Частота забвения

Высохшая, шелестящая трава по колено, низкое свинцовое небо, давящее тишиной. И прямо перед ней — Генри. Он стоял так близко, что она видела каждую веснушку на его носу, каждый лучик в его глазах. Но глаза эти были странными — слишком яркими, слишком пристальными. — Элис, — начал он, и его голос был знакомым, но в нем вибрировала чужая нота. — Ты должна меня послушать. Должна понять. Он сделал шаг ближе. Трава под его ногами не гнулась. — Я знаю, как ты злишься на них. Я тоже. Всю жизнь злюсь. Мы с тобой… мы не такие, как все. Мы особенные. Сильные. Элис молчала. Она смотрела ему прямо в глаза, но ее собственный взгляд был пустым, как окно заброшенного дома. Внутри не было ни злости, ни доверия, только ледяная, наблюдающая тишина. — Я знаю, что они с тобой делают в той лаборатории, — прошептал он, и его голос стал сладким, ядовитым. — Боль, иглы, темнота. Я вижу твои сны, Элис. Я чувствую твой страх. Но я могу это остановить. Я могу помочь тебе сбежать. По-настоящему. Он протянул руку, ладонью вверх — жест доверия, предложения. — У меня есть план. Идеальный план. Мы просто должны сделать один маленький шаг. Вместе. Ты и я. Против них всех. Молчание Элис тянулось, нарушаемое лишь воображаемым ветром, который не колыхал ни травинки. Потом ее губы, казалось, нехотя пришли в движение. Голос прозвучал плоским, бесцветным, лишенным всякой инфлекции, как озвучка дешевой игрушки: — Это все бред. Твои жалкие фантазии. Ты просто еще один их проект. Более сложная программа. Ты врешь. И ты… оставишь меня. Как и все. Последняя фраза вышла тише, в ней дрогнула едва уловимая, детская обида. Лицо Генри не исказилось от гнева или отрицания. Напротив, оно наполнилось такой мнимой, пронзительной болью, что на секунду казалось настоящим. — Оставить тебя? — он произнес это с такой горькой нежностью, что у самого святого возникли бы сомнения. — Элис. Я ни разу не оставлял тебя. Никогда. – Он снова сделал шаг, и теперь пространства между ними не осталось. — В отличие от них. Они оставили тебя. Они оставляют тебя каждый день, когда закрывают дверь и уходят к своим нормальным, счастливым жизням. Они оставили бы тебя гнить там навсегда, если бы могли. А я… – Он положил руку себе на грудь. — Я здесь. Всегда был. Я нашел тебя в той тьме, помнишь? И я привел тебя сюда, в место, где ты можешь быть сильной. Я не уйду. Я никогда не уйду от тебя. Его слова, как ядовитый нектар, сочились в самые глубокие трещины ее души — в страх быть брошенной, в ярость на равнодушных «родителей», в отчаянную, не признаваемую вслух потребность в том, чтобы кто-то сказал «я здесь». И тогда они потекли. Слезы. Теплые, соленые, предательские. Они потекли по ее щекам сами по себе, против ее воли, оставляя на коже горячие, стыдливые дорожки. Они были капитуляцией не разума, а того самого испуганного ребенка внутри, который хотел верить в брата, в спасителя, в ту самую «настоящую семью». Генри увидел слезы. Его лицо озарилось торжествующей, беззубой нежностью. В его глазах вспыхнуло что-то темное и ликующее. — Вот и все… Вот и все, сестренка. Не держи это в себе. Отдай мне свою боль. Отдай мне свой гнев. Я знаю, что с ними делать. И он заключил ее в объятия. Его руки обвили ее с нечеловеческой силой, не оставляя пространства для воздуха, для сомнения. Это был не братский жест утешения. Это был захват. Поглощение. Его улыбка, прижатая к ее виску, была последним, что она ощущала — широкой, любящей, бесконечно жуткой. А потом в уши, прямо в мозг, врезался не звук, а ощущение — ледяной металлический ЩЕЛЧОК защелки, смыкающейся вокруг воли. Сознание вернулось не резким прыжком, а медленным, мучительным всплытием из темных, вязких вод. Сначала ощущения: тяжесть в конечностях, тупая боль в висках, но не та, что от уколов — а будто после долгого, глубокого забытья. Потом запахи: пыль, старое дерево, плесень, сладковатый запах гари, прилипший к одежде. И тепло. Нежное, тяжелое тепло шерстяного пледа, укрывавшего ее с головы до пят. Элис застонала, пытаясь пошевелиться. Ее тело отозвалось скованно, но без привычных металлических ограничений. Она открыла глаза. Над ней был не белый потолок лаборатории с решетками ламп, а низкие, потемневшие от времени балки, кое-где опутанные паутиной. Она лежала на старом, потрепанном диване с протертой обивкой. Свет был тусклым, желтоватым, исходил от нескольких керосиновых ламп и гирлянды, натянутой по стенам. И тишина. Не мертвая тишина изолятора, а живая, наполненная негромким потрескиванием радиоприемника, шуршанием и осторожным дыханием. Она медленно приподнялась на локтях, и плед соскользнул с ее плеч. Взгляд, еще мутный, начал фокусироваться на фигурах, замерших в полукруг перед ней. Уилл,Майк,Джойс,Лукас,Робин. — Вы… вы ждали, — её голос прозвучал хрипло, но уже не так сломленно, как в амбаре. Это было не совсем вопрос. Джойс кивнула, и её губы дрогнули в слабой, тёплой улыбке. — Ты вырубилась, как только мы добрались сюда. Уилл… Уилл тебя почти нёс. Мы дали тебе поспать. Но… но нам нужно поговорить. Тебе нужно знать. Элис медленно перевела взгляд на Уилла. Он встретил её взгляд и кивнул — быстро, почти нервно, будто подтверждая невысказанную тревогу, витавшую в воздухе. — Мы… мы всё это время готовились, — начал он после паузы. Голос его звучал тихо, но в нём чувствовалась неожиданная твёрдость, стальная прожилка, которой раньше в нём не замечалось. — После того, как тебя забрали… после того, как город раскололся. Мы не сдались. Затем последовал рассказ. Нестройный, обрывочный, выхватывающий из потока времени ключевые моменты их отчаянного сопротивления. Элис слушала, как они методично, плавно «шлифовали» изнанку Хоукинса в поисках Векны. Точнее, как пояснил Уилл, основную работу по этому «шлифованию» взял на себя Хоппер. Она узнала о том, как Одиннадцать все эти месяцы скрывалась в глухих лесах за чертой города, упорно тренируя свои угасшие было способности, чтобы однажды снова стать щитом. Услышала о новой беде — о том, как недавно в городе начали пропадать дети, и как одним из этих детей едва не стал Дерек, который сейчас сидел здесь же, на краю стула, беззаботно похрустывая начос, будто речь шла не о нём самом. Пока звучали голоса, блондинка с холодным, аналитическим умом — постепенно складывала в голове разрозненные обрывки в единую картину их стратегии. План, как мозаика, обретал форму: 1. Активный поиск Векны в Изнанке. 2. Постоянные попытки обнаружить хоть малейший его след, оставленный им в их мире. 3. Максимальная секретность вокруг местоположения и восстановления Одиннадцать — их главного оружия. 4. Спасение детей, которых таинственные силы пытались похитить для неизвестных целей. Логично. Отчаянно, но логично. Однако, по мере того как картина прояснялась, в ней возникала зияющая, болезненная пустота. В этой стройной схеме действий, в этом перечне приоритетов и операций, ни разу не прозвучало её собственное имя — Элис Брукс. Подсознательно она ждала, надеялась услышать вставку: «…и параллельно мы искали тебя, Элис, пытались выяснить, что с тобой случилось». Но вместо этого звучали лишь общие фразы о «чьих-то поисках» и «защите тех, кто остался». Она оказалась не целью спасения, а… контекстом. Предысторией. В груди что-то неприятно и холодно екнуло, словно крошечная шестерёнка в отлаженном механизме её самообладания внезапно соскочила с оси. — А сейчас мы расскажем немного о том, что мы задумали сделать сегодня! — Голос Робин, звонкий и полный деловой энергии, резко врезался в её размышления. Девушка, казалось, совершенно не замечая внутреннего напряжения, сгустившегося вокруг Элис,быстро прошла к прожектору и щёлкнула выключателем. На стене загорелась проекция — подробная, испещрённая пометками карта Хоукинса. Новая фаза началась. — Посмотри на эту карту, — Робин взяла деревянную указку и уверенно ткнула её кончиком в ярко-зелёную точку на проекции, где схема тоннелей под городом пересекалась с контуром серого здания. — Пока ты спала, мы всё тщательно обдумали и пришли к варианту «Дик». Элис непонятно выгнула бровь. — Нууу… — подхватил Майк, видя её недоумение. — То есть мы решили, что Дерек проберётся на военную базу. Ведь они, по нашим данным, собрали всех детей в возрасте от 9 до 10 лет в одном месте — в этом самом блоке. — Он указал на тот же серый контур. Элис, нахмурившись, кивнула, улавливая суть. — Там он спросит у них, кто знает Мистера КтоЭто… а мы в это время через тоннели подберёмся прямо под ними и сделаем дыру в полу, вытащив всех детей с базы одним махом! — А Мистер КтоЭто… — медленно переспросила Элис, поднимаясь с дивана. Она подошла вплотную к мерцающему изображению на стене, встала прямо напротив проектора, и свет карты заиграл на её бледном лице. — Кто это? — Это Генри Крил, — тихо, но чётко сказал Уилл с другого конца комнаты. — Векна. В воздухе повисла тяжёлая, знакомая всем тишина, которую приносило с собой это имя. Элис не дрогнула, лишь её взгляд стал острее. Она развернулась от карты к ним, к этой разномастной команде, взявшей на себя роль спасителей. — А потом? — её голос прозвучал ровно, без колебаний, выбиваясь из общего нервного настроя. — Ну, затащите вы детей в свои тоннели. Что потом? Каков следующий шаг? Её вопрос, прямой и практичный, заставил их обменяться быстрыми взглядами. Это был не вопрос о морали или рисках, а о логистике, о последовательности — то, в чём её ум разбирался лучше всего. — Лукас отведёт их по тоннелям к условленному месту, — быстро ответила Робин, подхватывая нить. — Там их уже будут ждать я и Мюррей с фургоном. Мы погрузим детей и увезём куда подальше от… всего этого. От демогоргонов, от военных, от самой Изнанки. Элис молча смотрела на них, её мозг молниеносно проигрывал схему: проникновение, извлечение, эвакуация. — Ясно, — наконец произнесла она, и её взгляд скользнул обратно к зелёной точке на карте. Теперь она была не просто слушателем, не фантомом из прошлого. Её аналитический ум уже начал работать, сканируя предложенный план на слабые места. Вопрос «А потом?» был только первым. – Ну так, что? Ты с нами? – спросил Майк, и в его голосе сквозила не только надежда, но и ожидание, будто ответ был само собой разумеющимся. Они всё рассказали, раскрыли карты. Теперь она просто должна согласиться. Элис медленно обернулась от карты, выдерживая тяжёлую паузу. Её холодный, аналитический взгляд поочерёдно скользнул по каждому из них, будто заново оценивая и калибруя. За этот год — а может, и больше — они все заметно изменились. Майк поменял свою когда-то аккуратную, почти кинематографическую причёску на короткий, практичный и слегка нелепый ёжик, от которого веяло солдатской обезличенностью. Уилл, напротив, выглядел лучше — его когда-то аккуратные волосы теперь были слегка взъерошены, в глазах появилась та самая «стальная прожилка», а в осанке — твёрдость, которой раньше не было. Лукас… Лукас не просто повзрослел. Он вытянулся, стал шире в плечах, и в его сдержанной позе читалась готовность к действию, физическая сила, которой не хватало мальчишке из её воспоминаний. Они выросли. Выросли без неё. И их план, каким бы дерзким он ни был, был планом людей, которые уже давно жили в этой войне, выработали свои ритмы и свою иерархию. Планом, в изначальной версии которого для неё не было места. – Нет, – твёрдо, без колебаний, ответила блондинка, скрещивая руки на груди. Это был не вызов, а констатация. В комнате воцарилось ошеломлённое молчание. Казалось, воздух застыл и стал тягучим, как сироп. – Что? – первым вырвалось у Майка. В его глазах мелькнуло непонимание, почти обида. – Как это «нет»? Мы же всё объяснили! Это единственный шанс! – Ты только что вернулась, ты даже не вникла как следует! – подключилась Робин, её деловой тон сменился на горячий. Она сделала шаг вперёд, указывая указкой на карту, будто пытаясь силой доказать очевидное. – Ты видела план! Он рабочий! – После всего, что мы сделали, чтобы… – начал Лукас, но голос его звучал глухо. Он не договорил, но недосказанное висело в воздухе: «…чтобы выжить без тебя? Чтобы продолжать сражаться?» Уилл не сказал ни слова. Он лишь смотрел на Элис, и в его взгляде, в отличие от остальных, не было возмущения. Было что-то иное — напряжённое внимание, попытка понять не её отказ, а причину, стоящую за ним. Он, казалось, помнил, какой она была до всего этого: расчётливой, видящей на шаг вперёд. Элис выдержала этот шквал молчаливых и громких вопросов, не меняя позы. Её скрещённые руки были не только защитным барьером, но и знаком внутренней собранности. – Ваш план, – наконец заговорила она, и её голос, тихий и ровный, перекрыл нарастающий гул возмущения, – это план на одно действие. Проникнуть и вытащить. А что потом? – Мы же сказали! – почти выкрикнула Робин. – Лукас ведёт их к нам, мы увозим! – Куда? – парировала Элис, не повышая тона. – «Куда подальше» – это не пункт назначения. Это надежда. Военные, Векна, его приспешники – они не будут искать? Вы создаёте дыру в полу на своей же секретной базе и думаете, что это останется незамеченным? Вы действуете так, будто главная проблема – физически вытащить детей из комнаты. Но главная проблема начинается через пять минут после этого. У вас нет плана на эти пять минут. У вас есть надежда. А я, – она сделала крошечную, но выразительную паузу, – не работаю на надежде. Я работаю на логике. И ваша логика имеет критические точки отказа. Пока вы не залатаете их, мое участие не повысит ваши шансы. Оно их снизит, потому что добавит ещё одну переменную, которую вы не учли. Меня. Тишина, повисшая после её отказа, была взрывоопасной. Но это был лишь фитиль. Слово «что?», сорвавшееся с губ Майка, стало спичкой. И Элис взорвалась. Её лицо, до этого момента холодное и собранное, исказила судорога невысказанной, копившейся месяцами ярости. Она не кричала. Её голос, напротив, стал низким, хриплым, натянутым как струна, и от этого каждое слово било с чудовищной силой. — Я торчала на этой чертовой военной базе! — начала она, и первый же выкрик заставил Робин отшатнуться, а Лукаса напрячься. — Меня не просто держали. Меня пытали. День за днём. Не для информации — для слома. Они не спрашивали, они дрессировали. Как жалкую, запуганную собачонку, которая должна вилять хвостом по команде! Она сделала шаг вперёд, и её скрещённые руки разомкнулись, сжавшись в белые от напряжения кулаки. — Усыпляли химией, когда я проявляла волю. Унижали, чтобы стереть даже память о том, кто я. Я питалась отходами из солдатской столовой, и это считалось милостью! — Её глаза, холодные и острые, как лезвия, метались от одного потрясённого лица к другому. — Ради чего?! Я спрашиваю вас всех, ради чего я это вынесла?! В комнате не было звука. Даже Дерек замер с начос на полпути ко рту. Давление её боли и гнева было почти физическим. — Я считала каждый цикл перезагрузки на наручниках! Каждые двенадцать часов! По ним я отсчитывала дни, недели, месяцы своего несуществования! — её голос дрогнул, но не от слабости, а от невероятного накала. — Я заставляла свой мозг работать, чтобы не сойти с ума, я строила модели побега из каждой щели, каждой тени в моей камере! Ради чего?! Она обвела их всех леденящим взглядом, в котором горела обида, превосходившая даже страх перед Векной. — Ради того, чтобы вы, мои друзья, всё это время… искали Векну? Чтобы вы методично «шлифовали изнанку» в поисках монстра, вместо того чтобы искать меня?! Её голос сорвался на пронзительную, горькую ноту. — Я сходила с ума в той клетке, по крупицам собирая своё «я» из обломков, ради чего? Чтобы сейчас, выслушав ваш отчёт, узнать, что главным приоритетом были тренировки Одиннадцати?! Что спасти детей — важно! Найти Векну — критично! А найти Элис Брукс… — она с силой ткнула себя пальцем в грудь, — это даже не пункт в вашем гениальном плане? Это было недостойно упоминания? Она закончила, и тяжёлое, прерывистое дыхание было единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. В её словах не было театральности. Была голая, неприкрытая правда заточённого в аду, который верил, что где-то там за него сражаются. И обнаружившего, что битва ведётся, но не за него. Возмущение на их лицах сменилось шоком, затем болезненным пониманием, а у некоторых — и стыдом. Они готовились к войне с чудовищем. Они и не думали, что самое страшное ранение уже нанесено, и оно зияет не в стенах реальности, а в доверии того, кого они считали потерянным навсегда. Их план казался им актом героизма. Для неё он был лишь окончательным доказательством того, что её стёрли из списка живых. — Я туда возвращаться не собираюсь, — заявила Элис, и её голос вновь приобрёл ровный, аналитический тон, но теперь в нём слышалось железо непоколебимого решения. Она фыркнула, коротко и без юмора, глядя поверх их голов, будто оценивая не их, а саму ситуацию. — Как минимум потому, что ваш план… ту-пой. Майк открыл рот, чтобы возразить, но она остановила его одним резким движением ладони. — Если он поставил цели, он их добьётся, — продолжила она, и под «он» не нужно было уточнений. Все понимали, о ком речь. — Ваша идея — вломиться на военную базу, в самое пекло, сделав при этом эффектный фокус с дырой в полу. Вы думаете, он этого не ожидает? Вы думаете, он просто соберёт всех детей в одной комнате и уйдёт пить кофе, пока вы их вытаскиваете? — Она покачала головой, и в этом жесте была бездна усталого превосходства того, кто видел механизмы врага изнутри. — Это не план. Это самоубийственное приглашение в ловушку. Он вас ждёт. Он хочет, чтобы вы пришли. Потому что каждый, кто полезет в эти тоннели, станет для него либо инструментом, либо топливом. Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе звучала не только усталость, но и горечь от необходимости объяснять очевидное. — А ещё… — Элис сделала паузу, позволив своему взгляду вновь медленно обойти комнату, задерживаясь на каждом лице, — потому что они до сих пор ищут меня. Это прозвучало тише, но от этого не менее весомо. — Вы так увлечённо ищете его следы, что не заметили, как сами оставили свои. Вы думаете, военные смирились с потерей своего «актива»? Смирился он? — Она снова ткнула пальцем в карту, туда, где была обозначена база. — Каждая ваша вылазка в Изнанку, каждый спасённый ребёнок — это колебания, рябь. И по этой ряби они рано или поздно выйдут на вас. А когда выйдут… они найдут не только вас. Они найдут Одиннадцать. Они найдут ваше убежище. И тогда все ваши тренировки, все ваши поиски и планы пойдут прахом. Потому что вы играете в партизан, а у них — вся армия, все технологии и один очень злой, очень умный псион, который знает, как ломать таких, как мы. Она откинулась, облокотившись о край стола с проектором, и свет карты теперь освещал её сбоку, делая черты лица резче. — Ваш план начинается со взлома. А должен начинаться с маскировки. С того, чтобы нас перестали искать. Пока я — потерянный актив, за которым охотятся, любое ваше движение опасно. Пока вы ищете Векну, не имея возможности нанести ему удар, вы просто машете красной тряпкой перед быком. И вы даже не представляете, насколько этот бык зол. Элис выпрямилась, и в её позе читалась не просто критика, а предложение иного пути. — Так что же, мы просто должны сидеть сложа руки и смотреть, как он забирает детей? — выпалил Лукас, его голос дрожал от возмущения. Он выступил вперёд, сжимая кулаки. — После всего, что он сделал с нами, с городом? Ты предлагает просто спрятаться? — Она не предлагает прятаться, она предлагает сдаться! — горячо вступила Робин. Её глаза сверкали. — Мы год строили эту сеть, год готовились! У нас есть шанс нанести удар, а ты хочешь, чтобы мы всё закопали в землю из-за… из-за твоего страха! — Это не страх, — холодно парировала Элис, но её спокойствие лишь сильнее раскаляло других. — Это расчёт. Вы лезете в пасть к волку с голыми руками. — А что нам ещё делать?! — почти крикнул Майк, отчаянно жестикулируя. — Ждать, пока он придёт сам? У нас есть возможность действовать сейчас! Мы не можем просто бросить этих детей! Спор нарастал, голоса перекрывали друг друга, аргументы теряли чёткость, уступая место эмоциям. Они чувствовали себя преданными её отказом, её холодной критикой их единственной надежды. И тогда, в самый разгар этого хаоса, прозвучали слова, которые прорезали шум как лезвие. Это был Уилл. Он не кричал. Он говорил тихо, но так, что все услышали. Он смотрел на Элис не с гневом, а с горьким, болезненным сожалением. — Ты… ты не та Элис Брукс, которую мы знали, — сказал он. И это не было обвинением. Это было констатацией факта, от которой сжалось сердце у каждого в комнате. Элис замерла. Казалось, на долю секунды в комнате перестал существовать воздух. Всё её тело напряглось, а в глазах, таких острых и холодных всего мгновение назад, промелькнуло что-то неуловимое и хрупкое — точь-в-точь, как трещина на идеально гладкой поверхности льда. Она не моргнула, но её взгляд внезапно утратил фокус, будто она смотрела не на Уилла, а сквозь него, в какой-то далёкий, невыносимо болезненный внутренний пейзаж. Эти слова — «не та» — сорвали тот самый пластырь. Под ним оказалась не зажившая рана, а гниющая, воспалённая пустота, которую месяцами пытались игнорировать. Это была рана от предательства не врагом, а самой жизнью, друзьями, надеждой. Рана от осознания, что тебя стёрли из общей истории. Её губы слегка дрогнули, но не для того, чтобы ответить сразу. Она медленно, будто через невероятную тяжесть, вдохнула, и этот вдох был слышен в гробовой тишине комнаты. — Да, — наконец выдохнула она. И этот один слог прозвучал тише шепота, но с такой беспощадной ясностью, что стало страшно. В нём не было согласия с ними. В нём было признание самой себе. Приговор. Она подняла на них взгляд, и теперь в её глазах не было ни гнева, ни презрения. Только холодная, абсолютная пустота. Пустота, в которой утонули все её слова, все её доводы, всё её ледяное возмущение. — Вы правы, — продолжила она, и её голос был ровным, монотонным, как голос автомата, сообщающего о катастрофе. — Я не та Элис Брукс. Та Элис Брукс… — она сделала микроскопическую паузу, в которой, казалось, сломалась какая-то последняя внутренняя опора, — её оставили. Одну. Она не стала добавлять «вами». В этом не было нужды. Эти два слова — «оставили одну» — повисли в воздухе, обжигая своим безмолвным обвинением сильнее любой длинной тирады. В них была вся её боль, всё её одиночество, вся та бесконечная ночь, которую они не видели. Она больше не смотрела на них. Её взгляд, пустой и направленный в никуда, скользнул по карте на стене, по проектору, по лицу Дерека, замершего с открытым ртом, — и не задержался ни на чём. Как будто всё это, они все, уже перестали иметь значение. Как будто связь, которую она бессознательно искала, придя сюда, только что была окончательно и бесповоротно разорвана этими словами. Без ещё одного слова, не дожидаясь ответа, возражений или оправданий, Элис развернулась на каблуках. Её движения были механическими, лишёнными всякой плавности. Она направилась к двери, и каждый её шаг отдавался глухим стуком по полу, словно отбивая такт окончательности. Она просто ушла. Не хлопнув дверью, не бросив взгляд через плечо. Просто вышла из комнаты, из их планов, из их войны. Оставив за собой не просто тишину, а вакуум. Вакуум, в котором звенела единственная невысказанная мысль: они только что добили последние остатки той девушки, которую надеялись найти. А та, что выжила, только что решила, что ей здесь больше нечего терять. Блондинка молча поднялась по лестнице наверх, её шаги отдавались глухим эхом в пустом помещении. Дверь на улицу с скрипом открылась, впуская порцию холодного, пахнущего хвоей и влажной землёй воздуха. Элис нервно обвела взглядом окрестности. С одной стороны — старая грунтовка, теряющаяся в чаще. С другой — едва заметная колея, ведущая в сторону шоссе, чей асфальт тускло блестел в просветах между стволами. Ни машин, ни людей. Только гул ветра в проводах вышки да далёкий крик птицы. Что же делать дальше? Вопрос прозвучал в её голове с такой оглушительной ясностью, что она физически сжалась. Весь её гнев, вся её ледяная убеждённость, что спасла её в той комнате, вдруг ушли, оставив после себя пустоту ещё более страшную. Она отстояла свою правоту, нанесла удар болью, которой её снабдили месяцы пыток... и что теперь? Разве этого ты хотела? Она почувствовала, как по её спине, рукам, затылку пробежался целый табун леденящих мурашек. Глаза начали неприятно щипать, в горле встал плотный, невыплаканный ком. Она резко моргнула, пытаясь сбить это предательское жжение, но слёзы, не спрашивая разрешения, выступили на глазах, делая мир расплывчатым, ненастоящим. Разве ты этого хотела? Остаться одна. Опять. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, почти на ощупь. Под ногами хрустел гравий. Она смотрела вперёд — на стену непроглядного, тёмного леса, который казался бесконечным. На трассу, что пряталась в его глубине, как змея, предлагая путь в никуда. Можно пойти налево — в чащу. Можно направо — к шоссе, попытаться уехать, исчезнуть. Но куда? Зачем? –Элис!– Девушка услышала позади себя знакомый голос, вырывающийся из-за скрипучей двери. Уилл. Она сжалась, не оборачиваясь. – Не иди за мной, – выдавила она, стараясь скрыть дрожь в голосе, которая превращала слова в неровный шёпот. Но шаги за её спиной уже раздавались – быстрые, решительные, по гравию. – Элис, подожди! Он приближался. Паника, холодная и острая, вонзилась ей под рёбра. Она не думала. Тело среагировало само. Она резко обернулась, рука инстинктивно выбросилась вперёд, не для удара, а как щит, как отчаянная попытка оттолкнуть эту боль, этот страх, его самого. И что-то случилось. Воздух между ними дрогнул, сгустился на долю секунды невидимой преградой. Дальше всё было как в тумане. Звук его шагов оборвался, сменившись глухим, мягким ударом о землю. Элис замерла, осознание настигая её с опозданием в мгновение, которое показалось вечностью. Она медленно обернулась. Уилл лежал в паре метров от неё. Неловко, неестественно, на спине. Его глаза были закрыты. Он не двигался. И что-то внутри неё — та самая ледяная скорлупа, та самая броня из гнева и боли — с треском разлетелась на тысячу острых осколков. С криком, который был скорее беззвучным стоном, она ринулась к нему. Колени подогнулись, ударившись о землю рядом с его неподвижным телом. Её руки, только что метнувшие против него силу, теперь дрожащими ладонями потянулись к его лицу, осторожно обхватывая его голову. – Уилл! – её голос сорвался, полный ужаса. Она слегка потрясла его. – Уилл, очнись, пожалуйста! Очнись! В ответ — только тишина. Его веки не дрогнули. Щёки под её ладонями были теплыми, но страшно безжизненными. И тогда прорвалось. Слезы, которые она сдерживала все эти месяцы — в камере, в боли, в гневе, — хлынули потоком, неконтролируемо, сжигая ей лицо. Они капали на его щёки, оставляя мокрые следы на пыльной коже. Как я могла? Как я посмела? Использовать это... против него? Против Уилла? – Прости, – вырвалось у неё прерывисто, сквозь рыдания. – Прости, прости, я не хотела, я не хотела... – Она повторяла это, как заклинание, склонившись над ним, её плечи тряслись от беззвучных всхлипов. Всё её высокомерие, вся её холодная рассудительность испарились, оставив лишь первобытный ужас и всепоглощающее раскаяние. Она прикоснулась лбом к его плечу, её тело содрогалось. – Вернись. Пожалуйста. Я не ту... я не ту Элис... я... И в этот момент, сквозь пелену её собственных слёз и отчаяния, она почувствовала, как под её ладонью на его щеке дрогнула мышца. Потом — слабый, но ощутимый вздох. Уилл медленно открыл глаза. Они были немного стеклянными, смущёнными, но в них не было гнева или страха. Только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё... понимание. Он медленно поднял руку — движение далось ему с трудом — и осторожно, очень осторожно, положил свою ладонь поверх её руки, всё ещё прижатой к его щеке. – Э-эй... – его голос был хриплым, едва слышным. –Я стукнулся. Он не стал говорить «ты ударила меня». Он сказал «стукнулся». И в этой простой, прощающей формулировке для Элис открылась бездна. – Я... я... – она не могла вымолвить ничего вразумительного, слезы душили её. – Тише, – прошептал он, сжимая её руку. – Я... я неправильно сказал. Там, внизу. Ты не та Элис. И слава богу. Она замерла, глядя на него сквозь слёзы. – Та Элис... та, которая... тогда... она была испугана. Она не могла принять себя. Свою силу. То, что с ней происходит. – Он с трудом приподнялся на локте, не отпуская её руки. – Ты сильнее. Ты прошла через ад. И ты вернулась. Не той же. Лучше. Выжившей. Он посмотрел прямо на неё, и в его глазах не было и тени лжи. – Я скучал по тебе каждый день, – продолжил он, слова лились теперь непрерывным, тихим потоком, словно он копил их всё это время. – У меня в блокноте... был твой рисунок. Я смотрел на него и не верил, что ты не вернёшься. Я... я плохо спал. Почти не ел. Мама думала, я снова «там», в Изнанке. А я просто ждал. Надеялся. Он замолчал, собираясь с силами. – Ты приходила ко мне. Во снах. И знаешь, что ты говорила? Ты говорила: «Я найду тебя. Я всегда найду тебя». И я верил. Потому что это была ты. Не испуганная девочка. А та, которая борется. Которая возвращается. Элис слушала, и её рыдания постепенно стихали, превращаясь в тихие, прерывистые всхлипы. Её мир, который минуту назад рухнул в прах, начал с болезненной медленностью собираться заново. Но уже вокруг других осей. – Я не хотела тебя ударить, – прошептала она наконец, её голос был осипшим от слёз. – Я испугалась. Я испугалась всего. И тебя тоже. – Знаю, – просто сказал Уилл. Потом, преодолевая слабость и головокружение, он медленно, очень осторожно притянул её к себе. Она сначала застыла, всё ещё в тисках стыда и страха, но потом её тело обмякло. Она позволила ему обнять себя, уткнувшись мокрым от слёз лицом в его шею. И сама, наконец, обняла его в ответ, крепко-крепко, как будто боясь, что он исчезнет, если она разожмёт руки. Они сидели так на холодной земле, у подножия ржавой вышки, под небом. Он – держащий её. Она — сломленная, но нашедшая точку опоры. В этом молчаливом объятии не было мгновенного исцеления. Была лишь первая, хрупкая нить, перекинутая через пропасть, которую они сами и вырыли. И признание, страшное и целительное одновременно: она была не та. И он рад этому. Потому что «та» Элис не смогла бы сделать этот шаг назад. А «эта» — только что сделала. И он был здесь, чтобы её поймать. Осознание пришло не сразу. Сначала — только волна облегчения, что он жив, что он смотрит на неё, говорит с ней. Потом — щемящая боль от его слов, от той тоски и надежды, что он вложил в каждый слог. Она плакала, сжимая его куртку в кулаках, позволив себе эту минутную слабость, эту искренность, на которую больше не была способна «та» Элис. И только когда её рыдания стали тише, а ум, привыкший анализировать и сомневаться, начал медленно просыпаться из-под груза эмоций, она заметила нестыковку. Его дыхание. Оно было слишком ровным для человека, только что потерявшего сознание от пси-удара. Не было той хрипоты, того прерывистого, восстанавливающегося ритма. И его рука, лежащая на её спине... она не просто лежала. Она успокаивающе гладила её плечо, движение было слишком осознанным, слишком контролируемым для того, кто только что пришёл в себя. Она замерла, её слёзы внезапно пересохли. Медленно, очень медленно, она отодвинулась от него, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были ясными. Слишком ясными. В них не было тумана, растерянности или боли от падения. – Ты... – её голос прозвучал хрипло. – Ты не терял сознание. Это не был вопрос. Это было холодное, безошибочное заключение. Уилл не стал отрицать. Он не отвел взгляд. Его губы дрогнули в слабой улыбке. – Нет, – тихо признался он. – Не терял. Просто... упал. И понял, что если встану и пойду за тобой дальше, ты убежишь. Окончательно. А если... если я просто останусь лежать... – Он не договорил, но смысл был ясен как день. Ты вернешься. Внутри у Элис всё похолодело. Стыд и раскаяние, которые только что разрывали её на части, в один миг превратились во что-то острое и колкое. Её использовали. Сыграли на её самых больных, самых глубоких страхах — страхе причинить боль, страхе потерять. Он притворился. Он видел её истерику, её слёзы, её унижение, и... позволил этому продолжаться. – Ты... ты видел, – прошептала она, и в её голосе снова появилась та самая ледяная щель, что разделяла их в подвале. – Ты видел, как я... как я плакала. Теряла контроль. Ты дал мне думать, что я тебя... что я... Она не смогла договорить. Гнев, жгучий и беспомощный, подступил к горлу. Она отпрянула от него, вставая на ноги, отряхивая с колен гравий с резкими, отрывистыми движениями. – Это был расчёт, – заявила она, и её голос вновь стал плоским, безжизненным. – Ещё один грязный, манипулятивный расчёт. Чтобы поставить меня на место. Чтобы я почувствовала себя виноватой и сдалась. Разве не так? Уилл поднялся, пошатываясь — на этот раз по-настоящему, от головокружения после падения или от её слов. – Нет! Элис, нет, это не так! – в его голосе прозвучала отчаянная мольба. – Я просто... я не знал, как ещё до тебя достучаться! Ты строила стены выше неба! Ты отрезала все мосты! Мои слова там, внизу, ранили тебя, и я это видел, и я не знал, как это исправить! Я подумал... я подумал, если ты увидишь, к чему может привести твой уход... не вообще, а прямо сейчас, вот так... ты останешься. Это была не манипуляция. Это была... отчаянная попытка. Он смотрел на неё, и в его глазах не было лукавства. Была та же боль, что и у неё, только другого рода — боль от беспомощности, от невозможности пробиться к человеку, который отгораживается даже от помощи. Элис стояла, скрестив руки, снова в своей защитной позе. Но теперь в этой позе не было прежней уверенности. Была дрожь. Дрожь от того, что её снова, даже таким чудовищным способом, заставили почувствовать. Заставили быть уязвимой. И часть её кричала, что это предательство. Другая часть, та самая, что только что обнимала его и рыдала, шептала, что это сработало. Она не убежала в лес. Она осталась. – Ты не имел права, – выдавила она, но гнев в её голосе уже дал трещину, сменившись измождением. – Не имел права играть в такие игры. Со мной. С... с этим. Она махнула рукой в пространство между ними, где всё ещё витал призрак её слёз и его притворного обморока. – Знаю, – снова просто сказал Уилл, опуская голову. – И мне жаль. Прости. Но я не жалею, что ты осталась. Даже если ты сейчас возненавидишь меня. Потому что ненависть — это хоть что-то. Это не пустота. И это не уход. Он посмотрел на неё снова, и в его взгляде была готовность принять и её гнев, и её обиду. Элис закрыла глаза. Внутри неё бушевала гражданская война между холодным рассудком, требующим уйти и никогда не оглядываться, и тем самым хрупким, только что ожившим чувством, что кричало о том, как она скучала по этому голосу, по этому пониманию в его глазах, даже по этой нелепой, отчаянной попытке его удержать любым способом. Когда она открыла глаза, в них уже не было слёз. Была только бесконечная усталость и тяжёлое, неохотное принятие. – Если ты когда-нибудь снова притворишься, что я тебя убила, – сказала она тихо, но чётко, – я действительно постараюсь. Понял? Уилл кивнул, не сдержав слабую, но настоящую улыбку. – Понял. Она тяжело вздохнула, развернулась и сделала шаг — не к лесу, не к дороге, а обратно, к скрипучей двери, ведущей в здание. Это был не выбор «за» или «против». Это был выбор «пока что остаться». Потому что ненависть, как он сказал, — это хоть что-то. А пустота за спиной оказалась куда страшнее. – Идем, – бросила она через плечо, не оборачиваясь. – Расскажешь им, что не умер. А потом... потом мы поговорим. О настоящем плане. И, не дожидаясь ответа, она пошла вперёд, оставляя его стоять с осознанием, что битва за доверие только началась, и первый, самый грязный раунд в ней, возможно, был выигран.

***

После её ухода в бункере повисла тяжёлая, виноватая тишина. Возмущение угасло, сменившись растерянностью и стыдом. Слова Элис, её холодный уход, были жёстким зеркалом, в котором отразилась их собственная одержимость борьбой с монстром в ущерб всему остальному. Они молча переглядывались, не зная, что сказать. И тут дверь снова открылась. Элис стояла на пороге. Она не выглядела сломленной или плачущей. Её лицо было собранным, а во взгляде горел тот самый холодный, аналитический огонь, который они видели вначале. Она словно провела за дверью молниеносную внутреннюю перезагрузку, отбросив боль как непродуктивную переменную. Она молча прошла обратно к проектору, мимо остолбеневших ребят. Робин, всё ещё державшую указку, она просто мягко отстранилась в сторону. – Ваш план, при всём моем уважении, – полный бред. В нём полно брешей, и существуют десятки нюансов, которые всё разрушат, – теперь у проектора стояла Элис, её фигура отбрасывала длинную тень. Кончик указки нервно вычерчивал круги на карте, прежде чем она ткнула в конкретную точку. – Если детский блок расположен здесь, то врата в Изнанку находятся вот здесь. – Она обвела красным кругом небольшой сектор на схеме, и её голос стал низким, серьёзным. – А это, сами понимаете, самый охраняемый объект. Улавливаете, к чему я клоню? – В случае провала нам придётся иметь дело с целой армией? – предположил Майк, чувствуя, как в животе похолодело. Блондинка щёлкнула пальцами, подтверждая его догадку без лишних слов. – Именно. А эти «люди»... – девушка слегка поморщилась, будто пробуя на вкус неприятное слово, – Они и не люди вовсе. Их логика проста: пушка в лоб – и точка. Без разговоров, без колебаний. И если они найдут меня... – Она не договорила, но все в комнате поняли невысказанное. – Так в чём же заключается твой план? – спросила Робин, скрестив руки на груди в защитной позе. Её тон выражал скептицизм, смешанный с усталостью. – Условно говоря, Векне понадобится восемь детей. Наша задача – вывести их оттуда тихо и незаметно. Но! – Элис снова резко ткнула указкой в карту, её глаза горели странным, почти фанатичным огнём. – Мы действуем по вашему сценарию, но с одной ключевой поправкой. Мы не будем их спасать сразу. – Что?! – в комнате взорвался хор возмущённых голосов. – Он не причинит им вреда. По крайней мере, смертельного. – Элис говорила быстро, будто отстреливая заранее заготовленные аргументы. – Это может стать идеальной приманкой. Если он решил забрать их – а он обязательно это сделает, – то разве не лучшая возможность увидеть его вживую? Увидеть его истинную форму, оценить его мощь не по рассказам и воспоминаниям, а воочию? Перестать думать о нём как о мифическом образе и узнать врага лицом к лицу? – Это абсурд, Элис! Мы не можем так рисковать детскими жизнями! – воскликнул Лукас, вскочив со стула. Его кулаки сжались. – Он прав, это чересчур жестоко – просто отдать их ему, – тихо, но твёрдо поддержала Джойс, глядя на Элис с болью и непониманием. – А какие есть другие варианты? – парировала Элис, её голос зазвучал резко. Она начала загибать пальцы, перечисляя потери. – Оди – в Изнанке. Дастин – там же. Стив, Джонатан, Нэнси, Хоппер... И Макс, которая в коме. Силы на исходе, и мы играем вслепую. У нас больше нет права на благородные, но провальные жесты! – Стой, – Майк прищурился. – А с чего ты взяла, что придёт именно Векна? В прошлые разы появлялись демогоргоны. – Я... чувствую его. – Ответ Элис прозвучал неожиданно тихо. Она отвела взгляд, будто прислушиваясь к чему-то внутри. – Это как красные нити в темноте. Они проявляются не всегда, а циклами... вьются... и показывают намерения. Его намерения. Я не знаю, как это объяснить иначе. – Она опустила указку на пол. – А ещё... за время, что я была в плену, мои способности эволюционировали? Я могу не только управлять разумом и телом организма, но и чувствовать их на подсознательном уровне. И... Элис внезапно напряглась. Её взгляд стал остекленевшим, отрешённым. Без единого движения с её стороны указка на полу дёрнулась, а затем резко взмыла в воздух, зависнув в центре комнаты как зловещий маятник. Тишину, нависшую после демонстрации силы Элис, взорвал решительный голос Лукаса. – Нет. Мы не можем с этим согласиться, – он сделал шаг вперед, его лицо было сурово. – Мы не станем использовать детей как приманку. Мы будем спасать их. Каждого. Риск или нет, но мы попробуем сделать всё по-человечески. – Он прав, – поддержала Робин, разжав скрещенные руки. Её голос звучал устало, но твердо. – После всего, что мы пережили, после всех, кого потеряли... мы не можем начать играть по его бесчеловечным правилам. Это именно то, чего он хочет – чтобы мы перестали быть собой. Джойс кивнула, обведя взглядом остальных. В её глазах читалась материнская боль и непоколебимая решимость. – Мы вытаскивали своих из той тьмы раньше. Будем вытаскивать и теперь. Я тоже за то, чтобы попробовать спасти их всех. – Я тоже согласен! – не выдержав, почти выкрикнул Дерек, который до этого слушал, смачно сжав челюсти. В комнате воцарилось новое напряжение. Взгляды всех постепенно перешли на Майка и Уилла, которые молчали. Уилл смотрел в пол, его плечи были напряжены, будто на них давила невидимая тяжесть. Майк же пристально смотрел на Элис, на её отрешенное лицо, будто пытался найти в её глазах ответ на вопрос, который не решался задать вслух. Элис медленно обвела взглядом комнату, останавливаясь на каждом несогласном лице. Огонь в её глазах, горевший фанатичной убежденностью, постепенно угас, сменившись холодной, почти безжизненной усталостью. Она вздохнула, и этот звук прозвучал как спуск пара из перегретого котла. – Ладно, – её голос был тихим и плоским, лишенным прежней энергии. – Действуем по вашему плану. Она сделала паузу, и в этой паузе повисла вся горечь её вынужденной капитуляции. – Но если вы против моих методов... – Элис медленно закрыла глаза, и парящая в воздухе указка разом потеряла невидимую поддержку. Она с глухим, резким стуком упала на деревянный пол, отскочила и закатилась под стол. Элис словно вышла из глубокого транса, слегка пошатнувшись. Она открыла глаза, и теперь в них читалась только утомленная ясность и скрытая тревога. – ...Тогда мы можем попробовать ваш план. Полностью. Я помогу, чем смогу. Но будьте готовы к тому, что цена за «человечность» может оказаться слишком высокой. И платить, возможно, придется кровью. Не его. Нашей. И давайте сделаем вид,что всего этого не было,ладно? Она отступила от проектора, уступая пространство, словно передавая бразды правления. Тень на карте размылась, но мрачное предупреждение, повисшее в воздухе, было яснее любых линий на схеме.

***

Солнце, плавно клонившееся к горизонту, заливало небо алым и золотом, отбрасывая длинные, искаженные тени от сосен. Дерек уже был на позиции внутри военной базы, обеспечивая связь. Остальная группа — Уилл, Робин, Майк, Джойс, Лукас и Элис — двигалась по старой, заросшей тропе к заветному туннелю. Их план, хрупкий и опасный, начинал своё воплощение. Майк шёл чуть позади всех, погружённый в тяжёлые мысли, но, к своему удивлению, не замыкал шествие. Последней шла Элис. И она шла не так, как остальные — не напряжённо, не целеустремлённо, а с каким-то безмолвным, огромным удивлением. Её черные глаза, казалось, впитывали всё: примятые травинки под ногами, багряные прожилки в небе, шершавую кору сосен. Она разглядывала даже своих спутников, и Майк ловил на себе её внимательный, изучающий взгляд десятки раз. Но её глаза ни разу, как он заметил, не остановились на Уилле и Робин, которые шли впереди, оживлённо обсуждая последние детали. Они в последнее время резко и необъяснимо сдружились. Их тихие шутки, мгновенное понимание с полуслова — такое лёгкое общение Майк не видел даже между Уиллом и самой Элис в самые спокойные их дни. Эта новая близость оставляла странный, кислый осадок где-то под рёбрами. Ему отчаянно хотелось поговорить с блондинкой. Очень. Но шанса не выпадало. Сначала была та ужасная сцена с её холодным, почти бесчеловечным планом. Потом — её молчаливая капитуляция. А затем она будто намеренно растворилась в тени, проводя всё оставшееся время в компании Уилла и Робин, хотя сама, казалось, в разговоре не участвовала, а лишь слушала. Ему также казалось, что за год разлуки она заметно потускнела. Не физически — хотя и это тоже: она была бледнее, тоньше. Нет, потухло что-то внутри. Свет, который раньше бил из неё странными, но живыми всполохами, теперь горел тускло и неровно, как аварийная лампочка в подвале. Он не знал подробностей. Не знал, что было на том роковом поле, что творили с ней в лаборатории, где, по её скупым намёкам, её «изучали». Он с горечью осознавал, что в принципе ничего о ней не знает за этот год. И это незнание жгло его изнутри. — Ты в порядке? Голос прозвучал прямо рядом с ним, на удивление мягко и спокойно, стараясь не выдернуть его из раздумий резко. Майк вздрогнул. Это была Элис. Она поравнялась с ним, её шаги были бесшумны на мягкой хвое. — Я почувствовала, что... Ну, в общем, ты переживаешь о чём-то ооочень сильно, — сказала она, глядя прямо перед собой, но всё её внимание было приковано к нему. — Я? — Майк резко остановился, смотря на уходящую вперёд группу. Вслед за ним, как тень, остановилась и Элис, её взгляд метнулся от его лица к спинам друзей и обратно. В её глазах читалось неподдельное, чистое недоумение. И это недоумение вдруг вывело его из себя. — А ты? — Что? — Блондинка покачала головой, стараясь уловить смысл его сбивчивого вопроса. — Майк, я... — Я тогда руку сломал, блин! — вырвалось у него сдавленно, будто он долго носил в себе эту мысль, и теперь она вырвалась наружу против его воли. — Весь в кровище был, и у меня теперь огроменный шрам на руке! Он почти грубо засучил рукав своей серой кофты, обнажая бледный, неровный шрам, тянувшийся по предплечью — память о Тарраске, о бое, о страхе, который тогда казался предельным. — А ты год провела в странной лаборатории! — его голос дрогнул. Он видел, как она моргнула, но понимания в её глазах не прибавилось. Она всё ещё не понимала, что он пытается до неё донести. — Этот Тарраск... он был огромен! Мы все дрались за Хоукинс, за людей, живущих в нём! За тебя! — Он говорил быстро, сбивчиво, и почему-то в этот момент ему показалось, что правила и дистанции больше не существуют. Что он может себе это позволить. Он резко, почти неловко, заключил её в крепкие объятия, прижимаясь щекой к колючей ткани её куртки, а голову — к её плечу. Она замерла, совершенно ошеломлённая, её руки оставались беспомощно висеть по бокам. — Извини меня, — шептал он, и его голос предательски дрожал. — И их, и всех нас прости. Мы... мы не смогли. Я скучал. Он говорил в ткань её куртки, слова терялись, но смысл был ясен как день. Он извинялся за свой целый год сравнительно нормальной жизни, за свой шрам, который казался ему теперь такой мелкой царапиной по сравнению с её неизвестными ранами. Он скучал по той странной, тихой девочке, которая умела управлять телами силой мыслей и смотрела на мир так, словно видела его насквозь. По их дружбе, которая тогда, до всего этого кошмара, только-только начала становиться чем-то настоящим. Элис не отвечала. Она стояла неподвижно в его объятиях, и лишь через несколько секунд её собственная рука медленно, неуверенно поднялась и легла ему на спину, не обнимая в ответ, а просто... ощущая. Как будто проверяя, реально ли это. Как будто вспоминая, как это — быть рядом с другим человеком не как с инструментом или угрозой, а просто как с другом. Над ними, в проёме между сосен, небо пылало последним, отчаянным огнём перед тем, как погрузиться во тьму. Она медленно выдохнула, и её дыхание, наконец, стало не ровным и контролируемым, а сбивчивым. — Не надо так, — тихо проговорила она, и её голос прозвучал приглушённо у него над ухом. — Не надо извиняться...Просто забей,ладно? Она не уточняла, на что именно «забить». На чувство вины? На её прошлое? На её холодность? Возможно, на всё сразу. И кажется где-то эти слова Майк уже слышал… Затем её руки, всё ещё висевшие по бокам, наконец-то пришли в движение. Не обнимая его в ответ, она мягко, но настойчиво разомкнула его объятия, отодвинувшись ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. В её глазах уже не было того огромного удивления. Теперь в них читалась глубокая, взрослая усталость и та самая, едва уловимая тень боли, которую он раньше только подозревал. Она посмотрела на него, потом на свой сапог, ворошащий прошлогоднюю хвою. — Я тоже скучала, — сказала она настолько тихо, что это было почти шепотом, будто признаваясь в чём-то запретном. — По... по шуму в столовой «Хоукинс Хай». По вашим глупым спорам о «Звёздных войнах». — Она подняла на него взгляд, и в нём мелькнула искорка чего-то похожего на прежнюю, наивную Элис. — Скучала по тебе, по Уиллу, по... по всему этому хаосу, который вы называете нормальной жизнью. Я не хочу потерять это снова. Уже в третий раз. Я... я просто не переживу, если это случится с Хоукинсом сейчас. Если мы проиграем. Её слова повисли в воздухе, звучные и хрупкие, как первый лёд. Это было больше, чем просто «я скучала». Это было признание в том, что Хоукинс, со всеми его недостатками и опасностями, стал для неё единственным настоящим местом. И она была готова на всё, чтобы его защитить, даже на нечеловеческие планы, которые так испугали других. Впереди, за поворотом тропы, донёсся встревоженный, приглушённый голос Лукаса: Эй, где они? Элис! Майк! Майк кивнул, ещё не в силах произнести ничего внятного. Комок в горле мешал. Элис же, словно щелчком переключив режим, резко выпрямилась. Вся её минутная слабость куда-то испарилась, уступив место привычной целеустремлённости. — Нас ждут, — коротко бросила она, и уже разворачивалась, чтобы идти. Но на секунду задержалась, снова посмотрев на него. — Спасибо, — сказала она просто. Не за объятия. А за то, что напомнил, за что именно они здесь и во что собираются ввязаться. И они двинулись, почти побежали по тропе, догоняя ушедших вперёд друзей. Тени от сосен становились всё длиннее и чернее, сливаясь в одну сплошную полосу мрака впереди. Но теперь Майк шёл, чувствуя странное облегчение. Диалог не состоялся, всё было сбивчиво и неловко.

***

Блондинка шла по узкому, сырому туннелю, и каждый её шаг отдавался глухим эхом в подземной тишине. Она смотрела на поросшие слизью стены, на тянущиеся вдоль них жгуты корней и проводов, и не могла поверить, что раньше всё это было живой, пульсирующей частью Истязателя разума . А теперь… просто заброшенные, гниющие артерии под Хоукинсом. Группа двигалась странными, самоорганизующимися парами. Джойс, сжав в руках карту, шла впереди с Лукасом, который настороженно водил лучом фонаря по каждому повороту. Уилл и Робин снова шли вместе, их тихий, быстрый разговор о «кодовых словах» и «сигналах» нависал в воздухе лёгким, но чужим для Элис фоном. Она же чуть обгоняла замыкающего Майка, держа дистанцию, будто физически ощущая невидимые границы между всеми ними. Элис уже давно, ещё на поверхности, внутренне признала один неоспоримый факт: всё происходящее пахнет ловушкой. Слишком тихо. Слишком… предусмотрительно со стороны врага. От этой мысли кровь буквально стыла в жилах, превращаясь в ледяной поток. Она знала — ничто не проходит так гладко, как задумано. Особенно здесь. И тут она резко замерла. Прямо перед её внутренним взором, наложившись на реальный туннель, проступила нить. Одна. Чёткая, ярко-алая, как капилляр на глазном яблоке. Она не была похожа на те смутные, болезненные паутинки в лесу. Нет, эта висела в пространстве с неестественной, почти архитектурной ясностью. И что самое тревожное — она не причиняла боли. Она просто была. И вела она не вперёд, к предполагаемому детскому блоку. Она тянулась вбок, прямо к спине Уилла, который шёл в паре с Робин. — Чёрт! — Выругался под нос Майк, плечом врезавшись в внезапно остановившуюся Элис. Видимо, он тоже был погружён в тяжёлые раздумья. — Извини, всё в порядке? Темноволосый машинально посмотрел туда же, куда уставилась Элис, — на Уилла. Но, конечно, не увидел ничего, кроме спины друга в потрёпанной куртке. Элис моргнула, и нить исчезла так же внезапно, как и появилась. Осталось лишь леденящее предчувствие. — Ничего. Да, всё хорошо. Идём, — отрезала она, резко махнув головой, и зашагала дальше, пытаясь загнать панику куда подальше. Майк, словно выйдя из лёгкого транса, покорно последовал за ней. Тишина между ними снова стала давящей. Чтобы разорвать её, Элис, почти не думая, задала первый пришедший в голову вопрос: — Как у тебя дела с Оди? Вопрос повис в воздухе, и Элис тут же пожалела. Потому что Майк буквально съёжился. Он поджал губы, сжал ладони в кулаки, и даже в тусклом свете фонарей было видно, как напряглась его челюсть. — Ааа… Ну, мы типа… — он замялся, нервно почесал затылок. — Ну… Очень хорошие друзья. Его тон, его поза кричали об обратном — о неловкости, о чём-то сломанном и не починенном. — Я думала вы… Ну… — Элис выдохнула, поняв всю глубину своей оплошности. Она вспомнила обрывки разговоров, косые взгляды, которые ловила раньше. Тема была не просто глупой. Она была минным полем. — Ладно. Забей. Неважно. Тишина после её неловкого вопроса повисла плотной, неудобной пеленой. Звук их шагов по мокрому полу, капающая где-то вода, приглушённые голоса впереди — всё это лишь подчёркивало тягостное молчание между ними. Майк шёл, кусая внутреннюю сторону щеки, проклиная себя за свою скованность. Он что, не мог просто нормально ответить? А Элис… Элис старалась сосредоточиться на окружающем пространстве, на поиске малейших аномалий, но образ той чёткой, алой нити и растерянное лицо Майка назойливо всплывали перед ней. Она чувствовала, как снова возводит стену, и ей это ужасно не нравилось. Она хотела её сломать, но не знала как. И тогда он заговорил первым. Голос его был тихим, но уже без прежней паники. — Знаешь, когда ты исчезла… — он начал, снова подбирая слова, но на этот раз более осознанно. — Сначала была просто паника. Потом — ярость. А потом… Потом наступила тишина. Самая страшная. Как будто в Хоукинсе выключили один очень важный, очень странный звук. Тот, к которому все уже привыкли, даже если притворялись, что не замечают. Элис замедлила шаг, давая ему возможность идти рядом, и повернула к нему голову. В её глазах мелькнуло удивление — не то огромное, а более мягкое, заинтересованное. — Звук? — переспросила она. — Да. Как гул трансформатора, — Майк даже слабо улыбнулся уголком губ. — Его не замечаешь, пока он не стихнет. И тогда понимаешь, насколько всё без него… пусто. Мы искали тебя. Хоппер, Джойс… все. Но следов не было. Совсем. Как будто тебя стёрли. Он говорил не о чувствах, не о романтике, а о факте её существования как части их общего мира. И для Элис, чьё собственное существование так часто ставилось под сомнение, эти слова значили больше, чем любые признания. — Меня не стёрли, — тихо сказала она, глядя прямо перед собой в темноту туннеля. — Меня… положили под стекло. И разглядывали. Каждый день. Пытались понять, как я работаю. Где тут кнопка «включить», где «выключить». — Она сделала паузу, и её голос стал совсем безжизненным. — Иногда им казалось, что нашли. И тогда было больно. Но тишина… тишина там была страшнее. Полная. Ничего, кроме собственного сердца. И я… я иногда ловила себя на том, что пытаюсь услышать тот самый гул. Шум из столовой. Ругань Хоппера. Даже твой голос, когда ты спорил с Лукасом о Подземельях и драконах. — Она посмотрела на него. — Это и держало. Эти звуки. Они не стихли. Они были здесь. — Она приложила ладонь к своему виску. Майк слушал, затаив дыхание. В его глазах не было жалости, которую она ненавидела. Был ужас, да. Но также — и понимание. Потому что он тоже знал, что такое цепляться за обрывки звуков и воспоминаний в кромешной тьме. — Мы с Оди… — он снова начал, на этот раз более уверенно. — Мы пытались. Правда. После всего… нужно было за что-то держаться. Что-то нормальное. Но это… — он взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую мошкару, — это было как играть в мирную жизнь, пока за окном горит лес. Всё время казалось, что вот-вот рухнет четвёртая стена. И рухнуло. Просто… мы оказались на разных берегах одного и того же пожара. Она хотела забыть и строить заново. А я… я не могу забыть. Не хочу. Потому что если забыть, то как тогда помнить, за что сражаться? Элис кивнула. Это она понимала идеально. Забвение было предательством. Предательством по отношению к тем, кто был потерян, и к тем частям себя, что остались в темноте. — Она хороший человек, — сказала Элис просто, без намёка на ревность или осуждение. Констатация факта. — Но ты прав. Иногда… чтобы выжить, нужно оставаться в огне. Даже если он обжигает. Они шли молча ещё несколько минут, но теперь это молчание было другого качества — не неловкое, а совместное, наполненное тяжестью сказанного и странным облегчением от того, что оно наконец вырвалось наружу. — Спасибо, — вдруг сказала Элис. — За что? — удивился Майк. — За то, что не говоришь, что всё будет хорошо. И за тот гул трансформатора. Впереди луч фонаря Лукаса выхватил из темноты развилку туннелей. Джойс жестом приказала остановиться. Мирная передышка закончилась. — Держись поближе, — тихо сказал Майк, и в его голосе снова зазвучала твёрдость, знакомая Элис по самым отчаянным их приключениям. — И если снова увидишь эти… красные нити, сразу дай знать. Договорились? Элис встретила его взгляд и впервые за этот долгий, страшный год ощутила не холод одиночества, а тепло плеча товарища в кромешной тьме. — Договорились, — кивнула она. И они вместе подошли к остальным, чтобы вновь встретить опасность лицом к лицу — но на этот раз не врозь, а плечом к плечу. Пока Джойс и Лукас совещались над картой, выбирая путь, а Уилл с Робин тихо перешёптывались в стороне, Элис, не отрывая взгляда от них, спросила тихо, так, чтобы слышал только Майк: — Давно они так… близки? Уилл и Робин. Я не помню, чтобы раньше… Майк взглянул на друзей. Уилл что-то говорил, жестикулируя, а Робин слушала, склонив голову набок, и на её лице мелькала редкая, лёгкая улыбка. Он задумался. — Вроде… недели две уже так. Может, три. После того, как Макс… после больницы. — Он пожал плечами, стараясь говорить нейтрально. — Они много времени проводили вместе, что-то обсуждали. План по Макс, потом этот… Я сам как-то не заметил, как они сблизились. Просто в один момент они уже были вот так. В его голосе не было ревности или раздражения. Скорее, лёгкое недоумение и отстранённость наблюдателя, который пропустил ключевой момент в сюжете. Элис кивнула, словно что-то подтвердив для себя. Та алая нить в её видении… она вела к Уиллу. Но почему? — С ним… с Уиллом, — начала она снова, подбирая слова, — сейчас сложно. Он всё держит в себе. Но с ней… он говорит. — Да, — просто согласился Майк. Он это видел. Видел, как Уилл отдалялся от всех, но находил отдушину в общении с новой, неожиданной союзницей. Это было одновременно и хорошо, и… странно болезненно. Будто его место, место лучшего друга, кто всё понимает без слов, было кем-то занято. И он не знал, как туда вернуться. Он глубоко вздохнул и, не глядя на Элис, выдавил из себя то, что давно копилось. — Слушай, Элис. Я… я вижу. Я не слепой. — Он говорил медленно, выверяя каждую фразу. — Я понимаю, что между тобой и Уиллом… там всё непросто. Или, наоборот, слишком просто. В общем, я знаю. Что у вас там любовь, или что-то очень на неё похожее. Или было. Или есть. Он рискнул взглянуть на неё. Элис смотрела на него широко раскрытыми глазами, но не прерывала. — И это… это нормально. Правда. После всего, что вы пережили вместе там… это более чем нормально. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Главное было сказать до конца. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Мне… мне не нужно никакого особого места. Я не буду лезть, пытаться что-то изменить или вернуть как было. Это глупо. Всё уже изменилось. Но… — он повернулся к ней, и в его карих глазах светилась искренняя, пусть и немного грустная, решимость. — Но я хочу быть хотя бы просто хорошим другом. Настоящим. Который рядом. Которому можно сказать, если станет страшно. Или если увидишь эти чёртовы нити. Или если… если просто захочешь помолчать о чём-то своём. Вот и всё. Он закончил и почувствовал, как с плеч сваливается тяжёлый, невидимый груз. Он сказал. Признал неловкую правду, дал ей пространство и предложил то, что мог — свою верность. Без условий и скрытых надежд. Элис смотрела на него, и её лицо постепенно смягчалось. В её взгляде была нежность, но та, что лишена романтического трепета. Это была нежность к человеку, который оказался мудрее и взрослее, чем она могла предположить. — Майк, — произнесла она тихо. — Между мной и Уиллом… есть связь. Она всегда будет. Но она… как шрам. Как память об общей боли. Она не про «любовь», в том смысле, как её показывают по телевизору. Она про то, что мы навсегда часть одной и той же раны. — Она чуть помолчала. — А ты… ты часть той жизни, которую я хочу защитить. Часть того «гула». И «просто хороший друг»… — она чуть тронула его рукав, едва заметное движение. — Это звучит гораздо лучше, чем ты думаешь. Это звучит как дом. Джойс окликнула их, указывая на левый туннель. Пора было двигаться. Майк кивнул, и на его лице наконец появилась настоящая, спокойная улыбка. Он не получил ответа, которого, возможно, тайно ждал когда-то давно. Но он получил нечто более ценное — ясность и доверие. И право идти рядом. — Тогда пошли, — сказал он. — Дом, как-никак, спасать надо.