенность.       Это — мир.       Давьерас уступает мне кафедру. На ней уже лежит распечатка моей статьи. Внизу — напечатано только моё имя.       Я кладу пальцы на эту строчку, затем поднимаю взгляд на внимательные, ожидающие глаза аудитории.       — Здравствуйте, — говорю. Микрофон взвизгивает. — Я представляю «Предполагаемый эффект энергетических ограничений на расход материальных компонентов». Авторство: Элетиор Тураэль и Себастьян Уолш.