Частота забвения

Элис неприятно жмурилась каждый раз, когда со свода туннеля осыпалась земля, и оглушительный грохот ломаемого бетона отдавался эхом в подземелье. Она стояла чуть поодаль, прикрыв глаза ладонью, чувствуя, как мелкая пыль оседает на её светлые волосы и плечи. Её зубы были стиснуты. Каждый звук казался ей невыносимо громким, сиреной, призывающей всю охрану базы. Майк с ожесточённой решимостью долбил лопатой по потолку подземного коллектора, проделывая ту самую «несчастную дыру», которая должна была вести прямо в туалет служебного блока. Остальные — Уилл, Джойс, Лукас — стояли внизу, напряжённо наблюдая, готовые поймать его, если конструкция рухнет. Робин прислушивалась к рации, ожидая сигнала от Дерека. Как я на это согласилась? — снова и снова крутилось в голове у Элис. Её собственный план, пусть жестокий, был логичен. Этот — авантюра, построенная на слепой надежде. Но затем её взгляд упал на Джойс, чьё лицо было искажено материнской тревогой за всех детей разом, на Майка, с которого градом лил пот, но он не останавливался. Они ей помогли. Вытащили. Приняли. Значит, и ей стоит помочь. Таков был её новый, хрупкий кодекс. И ещё одно твёрдое решение: первый же намёк, первый звук сирены, первое слово по рации о том, что военные вычислили её присутствие — и она бросит всё и ринется бежать. Не из трусости. Из инстинкта зверя, которого слишком долго травили. — Лукас, дальше дело за тобой, — наконец выдохнул Майк, отряхиваясь от слоя пыли и крошек бетона. Он отошёл в сторону, давая место Лукасу, который теперь должен был аккуратно, чтобы не вызвать обвала, проделать дыру уже в самом полу туалета. Следующие семь минут тянулись как семь часов. Каждый скрежет, каждый осыпающийся камушек заставлял всех замирать. И вот, наконец, сверху пробился слабый луч электрического света, и в отверстии показалась приставленная лестница. Проход был готов. План, этот безумный план, начал действовать. Джойс, выдохнув, дважды нажала кнопку на рации — условный сигнал для Дерека: пора. И вот в отверстии показались маленькие ножки в туфельках. Первая девочка, лет семи, с двумя аккуратными хвостиками, неуверенно, но послушно спустилась вниз. Она оказалась прямо перед Робин, которая, согласно плану, должна была отвести её к выходу, где ждал Мюррей с фургоном. Девочка уставилась на Робин большими, испуганно-любопытными глазами. — Вы сотрудничаете с Мистером КтоЭто? — спросила она шёпотом, полным надежды и страха. Робин замерла. Мозг лихорадочно искал подходящую легенду. — Да! — слишком бодро выпалила она. — Мы состоим в его группе… Гномов! Волшебных гномов! Мы… э-э-э… помогаем проводить детей! Девочка не моргнув глазом окинула её с ног до головы подозрительным взглядом, явно оценивая её потрёпанную джинсовую куртку и отсутствие остроконечной шапки. Она даже обернулась назад, к лестнице, будто ища кого-то более правдоподобного. — Мы его хорошие друзья, — тихо, но чётко произнесла Элис, делая шаг вперёд. Её голос был спокоен и лишён наигранной восторженности. — И выполняем его поручение. Он просил нас помочь вам добраться до безопасного места. Девочка перевела взгляд с Робин на Элис. Что-то в спокойной уверенности блондинки подействовало. Малышка наконец слабо улыбнулась и кивнула, позволяя Робин взять себя за руку. Так, одного за другим, они спустили ещё троих детей. Каждый маленький беженец, оказавшись внизу, первым делом задавал один и тот же вопрос, варьируя лишь интонацию: «Вы от Мистера КтоЭто?». Робин каждый раз выдавала новый, всё более абсурдный вариант «Мы его садовники!», «Мы подземные навигаторы!», что лишь усиливало детское недоверие. И каждый раз ситуацию спасала Элис, одним простым, серьёзным предложением: «Он доверяет нам. Мы здесь, чтобы помочь». Её слова, подкреплённые странной, недетской серьёзностью во взгляде, работали безотказно. Дети замолкали, кивали и покорно шли за Робин или Лукасом в темноту туннеля. Элис же, проводя каждого ребёнка взглядом, всё прислушивалась. Не к детским вопросам, а к далёким, чужим шагам сверху, к статике в эфире, к биению собственного сердца, готового в любой момент сорваться с места и бежать. Пока всё было тихо. Но тишина в её мире всегда была самым громким предупреждением. Кап. Кап. Кап. — Вот чёрт! — Майк первым рванулся наверх, в отверстие. Картина была удручающей: из лопнувшей трубы под раковиной била струя, уже образовавшая на кафеле серьёзную лужу. Тишина и скрытность рушились на глазах. Элис, всё ещё стоявшая внизу, инстинктивно отпрянула в тень. Её план трещал по швам, и каждый звук кричал об опасности. Сиди. Жди. Пусть разбираются сами, — шептал холодный, выживающий разум. Она видела, как Майк один, с голыми руками, бросился на атаку, пытаясь зажать мощный поток. Он явно не справлялся, вода хлестала через его пальцы, заливая пол. И в этот момент что-то дрогнуло. Не логика. Что-то другое. Что-то, что заставило её вспомнить его слова в туннеле: «Я хочу быть хотя бы просто хорошим другом». Друг не стоит в стороне, когда друг в безнадёжной схватке с лопнувшей трубой. Сжав зубы, пересилив инстинкт самосохранения, Элис резко полезла по лестнице. — Эй, тебе лучше оставаться внизу! — крикнул ей Майк, едва удерживая напор. — Один ты явно не справишься, — отрезала она, уже находясь наверху. Вода тут же обдала её с ног до головы. Не раздумывая, она стянула с себя серую кофту. — Двигайся! Дай место! Она втиснулась рядом с ним у стены, их плечи соприкоснулись. Холодный кафель впился в колени. Вместе они набросили кофту на место разрыва, а потом, чтобы создать большее давление, обхватили трубу поверх ткани, их руки легли рядом, почти сплетаясь в усилии. На миг её холодные, сильные пальцы сомкнулись поверх его, зажимая мокрую ткань. Это был не романтический жест — это была отчаянная попытка двух людей удержать хлипкую плотину от разрушения. Но в этом совместном усилии, в этом тактильном контакте во имя общей цели, было что-то, что заставило Майка на секунду забыть о ледяной воде. Уилл, оставшийся внизу, заметил, что наверху стало тише, и вскарабкался посмотреть. Его взгляд упал на них: Майк и Элис, сидящие плечом к плечу, рука об руку, прижавшиеся к стене, как одна промокшая, дрожащая от усилия и холода фигура. Что-то кольнуло его внутри. Покраснев, он молча присоединился, пытаясь перекрыть воду выше, отвлекаясь от странной щемящей боли в груди. — Ой! — Глухой удар и всхлип. Пятый мальчик, спускаясь, поскользнулся на растущей луже и растянулся на кафеле. Элис, выругавшись сквозь стиснутые зубы, первой отреагировала. Она разомкнула свою руку с руки Майка, ослабив хватку на трубе, и отползла от их импровизированного тандема. Боль в спине пронзила её, но она проигнорировала её, бросившись к ребёнку. Она подхватила его, почти не чувствуя тяжести от адреналина, и потащила к отверстию, оставив Майка и Уилла держать трубу вдвоём. В этот момент дверь в туалет с скрипом распахнулась. На пороге замерла девочка, с одним небрежным хвостиком. Её глаза, огромные от ужаса, скользнули по сюрреалистичной картине: два парня лежащие в луже в обнимку с бьющей трубой и такая же сырая девушка,что спускает мальчика в дыру в полу. Мозг ребёнка не стал анализировать. Он дал одну команду. Девочка, не издав звука, резко рванула назад, и дверь захлопнулась. — Всё! — хрипло крикнула снизу Джойс и вдавила кнопку рации, отправляя Дереку отчаянный сигнал. Счёт пошёл на секунды. Дверь распахнулась снова — на пороге был запыхавшийся Дерек. Он успел лишь захлопнуть её за собой, как в створку ударилось что-то тяжёлое. — Вставайте! Хватит обжиматься с трубой! — рявкнула Элис, подскальзываясь на мокром полу, но достигая двери и наваливаясь на неё спиной. Как по команде, Майк и Уилл оторвались от безнадёжной трубы и прислонились к шатающейся двери. За ней слышалась грубая ругань и приказы. — Дерек, спускайся уже! — снова крикнула Элис, чувствуя, как дверь вот-вот поддастся. Но было поздно. С оглушительным грохотом дверь слетела с петель. Ударная волна отбросила всех. Элис ударилась спиной о металлическую кабинку, и острая боль пронзила позвоночник. Уилл шлёпнулся в лужу. Майк отлетел под раковину, ударившись плечом. В проёме возникли три фигуры в камуфляже. Их лица, искажённые готовностью к стрельбе, вдруг изменились. Старший из них, уставившись на Элис, которая, стиснув зубы, поднималась с пола, медленно расплылся в восторженной, жутковатой улыбке. — Парни, — произнёс он, не отводя от неё взгляда. — Мне кажется, нас сегодня повысят. Элис вскочила, игнорируя боль, готовясь к отчаянному броску, к последней попытке... Но они были умнее. Три ствола развернулись не в её сторону. Они чётко, без колебаний нацелились на головы Майка, Уилла и Дерека, всё ещё лежащих на полу. — Без лишних движений, объект ноль-ноль-один, — голос прозвучал ледяно и методично. — Или у одного из твоих сообщников мозги размажутся по этой самой стене. Выбирай. Элис замерла. Всё внутри неё сжалось в тугой, болезненный узел. Она смотрела на широко раскрытые, полные ужаса и вины глаза Майка, на бледное лицо Уилла, на яростный взгляд Дерека. Её кофта, безнадёжно мокрая, всё ещё лежала на бьющей трубе. Кап. Кап. Кап. Звук отсчитывал конец её короткой, обретенной было свободы. – Только с одним условием, – голос Элис прозвучал неожиданно твёрдо, перекрывая шум воды и тяжёлое дыхание. Она сжала кулаки, но не в бессильной злобе, а в концентрации. – Вы их отпускаете. Сейчас. Без допросов, без задержания. В туалете на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь капаньем воды. Потом раздался короткий, грубый смешок командира. – Ты нам будешь условия ставить, девочка? – Его голос капал ядом. Раздался отчётливый, металлический щелчок снятого с предохранителя автомата. – Я считаю до трёх, объект ноль-ноль-один. Потом начну с шатена. –Раз. Внутри Элис всё сжалось в ледяной ком. Её глаза, широко раскрытые, метались по комнате, выхватывая детали: положение солдат, скользкий пол, испуганные лица друзей. Мозг лихорадочно проигрывал варианты, отбрасывая один за другим. Она могла бы попытаться вывернуть оружие у всех троих сразу, но расстояние, мокрый пол… Риск ошибки был слишком велик. Ошибка означала смерть. –Два. И тогда она их увидела. Красные нити. Не смутные, как раньше. Они проступили в воздухе с пугающей чёткостью, словно проявились на фотобумаге. Алые, пульсирующие, они вились вокруг каждого человека в комнате, опутывая солдат, Майка, Уилла, Дерека, её саму… словно петли, готовые затянуться по команде. И нити сгущались, становясь плотнее, готовые в любой миг стянуться в смертельный узел. –Три. – Стоп! – выкрикнул Майк, но его голос потонул в резком, сухом щелчке спускового крючка. Время замедлилось до предела. Элис не думала. Она действовала. Её голова резко дёрнулась в сторону, не в попытке уклониться, а в чётком, сконцентрированном движении. Взгляд прицелился в красную нить, обвивавшую ствол автомата, направленного на Уилла. Внешне для всех это выглядело так: солдат, целящийся в Уилла, вдруг дико выругался – его ствол резко, будто от удара невидимой рукой, выгнулся в сторону и вверх, стволящая в потолок. Звук выстрела оглушительно грохнул в замкнутом пространстве, осыпая всех осколками штукатурки. Но этого мига замешательства хватило лишь на долю секунды. Прежде чем Элис успела перевести взгляд на следующую нить, на неё набросились. Двое оставшихся солдат, отбросив всякую осторожность, впились в неё. Один с силой, ломающей суставы, заломил её руки за спину, другой схватил её за голову, сжимая виски так, чтобы она не могла даже повернуть шеи. Боль, острая и унизительная, пронзила её. – Держи её! Не давай ей двигаться! – заорал командир, подбирая своё невредимое оружие. Элис застыла в болезненном захвате. Её дыхание стало прерывистым, но в глазах, прижатых к плечу солдата, не было страха. Там бушевала ярость. Ярость от того, что её снова сковали. Ярость от того, что она видела эти нити, видела саму ткань угрозы, и была бессильна. И сквозь ярость – леденящее понимание. Теперь, когда она привлекла к себе всё их внимание, шансов у друзей не осталось совсем. Она попыталась спасти их, и этим лишь окончательно загнала их всех в угол. Красные нити в её видении, казалось, зловеще пульсировали, празднуя её поражение. – Берите всех остальных в залог. Ее — в допросную. И пусть ей сделают два укола успокоительного, сразу, — командовал мужчина, его пальцы, словно стальные тиски, впивались в запястья Элис, выкручивая суставы. Боль была острой и отвлекающей, специально рассчитанной на то, чтобы сломить концентрацию. – И передайте Доктору Кей, что у нас для неё… большой сюрприз. Элис дёргалась, пытаясь вырваться, но хват был безжалостным, заставляя её мышцы сжиматься в болезненных спазмах. Каждая попытка сосредоточиться разбивалась о волну физического дискомфорта. А те самые красные нити, её мимолётная подсказка, исчезли, оставив лишь холодную, беспомощную реальность бетона, металла и чужих рук. Её вывели на улицу, и холод ночного воздуха ударил по промокшей до нитки одежде, словно тысячью ледяных игл. Элис затряслась мелкой, неконтролируемой дрожью — от холода, от шока, от ярости. Командир, которого назвали Крафтом, вёл её под дулом пистолета, и на его лице играла счастливая, торжествующая улыбка охотника, заполучившего легендарную добычу. – О, Мистер Крафт! Это кто у вас такой ценный? — К ним приблизилась ещё одна группа военных, возвращавшаяся с обхода. Их любопытные, оценивающие взгляды скользнули по Элис, по её мокрым, прилипшим к телу волосам, по бледному, напряжённому лицу. Не дав даже договорить, солдат, державший Элис, резко и грубо выдернул её руку вперёд, заламывая её ещё сильнее. Он поднял её запястье с чёрными, чёткими цифрами 001 на всеобщее обозрение, как демонстрируют клеймо на пойманном опасном звере. – Она самая, — с гордостью подтвердил Крафт, похлопав Элис по мокрому, дрожащему плечу властным, собственническим жестом. – Объект ноль-ноль-один. В целости и сохранности. Сама в руки пришла, можно сказать. Вокруг послышались одобрительные гулки, свистки. Для них она была не человеком, а живым трофеем, доказательством эффективности, ключом к повышению. Холодный воздух, пропитанный их праздным возбуждением, казался Элис ещё более ледяным. Она стояла, опустив взгляд, стараясь не видеть этих лиц, но каждое слово, каждый смешок впивались в неё острее, чем холод. Доктор Кей. Это имя отозвалось в памяти глухим, каменным страхом. Она думала, что оставила этот кошмар позади. Но кошмар, оказывается, просто ждал её здесь, в холодной ночи Хоукинса, с уколами успокоительного и знакомой улыбкой на лице охранника. – А ну, покажи нам, что ты можешь! – сказал мужчина, его голос звучал громко, нарочито, словно он обращался к публике на цирковой арене. Противная, самодовольная улыбка не сходила с его лица. Он получил несколько шокированных и осуждающих взглядов от других военных. Но новоиспечённый «ведущий» лишь пожал плечами. – Ну а что? Я вот никогда не верил, что девчонка может силами какими-то обладать. Слышал только доклады. Давай, продемонстрируй. Официально, для протокола. Все взгляды снова впились в Элис. Но хуже физической боли было это ощущение – выставленной напоказ диковинки. Она сжала челюсти так, что свело скулы. Боковым зрением она видела командира. Он демонстративно убрал пистолет от её виска, показывая жестом: «Видите? Я не боюсь». Но железные тиски на её запястьях не ослабли – наоборот, впились пальцами в её кости с такой силой, что потемнело в глазах. Это был расчёт: дать иллюзию свободы, но оставить полный физический контроль. Она медленно, с невероятным усилием, отрицательно покачала головой. Движение было едва заметным, но однозначным. Нет. Ответом стала резкая, оглушительная пощечина. Удар ладони по щеке отозвался звоном в ушах и привкусом крови на губе. Её голова дёрнулась в сторону, волосы упали на лицо. – Ну покажи, давай! – офицер наклонился к ней, его лицо теперь было в сантиметрах от её. – Не стесняйся. Или тебе помочь «разбудить» твои способности? Она снова, через боль, через унижение, медленно покачала головой. Нет. Ни за что. Она не станет их обезьянкой. Не станет подтверждать их рапорты, не даст им ни капли своего «дара» для их чёрных файлов. Это был её последний, крошечный бастион личной воли. Они могли сломать её тело, но не заставят её сотрудничать. В её потухшем, полном ясной ненависти взгляде читалась простая истина: Вы можете бить меня, но вы не достойны даже моего страха, не то что моего дара. По другую сторону плаца,Уилл, которого грубо толкали в сторону бронетранспортёра, замер, увидев эту сцену. Его охватила волна горячей, бессильной ярости. Он видел, как она отказывается. Видел, как её бьют за этот отказ. И в этот момент он понял – её молчание, её непокорность, были самым громким криком о помощи и самым страшным оружием, которое у неё оставалось. И это оружие било по ним, по её мучителям, куда сильнее, чем любая сверхъестественная сила. Слова офицера повисли в холодном воздухе, а его самодовольная улыбка, казалось, только расползалась. Элис не отвечала. Она лишь смотрела на него тем ледяным, бездонным взглядом, в котором не было ничего человеческого. Её молчание было громче любого крика. – Что, кошечка слов лишилась? – он наклонился ещё ближе. – Или твои «силы» только на бумаге работают? Он, видимо, ожидал испуга, слёз, новой попытки вырваться. Но не этого абсолютного, презрительного игнорирования. Внезапно его рука потянулась, чтобы грубо схватить её за подбородок. Этот жест стал последней чертой. Элис даже не дрогнула. Её тело оставалось напряжённым в захвате солдат, но её взгляд изменился. Он сфокусировался не на лице офицера, а на точке чуть позади него, будто она видела что-то невидимое для остальных. Глаза её стали остекленевшими, пустыми. Она даже не кивнула. Не шевельнулась. А шея офицера сама повернулась. Резко. Рывком. С тем самым, тугим, влажным хрустом, который невозможно спутать ни с чем. Это было не физическое воздействие. Не удар. Это выглядело так, будто невидимые, чудовищно сильные пальцы схватили его за голову и провернули её на 180 градутов одним чётким, необратимым движением. Самодовольная улыбка застыла, сменившись маской абсолютного, непонимающего шока. Его глаза стали стеклянными. Он не издал ни звука. Его ноги подкосились, и он рухнул на землю рядом с Крафтом, его голова лежала в неестественном, невозможном положении, будто прикрученная задом наперёд. Наступила секунда абсолютной, звенящей тишины. Даже ветер, казалось, замер. Они смотрели не на тело, а на неё. На девушку, которая даже пальцем не пошевелила, чтобы убить. Потом инстинкт и дисциплина взяли верх. Вопль ярости и страха вырвался у сержанта. На Элис набросились, но теперь — с животным ужасом. Её повалили на ледяной асфальт, не для задержания, а чтобы уничтожить угрозу. Тяжёлый ботинок ударил её по рёбрам, выбивая воздух. Колено вдавилось в спину. Кулак со всей дури врезался в висок — не чтобы «успокоить», а чтобы разбить этот страшный, остекленевший взгляд. Мир поплыл, наполнился звоном, болью и солёным привкусом крови. Именно это и увидели они. Майка, Уилла, Джойс и горстку спасённых детей, которых вели по другой стороне плаца. Их колонна замерла. Майк застыл, его мозг отказался обрабатывать увиденное. Он не видел движения. Он видел результат. И видел, как её теперь избивают за то, что она даже не сделала руками. В его груди ужас перед её силой смешался с всепоглощающим ужасом за неё саму. Она не просто перешла черту. Она стёрла её, не прикоснувшись к ней. Уилл почувствовал, как внутри него всё сжалось. Он знал эту силу. Он чувствовал её эхо в своей собственной связи с Изнанкой. Но видеть её в действии, такую холодную и безличную… Это было страшнее любого демогоргона. В его взгляде читалось не только потрясение, но и глубокое, леденящее понимание: в Элис жило нечто, что не подчинялось человеческим законам, даже законам самообороны. Джойс ахнула, её рука сама потянулась к сердцу. Она видела, как человек умирает по воле её «дочери». И видела, как эту «дочь» теперь убивают в ответ. Чувство вины и ужаса смешалось в один непереносимый клубок. Элис, оглушённая, с перехваченным дыханием, лежала под градом ударов, не издавая звуков. Её взгляд, затуманенный болью, на миг вырвался сквозь лес чужих ног и встретился с взглядом Уилла. В нём не было ничего — ни торжества, ни страха, ни даже боли. Только пустая, бездонная темнота, как в самый центр Изнанки. А потом солдат в камуфляже заслонил её собой, загораживая этот страшный, всевидящий взор. – Они идут… – прошептала Элис, её голос был хриплым и безжизненным, словно доносился из глубокого колодца. Она лежала на спине, её взгляд, затуманенный от ударов, был прикован не к лицам склонившихся над ней солдат, а к тревожному небу. Мир плыл перед глазами, краски расплывались в грязные пятна. Но сквозь эту пелену боли и оглушения проступал другой силуэт. Он был тёмным, расплывчатым, и двигался не по земле, а будто сквозь неё, через слой искажённой реальности. Он шёл по Изнанке, но каждый его шаг отдавался ледяной волной в её собственном сознании, будто он топтал не чужую землю, а самые глубинные уголки её разума. Внезапно тишину ночи разорвал не крик, а низкий, скрежещущий грохот. Он шёл из-под земли. Не с одного места, а сразу с нескольких, словно по периметру всей базы. Это были массивные, укреплённые сталью и бетоном плиты, которыми военные запечатали старые разломы и врата. Сначала это был просто стук. Глухой, настойчивый, как удары гигантского сердца под землёй. Тук. Тук. Тук. Потом плиты заходили ходуном. Арматура скрипела и гнулась. Земля вокруг них вздыбилась. И из-под этих стальных крышек, как из адских люков, полезли они. Демогорганы. Не один, не два. Десятки. Их головы появлялись из черноты, когтистые лапы цеплялись за края бетона. Они вылезали наружу, их гортанные рыки сливались в один кошмарный хор. И они сразу, без раздумий, как выпущенные пружины, бросились на ближайших людей — на солдат, которые секунду назад думали только об Элис. На плацу начался хаос. Часть военных, охваченная животным ужасом, инстинктивно схватила Элис и потащила прочь, к зданию командно-пункта, превратив её из цели в ценный, но страшный актив, который нельзя потерять. Другая часть, подчиняясь дисциплине и шоку, открыла огонь. Треск автоматных очередей разрезал воздух. Но демогорганы были быстры и яростны. Звуки выстрелов смешались с криками ужаса, рёвом тварей и влажными, раздирающими звуками атак. Кто-то из высших чинов, увидев масштаб угрозы, вызвал подкрепление. На плац, рыча двигателем, ворвался броневик с тяжёлым пулемётом. Стрелок, бледный от ужаса, начал поливать свинцом снующие в темноте тени, но в суматохе и отчаянной давке было сложно отличить своих от чужих. Один из офицеров, прижавший Элис к стене здания, тряс её за плечи, его лицо было искажено паникой и безумием. – Помоги! – кричал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. – Ты же можешь! Останови их! Убей их всех! Покажи, на что ты годишься! Но Элис уже не слышала. Её тело обмякло, голова безвольно запрокинулась. Шок, потеря крови и чудовищное психическое давление от того, что происходило в её голове и вокруг, выключили её сознание. Она была просто тяжёлым, окровавленным грузом. – Она отключилась! Приведите её в чувство, быстро! – заорал другой солдат. Кто-то начал бить её по щекам, пытаясь вернуть сознание. Кто-то тряс, кто-то кричал. Они отчаянно пытались разбудить в ней то оружие, которое только что так их ужаснуло. Они нуждались в монстре, чтобы спастись от других монстров. А она, их живое оружие, ушла в тишину, оставив их наедине с адом, который, казалось, вырвался на свободу прямо по её зову или через пробитую ею брешь в реальности. Стимулятор вонзился в плечо, и сознание вернулось к Элис волной огненной боли. Мир обрушился на неё со всем своим ужасным звукорядом: треск автоматных очередей, хриплые рёвы демогорганов, разрывающая душу какофония человеческих криков. Но её разум, затуманенный и панический, не мог обработать это. Единственной реальностью были железные тиски солдатских рук, впивавшиеся в её руки, плечи, тело. Она не видела силуэта. Не пыталась ни к кому взывать. Сработал базовый инстинкт животного, попавшего в капкан. Она забилась. Всё её тело напряглось в отчаянном, слепом порыве вырваться. Она дёргала руками, пыталась вывернуть запястья, упиралась ногами в скользкий от крови асфальт, её дыхание стало частым и прерывистым, а из горла вырывались лишь хриплые, нечленораздельные звуки. – Держи её! – рычал офицер, сам едва удерживая её. – Смотри! – Он одной рукой грубо схватил её за подбородок и резко развернул её голову. Её взгляд, остекленевший от ужаса, скользнул по плацу. И она увидела. Она увидела, как демогорган, похожий на бледного, мускулистого паука, впился когтистыми лапами в спину бегущего солдата и свалил его на землю. Увидела, как другой, разинув пасть, оторвал руку человеку, пытавшемуся перезарядить автомат у стены ангара. Кровь, тёмная в свете прожекторов и пожаров, брызгала фонтанами, окрашивая бетон. Это не было сражением. Это была бойня. И тогда, в стороне, мельком, она увидела их. Группу конвоиров, в панике отступающих к зданию, тащивших за собой Майка, Уилла, Джойс. Уилл оглянулся, его лицо, искажённое ужасом, на миг встретилось с её взглядом. Майк пытался вырваться, его движения были отчаянными и беспомощными. Джойс, прижимая к себе одного из спасённых детей, пыталась заслонить его собой от летящих во все стороны осколков и крови. Их вели не к спасению. Их вели вглубь базы, в ещё большую ловушку, пока вокруг рушился мир. – Помоги! – орал ей в ухо офицер, его голос сорвался на визг. – Останови их! Ты же можешь! Сделай что-нибудь! Но Элис не слышала его. Она видела, как один из конвоиров, тянувших её друзей, внезапно отлетел в сторону, сбитый с ног бросившимся на него демогорганом. Видела, как Майк воспользовался моментом и рванул Уилла за собой, нырнув за угол горящего джипа, пытаясь исчезнуть в клубах дыма. На мгновение в её груди вспыхнула искра надежды. Бегите. Пожалуйста, просто бегите. А потом её взгляд упал на броневик. Из его люка вывалился окровавленный стрелок, и на его место вскарабкался новый. Пулемёт развернулся, и очередь, предназначенная для твари, несшейся прямо на Элис и её конвоиров, прошла в метре от неё, осыпав осколками бетона. Солдаты, державшие её, пригнулись, и их хват снова ослаб. Это был её шанс. Не чтобы помочь. Не чтобы сражаться. Чтобы бежать. С рычанием, в котором слились вся ярость и весь страх, она рванулась из последних сил. Один из солдат, отвлечённый летящей в них тварью, отпустил её руку. Элис, теряя равновесие, упала на колени, но тут же откатилась в сторону, под прикрытие перевёрнутого грузовика. Пули снова засвистели над головой, но теперь это был огонь и солдат, и пулемётчика, который в панике стрелял по всему, что двигалось. Элис, не оглядываясь, поползла, а затем, спотыкаясь, побежала. Она бежала не к друзьям — их уже не было видно в хаосе. Она бежала от: от военных, от воплей, от крови, от этого ада, который разверзся по её вине или просто в её присутствии. Её единственной мыслью было затеряться, исчезнуть, спрятаться в этом хаосе, как зверёк, спасающийся от лесного пожара. Её бег был слепым и отчаянным. Сквозь пелену дыма и проливного дождя из осколков и крови она мельком увидела знакомые силуэты — Майк и Уилл, прижавшиеся к стене разрушенного гаража, пытались куда-то прорваться. Инстинкт потянул её к ним, к единственному островку чего-то знакомого в этом море ужаса. Она рванула вперёд, спотыкаясь о разбросанные обломки. Не успела сделать и трёх шагов, как сбоку, из-за груды ящиков, на неё налетела тень. Не демогорган. Солдат, его лицо искажено паникой и яростью. Он сбил её с ног, и они вместе грузно рухнули на мокрый асфальт. Элис захлёбывалась, пытаясь вытолкнуть его тяжесть, но он был сильнее и тяжелее. В этот момент с глухим звуком удара о землю рядом приземлился демогорган. Он был ранен — из его бока сочилась чёрная жидкость, но ярость от этого только возросла. Он оскалился, готовясь прыгнуть на ближайшую движущуюся цель — на них. Солдат, лежащий на Элис, увидел это. В его глазах вспыхнуло животное понимание. Он не стал откатываться. Вместо этого, одной рукой продолжая давить на Элис, другой он нащупал свой автомат, валявшийся рядом, и, не целясь, судорожно выстрелил в тварь. Пуля лишь чиркнула по плечу демогоргана, разъярив его ещё больше. И тогда солдат совершил немыслимое. Он не стал отстреливаться дальше. Резким движением он перевернул Элис на спину, сам пригнувшись за неё, и, приставив ствол автомата не к демогоргану, а к её виску. – Не двигайся! – прошипел он ей в ухо, его дыхание было частым и горячим. – Шевельнёшься — твои мозги по асфальту! Демогорган замер в нескольких шагах. Его безглазая голова склонилась набок.Он «смотрел» на них. Нет, не на них. На неё. На Элис. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, но не нападал. Он, казалось, колебался, обходя их полукругом, его низкое рычание сменилось на настороженное, почти недоумевающее ворчание. Солдат это заметил. Его мозг, затуманенный адреналином и страхом, сделал дикую, чудовищную логическую цепочку. – Они… они её боятся? Или не трогают? – прохрипел он сам себе, а потом закричал, обращаясь к уцелевшим, прятавшимся за обломками: – СЮДА! К НЕЙ! Они её не трогают! Тащите раненых! Это был крик безумца, но в аду он прозвучал как глоток надежды. Несколько солдат, услышав, начали перебежками, волоча раненых товарищей, пробираться к ним. Один даже подтащил окровавленного офицера. Демогорганы, патрулировавшие территорию, следили за этим перемещением, рычали, делали угрожающие выпады, но… не атаковали. Они словно упирались в невидимую стену вокруг Элис. Солдат, ободрённый этим, поднялся на колени, а затем встал во весь рост. Но он не отпустил Элис. Он поднял и её, держа перед собой как живой щит, одной рукой впиваясь ей в плечо, другой всё так же приставляя ствол к её голове. Он стал медленно пятиться к более надёжному укрытию, к стене командного центра, таща за собой Элис, а другие военные, как испуганные утята, жались к ним сзади и сбоку, используя её, безвольную и бледную, как магический талисман от зла. И в этот момент раздался бой. Не с башни, не из радио. Бой напольных часов. Тяжёлый, размеренный, леденящий душу. Раз. Звук прокатился по плацу, заглушив на миг выстрелы и рёв. Элис почувствовала, как по её спине пробежал рой ледяных мурашек. Знакомый, проклятый звук её кошмаров. Два. Солдат позади неё дёрнул её ещё сильнее на себя, почти спрятавшись за её спину, прижимаясь к ней в поисках спасения. Его дыхание стало прерывистым от суеверного страха. Три. И огромные, рваные врата Изнанки, зияющие в стене ангара, вздыбились. Из чёрной, пульсирующей массы, как из утробы, вышел Он. Векна. Но не тот, что они видели раньше. Его облик стал более… материальным. Тело, собранное из теней и пепла, казалось более плотным, рваным, как старая, сгоревшая кожа, натянутая на костяной каркас. В нём чувствовалась грубая, первобытная сила. Он не парил. Он ступил на бетон, и там, где его нога касалась земли, оставалось тлеющее, багровое пятно. Он медленно повернул голову в их сторону. Его лицо-маска, искажённое вечной гримасой боли, казалось, смотрело прямо на Элис. Солдат, державший её, закричал что-то невнятное и, в приступе слепой отваги отчаяния, открыл огонь. За ним последовали ещё несколько человек. Свинцовый ливень устремился к Векне. Тот просто вытянул руку. Не для жеста. Рука, казалось, удлинилась, превратившись в шип из сгущённой тьмы. Она метнулась вперёд быстрее, чем глаз мог уследить. Векна отвёл руку, и шип, облитый кровью, растворился. Солдат, что держал Элис как щит, просто рухнул навзничь, его глаза остекленели, уставившись в багровое небо. Его хватка ослабла. Элис, внезапно освобождённая от давящей тяжести, тоже потеряла равновесие и упала на колени, поскользнувшись в луже, уже смешанной с дождевой водой и кровью. Боль в виске от прижатого ствола пульсировала. Она едва соображала, что происходит, но инстинкт кричал одно: Прочь. Немедленно прочь отсюда. Она поднялась, пошатываясь, сделала два неуверенных шага назад, от группы оставшихся в живых военных, которые сейчас больше напоминали стаю загнанных зверей. Их реакция была мгновенной и единодушной. Векна, проигнорировавший их и ушедший вглубь базы, на секунду перестал быть главной угрозой. Главной угрозой стал ускользающий актив. Тот, что только что, возможно, спас их от демогорганов. Несколько стволов, только что направленных в спину удаляющемуся Векне, разом развернулись. Автоматы, пистолеты — всё нацелилось на Элис. – Стоять! – прохрипел один из них, сержант, взявший на себя командование после гибели офицеров. – Ни шагу! Элис замерла. Она стояла, зажатая между линией припавших к земле демогорганов с одной стороны и дрожащими, но решительными дулами с другой. Дождь из пепла и что-то липкое падало ей на лицо. – Ты… ты наша страховка, — сказал сержант, его голос ломался от адреналина. – Не двигайся. Или… или мы стреляем. Мы не тронем тебя, если ты не сдвинешься с места. Это была безумная логика в безумном мире. Они не видели в ней человека. Они видели амулет. Живой щит, талисман, отгоняющий тварей. И они были готовы убить её, лишь бы не дать этому талисману уйти, лишив их последней, хлипкой иллюзии безопасности. Элис медленно повернула голову, её взгляд скользнул по их перекошенным страхом лицам, по чёрным кругам дул, и в её глазах не осталось ничего, кроме ледяной, бездонной пустоты. Бежать было некуда. Даже ад, казалось, закрывал перед ней все выходы. Она стояла, как островок в море хаоса. Шум битвы, рыки демогорганов, крики – всё это превратилось в оглушающий гул в её ушах. Её сознание, зажатое между молотом дул и наковальней собственного страха, работало с ледяной, отчаянной ясностью. Стоять – значит снова стать их инструментом. Их щитом. Значит вернуться в клетку, но теперь ещё и в центре этого ада. Бежать – пули в спину. Смерть здесь и сейчас. Драться… Она посмотрела на дула. На безумные глаза солдат, видевших в ней не человека, а вещь. Ту самую вещь, которую изучали, пытали и за которой теперь охотились. И в её разуме что-то щёлкнуло. Не пришло озарение. Не нахлынула ярость. Словно кто-то отдал команду. Холодную, безэмоциональную и окончательную, как приговор. Если они видят в ней монстра – пусть увидят монстра. Если они боятся только смерти – пусть получат её. Она даже не изменилась в лице. Просто её взгляд, пустой и сфокусированный ни на чём, скользнул по трём ближайшим солдатам, чьи пальцы лежали на спусковых крючках. Раздался сухой, одновременный хруст. Не громкий, но чёткий, как ломаемые палочки. Трое мужчин замерли на миг, их глаза округлились от внезапного, непостижимого шока. Затем они рухнули на землю, их головы лежали под невозможными углами. Наступила секунда ошеломлённой тишины. У остальных военных, включая сержанта, просто отвисли челюсти. Они видели, как она посмотрела. И люди умерли. Элис почувствовала, как по верхней губе что-то тёплое и солёное потекло вниз. Она автоматически провела тыльной стороной ладони по носу, оставив на коже ярко-алую полосу крови. Физическая плата за мгновенный, смертельный выброс силы. Затем она рванула. Не оглядываясь на оставшихся в живых, которые слишком опешили, чтобы тут же открыть огонь. Её ноги, подкашивающиеся от усталости и шока, несли её через хаос плаца. Её цель была ясна — разбитый армейский джип, загородивший собой вход в полуразрушенный гараж. Туда, за секунду до явления Векны, она мельком видела, как исчезли Майк, Уилл и Джойс. Она бежала, петляя между обломками, перепрыгивая через тела. До машины оставалось меньше двадцати метров. Пятнадцать. Она уже видела бледное, испуганное лицо Джойс, выглянувшее из-за капота. Видела, как Майк что-то отчаянно кричал, но звук терялся в грохоте. Видела лежащего на земле Уилла, его глаза были закрыты. Десять метров. И вдруг её тело на полном ходу застыло. Не от удара. Не от пули. Её просто заморозили. Сила, чуждая и неотвратимая, сжала её со всех сторон, как невидимые тиски. Она не могла сделать ни шага, не могла даже пошевелить пальцем. Только дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми порциями. Затем её медленно, против её воли, развернули. Ноги скользили по мокрому асфальту, пока она не оказалась лицом к лицу с тем, кто стоял в центре плаца. Векна. Он не смотрел на бойню вокруг. Не смотрел на демогорганов, замерших в почтительном отдалении. Его взгляд, пустой и всевидящий, был прикован к ней. К Элис. Он медленно поднял руку — не шип, а просто руку, собранную из пепла и теней, — и сделал лёгкий, притягивающий жест. Невидимые тиски сжали сильнее и потащили Элис по земле, прочь от джипа, прочь от друзей, прямо к нему. Она пыталась сопротивляться силой мысли, но её ментальный щит, уже потрескавшийся и ослабленный, наткнулся на стену абсолютной, древней мощи. Он был как океан, а её сила — ручей, который он мог в любой миг поглотить. Её протащили через лужу, оставив на асфальте борозду. В пяти метрах от Векны тиски ослабли, и она рухнула на колени, не в силах подняться. Она задыхалась, кровь с носа капала на землю, смешиваясь с грязью. Он склонил к ней свою ужасную голову. Казалось, он не собирался её убивать. Он изучал. И в его безмолвном взгляде было ясно одно: её попытка бежать, её вспышка насилия — всё это было лишь частью спектакля. Настоящая пьеса, для которой он пришёл, только начиналась. А она, объект ноль-ноль-один, была в ней ключевой фигурой. И теперь, когда он явился лично, её побег стал невозможен. – Я смотрю, у тебя получилось сбежать, да, сестрёнка? Голос был не звуком, а ледяным скребком прямо в сознании. Элис, тяжело дыша, подняла взгляд. Векна стоял неподвижно, но его тень, казалось, покрывала весь плац. Его облик, рваный и более материальный, вызывал ещё большее отторжение. – А твой цвет волос… Прям как мой. Чтобы ты без меня делала? – продолжил он, и в его мысленном «голосе» звучала не насмешка, а что-то куда более страшное — притворная, извращённая нежность старшего брата, наблюдающего за шалостями младшей. Элис вытерла новую струйку крови, выступившую из носа. – Ты мне никто, – выдохнула она вслух, голос её был хриплым, но твёрдым. Она отказывалась вести диалог внутри собственной головы. Мысленный «воздух» вокруг них словно сгустился от ярости. Это была не вспышка, а тяжёлое, давящее волнение, от которого у Элис закружилась голова. – Никто?! – прорвалось в её разум, и от этого «крика» в висках заныло. – Кто же тебя всему этому научил?! Посмотри вокруг! И он не просто сказал. Он заставил посмотреть. Её голова сама собой дёрнулась, её взгляд, против воли, заскользил по плацу. Она увидела не просто хаос. Она увидела детали. Разорванную гимнастёрку солдата, из которой вываливались внутренности. Руку, всё ещё сжимающую рацию, лежащую отдельно от тела. Лицо молодого парня, застывшее в немом крике, наполовину скрытое под колёсом перевёрнутого джипа. Клубы чёрного дыма, поднимающиеся от горящих машин, в которых, вероятно, ещё оставались люди. Бассейны крови, которые уже не впитывались в асфальт, а стояли, отражая багровое зарево пожаров. Это была не просто картина разрушения. Это был урок. Наглядный, кровавый, выжженный в реальности. – Кто показал тебе, на что ты способна? Кто освободил тебя от твоего хлипкого человеческого сознания? – его мысленный голос стал тише, но от этого только пронзительнее. – Они, – он мысленно махнул рукой в сторону трупов военных, – видели в тебе образец для изучения. Инструмент. Я же… я вижу в тебе наследницу. Ту, что может не просто ломать шеи, а ломать миры. И ты пытаешься убежать от этого? От своего истинного лица? От меня? Элис смотрела на море смерти вокруг, и в её глазах отражалось не только отвращение, но и осознание чудовищной правды его слов. Всё, чему её научили — выживать, прятаться, контролировать, — всё это привело сюда. К этой горе трупов. А его «уроки» — уроки безграничной, разрушительной силы — были единственным, что давало ей шанс пройти через это. Она ненавидела его. Но он говорил на языке силы, который она, проклятая этой же силой, не могла не понимать. Элис попыталась встать, опираясь на дрожащие руки. Но едва её колени оторвались от земли, невидимая сила, холодная и безжалостная, снова придавила её к мокрому асфальту. – Тщетно, – прозвучало в её сознании, и голос Векны был теперь спокоен, почти утомлённо. – Мы уже переплетены. Ты – трещина в этом мире, которую я когда-то приоткрыл. Я – то, что живёт по ту сторону. Ты можешь бежать по эту сторону столько, сколько захочешь. Но от себя, от того, что мы – одно целое, тебе не сбежать. Ты лишь оттягиваешь момент, когда примешь это. Она снова попыталась подняться, напрягая каждую мышцу, каждую клеточку воли. В ответ он лишь слегка взмахнул рукой, и её швырнуло обратно, так сильно, что она ударилась затылком о землю. Звон в ушах усилился. – Упрямая, – послышалось в голове, и в этом слове была не злость, а скорее раздражённое любопытство. – Ты всё ещё цепляешься за них. За этих… насекомых. – Он сделал паузу, и следующий вопрос прозвучал тихо, интимно, словно делясь великой тайной: – А они знают, сестрёнка? Знают ли твои друзья, что мы – одно целое? Что мы… родные? Элис, всё ещё лежащая на земле, инстинктивно обернулась, её взгляд метнулся к разбитому джипу, за которым прятались Майк и Джойс, пытавшиеся привести в чувство Уилла. Векна последовал за её взглядом. Он медленно, почти небрежно, повернулся к машине и взмахнул рукой. Джип весом в несколько тонн с оглушительным скрежетом перевернулся через крышу, как игрушечная машинка, обнажив трёх прижавшихся друг к другу фигур. – Нет! – хрипло крикнула Элис, но её голос потерялся в грохоте. Векна сделал ещё два лёгких, отталкивающих жеста. Майка, пытавшегося заслонить остальных, отбросило в сторону, как тряпичную куклу. Он ударился о стену гаража и замер. Джойс, вцепившуюся в полубессознательного Уилла, отшвырнуло в другую сторону, к груде ящиков. Затем Векна замер. Его внимание приковалось к Уиллу, который, придя в себя, пытался подняться на локте. Векна протянул руку, и Уилла резко дёрнуло с земли. Он завис в воздухе в нескольких метрах от Векны, беспомощный, его лицо исказилось от ужаса и боли. – Ты была первой, – мысленно сказал Векна, обращаясь к Элис, но глядя на Уилла. – Моей самой ранней… попыткой. Мостом, который начали строить, но бросили недостроенным. Потом эксперимент провалился. Мне нужна была другая связь. Более… податливая. Более прочная. – Его «взгляд» скользнул по Уиллу, висящему в воздухе. – Он подошёл. Долгие годы он служил мне окном, проводником. Мне казалось, он был необходим. Векна повернул свою ужасную голову обратно к Элис, и в его позе было что-то от разочарованного учёного. – Но сейчас… сейчас я вижу, что, возможно, это было излишне. Замена была найдена, пока оригинал… бродил на свободе. – Он бросил взгляд на Уилла, словно на вышедший из строя инструмент. – Но что сделано, то сделано. Цепь событий запущена. С этим он просто разжал невидимую хватку. Уилл с глухим стуком упал на землю, закашлявшись. Векна в последний раз взглянул на Элис. В его безмолвном взгляде не было ни злорадства, ни гнева. Было лишь холодное ожидание. – До встречи, сестрёнка. Не заставляй себя ждать слишком долго. Он развернулся и направился обратно к пульсирующим, рваным вратам Изнанки, оставив после себя мёртвую тишину. Но тишина длилась лишь мгновение. Как по невидимой команде, демогорганы, до этого замершие в почтительном бездействии, разом пришли в движение. Их безглазые головы повернулись. Не к уходящему Векне. Не к Элис. Они повернулись к Джойс, которая пыталась доползти до Уилла, и к Майку, который, постанывая, поднимался у стены. Яростное рычание вновь наполнило воздух. И два бледных, мускулистых тел ринулись в атаку, нацелившись на тех, кто был теперь беззащитен. А Элис, всё ещё прижатая к землю остатками его воли, смотрела на это, и в её глазах бушевала буря из ужаса, вины и всепоглощающей, беспомощной ярости. Он не просто ушёл. Он оставил ей на прощание ад, который она должна была либо принять, либо наблюдать, как он поглотит последнее, что у неё осталось. Всё произошло за какие-то секунды, но для Элис время растянулось. Уилл, упавший на землю, не остался лежать. Он поднялся. Движение было резким, неестественным, как у марионетки, чьи нити дёрнули. Он встал на ноги, его тело напряглось в дуге. И когда он поднял голову, Элис замерла. Его глаза были залиты молочно-белым, невидящим светом. Но сейчас в них не было пассивности. Была сфокусированная ярость. Он вскинул руки, пальцы сжались в кулаки, а голова откинулась назад, будто он впитывал силу из самого воздуха. И затем... он не сделал ни одного жеста. Демогорганы, уже находившиеся в прыжке, направлявшиеся к Джойс и Майку, просто замерли в воздухе. Казалось, время остановилось. Потом раздался звук. Не крик, не рёв. Звук ломающихся костей, рвущихся связок и лопающихся внутренностей, умноженный на десять. Это был сухой, влажный, чудовищный хруст. Два демогоргана, застывших в разных позах атаки, будто невидимые гигантские кулаки сжали их со всех сторон. Их тела изогнулись под невозможными углами, бледная шкура лопнула, обнажив тёмную плоть, а затем они рухнули на землю бесформенными, дёргающимися грудами. Тишина, наступившая после этого, была оглушительнее любого взрыва. Белый свет в глазах Уилла погас так же внезапно, как и появился. Он моргнул, и его взгляд стал обычным — полным шока, боли и непонимания. Он пошатнулся, и тёмная струйка крови вытекла у него из носа. Он автоматически вытер её рукавом, глядя на свои руки, будто впервые их видел, потом на груду разломанных тел перед ним. Элис, наконец почувствовав, как сковывающая её воля Векны исчезла, поднялась. Её собственные ноги едва держали её, мир плыл перед глазами, но она не обращала на это внимания. Она видела, как Уилл, высокий и худой, стоит, покачиваясь, как тростник на ветру, вот-вот готовый рухнуть. Она подбежала к нему, не думая, не рассуждая. Её собственный рост казался ей сейчас смехотворно маленьким против его фигуры, но это не имело значения. Она резко, с силой, которой, казалось, у неё не оставалось, обхватила его руками, впилась лицом в его мокрую куртку, стараясь удержать его. Не просто обнять. Удержать от падения, от ухода в ту тьму, из которой он только что высвободил такую чудовищную силу. – Уилл, – её голос был хриплым шёпотом, полным отчаянной мольбы. – Уилл, держись. Пожалуйста. Вернись. Всё кончено. Держись. Она сама чувствовала, как темнота подступает к краям сознания, как слабость разливается по телу. Кровь с её носа капала на его одежду, смешиваясь с его кровью. Но она стиснула зубы, впиваясь пальцами в ткань его куртки. Она не могла упасть первой. Не сейчас. Он должен был прийти в себя. Он должен был остаться. Она повторяла его имя, как мантру, чувствуя, как его тело сначала оставалось напряжённым и чужим, а затем постепенно, медленно начало обмякать, тяжелея на её руках. Но это было не падение в обморок. Это было возвращение веса. Возвращение в себя. – Э... Элис? – его голос прозвучал над её головой сдавленно, неуверенно. Услышав это, она позволила себе ослабить хватку, но не отпустила. Её собственные колени дрожали, и мир снова поплыл в чёрных точках. Но она устояла. Потому что он вернулся. И пока он был здесь, с ними, она могла позволить себе быть на грани. Но не за ней. Ещё не за ней. – Элис? – его голос прозвучал снова, уже чуть яснее, но полный той же немой, вселенской усталости. Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо, но не отпустила рук, вцепившихся в его куртку. Её пальцы дрожали, но хватка была железной. Она была якорем, удерживающим его от падения в пучину шока. – Держись, Уилл, – шептала она, почти не осознавая слов. – Ты здесь. Ты с нами. Просто дыши. Он кивнул, медленно, его взгляд постепенно фокусировался на её лице. Но ноги его всё ещё были ватными, и вся его тяжесть медленно, неотвратимо начинала клонить его вперед, на неё. И тут к ним подбежали Джойс и Майк. Джойс, её лицо было мокрым от слёз и грязи, одним движением пристроилась с другой стороны сына. Она мягко, но настойчиво взяла Уилла под руку, перехватывая основную тяжесть. – Я его держу, Элис, – сказала Джойс, её голос был хриплым, но твёрдым. Она посмотрела на блондинку, и в её взгляде была благодарность, смешанная с острой материнской тревогой, которая теперь требовала взять ситуацию под свой контроль. – Отойди, милая. Дай мне. Элис замерла на секунду. Её пальцы не хотели разжиматься. Отпустить — значило признать, что её миссия завершена, что она больше не нужна как опора. Но её собственное тело предательски подкашивалось, и чёрные точки танцевали перед глазами. Сила, удерживавшая её на ногах, была целиком вложена в то, чтобы удержать Уилла. Она медленно, с трудом разжала пальцы. Её руки, освобождённые, безвольно упали по бокам. Она сделала шаг назад, и мир накренился. Сильная рука обхватила её за плечо, не давая упасть. Это был Майк. Он не говорил ничего. Просто встал рядом, став её новой точкой опоры, как она только что была опорой для Уилла. Его присутствие было твёрдым и неоспоримым. Она инстинктивно оперлась на него, чувствуя, как дрожь в коленях немного утихает. Они стояли так, двумя парами: Джойс, почти несущая пришедшего в сознание, но предельно истощённого Уилла, и Майк, поддерживающий готовую отключиться в любую секунду Элис. Между ними лежало всего пару метров, заполненных трупами и обломками, но в этот момент это расстояние казалось огромным. – Нам надо двигаться, – голос Майка прозвучал прямо над ухом Элис, низко и спокойно, пробиваясь сквозь звон в её голове. – Пока не пришли другие. Джойс кивнула, поправляя хватку на сыне. – В лес. К старой дороге. Быстро. Элис сделала глубокий, прерывистый вдох и попыталась выпрямиться, оторвавшись от плеча Майка. Её ноги подчинились, но каждое движение давалось с огромным трудом. Она посмотрела на Уилла. Он шёл, почти не поднимая ног, полностью полагаясь на мать, но его глаза теперь были ясными, хоть и пустыми от пережитого. – Идём, – просто сказала Элис, обращаясь больше к себе, чем к другим. И они пошли. Неуклюже, медленно, поддерживая друг друга, спотыкаясь о камни и обломки, но двигаясь прочь от этого места смерти. Элис шла рядом с Майком, чувствуя его руку, готовую подхватить её в любой момент. Она больше не держала Уилла, но чувствовала, как каждое его пошатывание отзывается в ней собственной слабостью. Они были разными звеньями одной разбитой, но всё ещё цепляющейся за жизнь цепи. И пока они шли навстречу тускнеющему рассвету, скрываясь в тенях ещё не проснувшегося леса, каждый из них нёс в себе не только физические раны, но и груз нового, ужасающего знания о себе и о тех, с кем был связан.

***

Тишина в доме Уиллеров после начала их личного ада была не пустой, а густой. Противной и липкой, она нависала в каждом углу, от неё хотелось отряхнуться, но не получалось. Майк особенно остро чувствовал её — пустые комнаты, где должны были быть голоса родителей, смех Холли, ворчание отца по поводу счётов. Теперь здесь был только мёртвый воздух, холодный даже в летнюю ночь. Мать — в реанимации, отец — в коме, сёстры — потеряны в Изнанке. Дом перестал быть домом, превратившись в склеп с призраками воспоминаний. Но сейчас, когда в нём появился хоть кто-то, дышать стало чуть легче. Не потому, что стало веселее. Просто тишина перестала быть абсолютной. В подвале были Джойс и Уилл — оттуда доносился приглушённый рокот её голоса, строгого и в то же время бесконечно нежного, и редкие, сдавленные ответы Уилла. Джойс настрого запретила заходить — там шла своя, материнская, битва с травмами не только физическими. В ванной наверху горел лишь тусклый ночник. Элис сидела на краю ванны, сгорбившись, в одной футболке Майка, которая висела на ней мешком. Её собственная одежда, промокшая и испачканная кровью и грязью, лежала мёртвым грузом в углу. Майк, стоя на коленях перед ней, с сосредоточенным видом обрабатывал антисептиком длинную, неглубокую ссадину на её колене. Каждое прикосновение ватки, пропитанной жгучим антисептиком, заставляло её вздрагивать и громко, по-кошачьи, шипеть, втягивая воздух через стиснутые зубы. — Почти закончил, — в который раз пробормотал Майк, стараясь быть как можно аккуратнее, но знал, что это всё равно больно. — Легко тебе говорить… — девушка снова зашипела, её пальцы побелели от усилия. — Ты бы точно так же себя вёл. Он аккуратно вытащил из раны маленький осколок стекла, отложил его на салфетку рядом с другими «трофеями», и взял новую ватку. — Зачем ты вообще за мной полезла? — спросил он, не поднимая глаз от её колена. Голос его звучал не как обвинение, а как попытка понять бессмыслицу. — Сама же говорила, что ногой туда не ступишь. Что это ловушка. Ты же всё знала. Он выкинул очередной окровавленный тампон в приготовленный пакет и достал чистый. Элис долго молчала, глядя на его склонённую голову. Шипение застряло у неё в горле. — Не знаю, — наконец выдохнула она, и это было похоже на правду. Самую сокровенную и потому самую неубедительную. — Просто… увидела, что ты не справляешься с трубой один. И что ты мокрый весь. И… — она замолчала, снова зашипев, когда он коснулся особенно чувствительного места. — И что это был мой шанс. — Шанс? — переспросил Майк, подняв на неё взгляд. В его карих глазах, уставших и серьёзных, отражался тусклый свет ночника. — Шанс… быть полезной. Не как оружие. Не как «объект». А просто как… человек с курткой в руках, — она говорила с трудом, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Ты же сказал… что хочешь быть просто хорошим другом. Я подумала… может, и я могу попробовать. Быть просто… тем, кто помогает зажать проклятую трубу. Даже если это была глупость. Даже если… — она махнула рукой в сторону, словно указывая на весь вечерний кошмар за окном, — …даже если из-за этого всё пошло под откос. Она произнесла это так тихо, что слова почти потерялись в тиканье капающего крана. Но Майк услышал. Его руки замерли. Он смотрел не на её раны, а на её лицо, на котором смешались боль, усталость и какая-то детская, неуместная здесь уязвимость. Он ничего не сказал в ответ. Просто кивнул, будто приняв это странное объяснение как единственно возможное и самое важное. Затем снова склонился к работе, но его прикосновения стали ещё бережнее, почти невесомыми. Он закончил с коленями, перешёл к ссадинам на ладонях, которые она получила, когда её швыряли об асфальт. Тишина между ними теперь была другого качества — не липкой и пугающей, а общей, наполненной пониманием той нелепой, жуткой жертвенности, которая их всех сюда привела и которая, возможно, была единственным, что удерживало их от полного распада. — Всё, — наконец сказал Майк, заклеивая последнюю царапину пластырем с мультяшными ракетами — вероятно, всё, что нашлось в аптечке. — Больше ничего не нашел. Должно зажить. Он поднялся, его суставы неприятно хрустнули от усталости. Посмотрел на неё: она сидела, обхватив себя за плечи, как бы компенсируя отсутствие куртки, и смотрела в пол. — Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. — Не за что, — ответил он, и это тоже было правдой. Потом добавил, глядя на свою собственную, перевязанную руку: — Знаешь, этот твой «шанс»… он, наверное, был единственной за всю ночь по-настоящему человечной вещью. Всё остальное было… адом. Силами, монстрами, предательствами. А вот попытка зажать трубу курткой… это было просто. Понятно. Элис подняла на него взгляд. В её глазах что-то дрогнуло. Может, благодарность. Может, просто облегчение от того, что её не осудили за эту наивность. — Да, — просто сказала она. — Просто. И в этом слове, произнесённом в тёплой, тихой, но всё ещё пугающей ванной пустого дома, был крошечный лучик чего-то, что напоминало надежду. Надежду не на спасение мира, а на то, что даже в самом сердце тьмы можно оставаться просто человеком, который помогает другому зажать дырявую трубу. И этого, возможно, пока что было достаточно. Майк убрал остатки медицинского мусора в пакет, завязал его и отставил в сторону. Звук капающего крана снова заполнил небольшую комнату. Он прислонился к раковине, глядя на Элис, которая всё ещё сидела на краю ванны, словно не решаясь пошевелиться. — Ты видела, что он сделал, — сказал Майк негромко. Это был не вопрос. — С демогорганами. Ты знаешь… о его способностях? О том, что было с ним раньше? Элис медленно подняла на него взгляд. Её глаза, обычно такие ясные и пронзительные, сейчас казались затуманенными усталостью и болью. — У меня есть… подозрения, — ответила она осторожно, подбирая слова. — Я чувствую связь. Не такую, как с… ним. — Она имела в виду Векну, и им обоим не нужно было уточнять. — Другую. Более старую. Более… вросшую в него. Как шрам, который стал частью кожи. Я видела нити, ведущие к нему. И сегодня… я почувствовала, как что-то в нём откликается на давление Изнанки. Но я не знала, на что именно. Не знала, что он может… так. Она замолчала, вспоминая тот ужасающий хруст ломаемых тел. В её голосе не было осуждения, только тяжёлое, общее понимание проклятия. — И ты ничего не сказала, — констатировал Майк. В его тоне тоже не было упрёка, лишь усталая констатация факта. — Что я могла сказать? «я чувствую, что твой друг до сих пор связан с миром кошмаров, который его пытался поглотить»? — в голосе Элис на мгновение прозвучала горькая ирония. — Да вы бы меня сочли сумасшедшей. Или ещё опаснее, чем считаете. Это… это его личная битва. Его ноша. И сегодня он нёс её, чтобы спасти вас. Майк кивнул, снова глядя в пол. Он понимал. Слишком хорошо понимал, как Уилл замалчивал свои кошмары, стараясь казаться нормальным. Как они все старались. Тишина снова повисла между ними, но теперь в ней не было неловкости. Было совместное бремя понимания. — Знаешь, — начал Майк, чтобы разрядить обстановку, глядя на пластырь с ракетами на её колене. — У Нэнси, наверное, случилась бы истерика, если бы узнала, что ты в её доме, в её футболке, а на тебе мои пластыри. Она всегда говорила, что я порчу всё, к чему прикасаюсь. Элис слабо улыбнулась уголком губ. Это было едва заметное движение, но оно было. — Она, наверное, крутая, — тихо сказала Элис. — Я слышала истории. — Самая крутая, — с какой-то грустной гордостью подтвердил Майк. — И самая упрямая. И если бы она была здесь… всё было бы по-другому. — А у тебя… есть для меня футболка получше? — Элис потянула воротник мешковатой майки. — Эта пахнет дымом и… всем тем, что было. Майк фыркнул, но в его фырканье слышалось облегчение от смены темы. — Дай-ка подумать. У меня в комнате, наверное, есть что-то менее вонючее. Или у Холли… но это будет в обтяжку с единорогами. — Единороги… приемлемо, — с деланной серьёзностью произнесла Элис, и в её глазах на миг мелькнул тот самый огонёк, который Майк помнил по их первым встречам. Он вышел из ванной и через пару минут вернулся с мягкой, тёмно-синей футболкой с выцветшим принтом какой-то метал-группы. — Моя. Чистая. Носил пару раз. Без дырок и запаха апокалипсиса, — пошутил он, протягивая ей. Элис взяла футболку, её пальцы чуть дрожали от усталости. Она дождалась, пока Майк выйдет, чтобы переодеться. Когда она вышла, в новой, слишком большой для неё футболке, волосы её были взъерошены, а под глазами залегли синяки усталости, но выглядела она уже чуть менее потерянной. — Спасибо, — снова сказала она, и в этот раз благодарность была не только за одежду. — Ладно, — сказал Майк, гася свет в ванной. — Тебе нужно спать. Хоть пару часов. Пойдём, я покажу, где. Он провёл её по тёмному коридору до комнаты Нэнси. Дверь скрипнула. В комнате пахло пылью, старыми книгами и духами, которые уже выветрились, но оставили лёгкий шлейф. Всё было аккуратно, как будто хозяйка вот-вот вернётся. Майк щёлкнул выключателем у кровати, зажёг небольшой ночник в форме полумесяца. — Здесь, — сказал он, откинув одеяло. — Чистое бельё. Дверь не заперта… ну, ты знаешь. Если что… мы все внизу. Или в подвале. Элис стояла на пороге, глядя на аккуратную, чужую комнату. Это был островок нормальной жизни, который теперь казался музеем. — Майк, — тихо позвала она его, когда он уже собирался уходить. Он обернулся. — Сегодня… когда он держал меня как щит… а потом, когда всё это началось… я испугалась не за себя. Я испугалась, что вы все погибнете из-за того, что я попыталась быть «просто человеком». Это была ошибка? Майк задумался, его лицо в полумраке было серьёзным. — Нет, — сказал он твёрдо. — Это был выбор. И мы все сегодня делали выборы. Плохие, хорошие, смертельные. Твой был… человечным. В этом кошмаре это, наверное, самая редкая и самая важная вещь. Спокойной ночи, Элис. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Элис осталась одна в тихой, пахнущей прошлым комнате. Она медленно подошла к кровати, села на край, провела рукой по прохладной наволочке. За окном, в тёмном Хоукинсе, было тихо. Слишком тихо. Но внутри этого дома, пусть и наполненного призраками и страданием, у неё теперь было место, где можно было на несколько часов закрыть глаза. И это, в её изломанном мире, было невероятной роскошью. Она погасила ночник и утонула в темноте и тишине, которая на этот раз казалась не враждебной, а просто пустой, давая её измученному сознанию наконец отключиться.

***

Сон поглотил её не как падение, а как внезапное погружение в ледяную воду. Белое пространство было не просто пустым. Оно было стерильным. В нём не было ни звука, ни запаха, ни ощущения собственного тела. Только сознание, висящее в бесконечной, давящей белизне, которая не давала опоры и в то же время сжимала со всех сторон. Она поняла, что не спит. Это не был сон. Это было наблюдение. И тогда в белизне проступили не трещины, а живые экраны. Десятки, сотни прозрачных плоскостей, окружающие её со всех сторон. На них — не образы сегодняшней ночи. На них была она. Маленькая девочка с бледными волосами в белой палате. Доктор Бреннер показывает ей куклу. Кукла поднимается в воздух. Девочка улыбается. На её запястье уже видны чёрные чернила — «001». Та же девочка, чуть постарше. Она смотрит на закрытую дверь. Дверь скрипит и сгибается посередине. В её глазах — слёзы ярости и беспомощности. Подросток в камере с мягкими стенами. К ней вводят… кого-то. Неясный силуэт. Она кричит, и все мониторы вокруг взрываются искрами. Силуэт падает. Кадры менялись быстрее, становясь всё более личными, всё более жуткими. Она видела моменты, которые её сознание, казалось, навсегда похоронило в самых глубоких подвалах памяти. Каждый её страх, каждый прорыв силы, каждое унижение — всё было аккуратно разложено и продемонстрировано здесь, в этой белой лаборатории её разума. И он шёл через эту галерею её мучений. Генри. Но не как монстр. Как исследователь. В белом костюме , со спокойным, сосредоточенным лицом. Он не смотрел на неё. Он изучал экраны, иногда останавливаясь, чтобы внимательнее рассмотреть тот или иной эпизод её боли, будто анализируя интересные данные. Его голос зазвучал не вокруг, а внутри её черепа, тихий и бесстрастный, как внутренний монолог, который всегда принадлежал ей, но теперь оказался чужим. — Интересно. Точка активации здесь — не страх, а чувство несправедливости. Примитивная мораль как катализатор. А здесь… чистый инстинкт выживания. Более эффективно, но менее… контролируемо. — Он говорил о ней, как о механизме. — Твоя эмоциональная архитектура всегда была хрупкой. Но в этой хрупкости — потенциал. Трещина, через которую может пролиться свет. Мой свет. Он, наконец, повернулся к ней. Его глаза встретились с её невидимым взглядом в этом пространстве. В них не было ненависти. Было собственническое любопытство. — Ты так и не поняла главного, сестрёнка, — мысль его была холодной иглой. — Ты не просто объект один-один. Ты — прототип. Первая успешная попытка создать проводника. Мост. Но мост — не самоцель. Цель — то, что по нему пройдёт. На экранах изображения сменились. Теперь на них были не её воспоминания. На них была Изнанка. Но не та, что видела она. Её видения были фрагментарны — красные нити, тени, силуэты. Здесь же она увидела её целиком. Чудовищную, пульсирующую, живую систему. Организм, пронизывающий реальность Хоукинса как раковая опухоль. И в самом его центре, в месте, откуда расходились все «нити», был он. Не просто обитатель. Он был её сердцем. Её сознанием. Её волей. — Ты думала, ты случайно связана с этим местом? — его «голос» стал мягче, почти ласковым. — Я связал нас. Я вшил свои параметры в саму ткань твоего дара, когда он только формировался. Каждая твоя мысленная мышца, каждый нейронный путь, отвечающий за телекинез, за эмпатию, за восприятие… всё это было выращено в частоте со мной. Ты не просто чувствуешь Изнанку. Ты чувствуешь МЕНЯ. Потому что ты — часть той же системы. Ты — мое удалённое чувство. Мой щуп, воткнутый в ваш мир. Элис хотела закричать, отрицать, но в этом пространстве у неё не было ни голоса, ни тела. Только ужасающее, всепоглощающее понимание. Это объясняло всё. Почему она видела то, чего не видели другие. Почему её сила иногда ощущалась чужеродной. Почему Векна знал о ней с самого начала. Она была не просто жертвой. Она была артефактом. Продуктом его ранних экспериментов по преодолению барьера между мирами. Живым инструментом, который он создал и который теперь, повзрослев и окрепнув, начал проявлять собственную волю. — И сегодня, — продолжал он, приближаясь к тому месту, где висело её сознание, — когда ты ломала эти шеи… это была не твоя сила. Это была наша. Мой резонанс в тебе. Ты была камертоном, а я — рукой, что ударяет по нему. Ты думала, что сопротивляешься? Ты лишь подтвердила, насколько плотно мы переплетены. Твоё «нет» — это самый громкий крик «да», который ты могла мне послать. Он оказался прямо перед ней. В белизне его лицо было единственным чётким объектом. — И следующее твое «нет», сестрёнка, будет последним. Потому что я устал ждать, пока моё собственное продолжение будет играть в человека. Пора домой. Он протянул руку. Не в пространстве сна. Он протянул руку сквозь слои реальности, чтобы коснуться самой сути её существа. И в этот момент белизна взорвалась красным. Не цветом. Цвета здесь не было. Это был сигнал. Сигнал боли, ужаса и абсолютного, животного инстинкта выживания, который оказался сильнее любого программирования. Она не проснулась. Она вырвалась. Элис оторвалась от кровати с таким сильным толчком, что отлетела назад и ударилась спиной о стену. Воздух со свистом ворвался в её лёгкие, но это не был вдох — это был тихий, захлёбывающийся визг, который она не могла издать громче. Всё её тело била крупная, неконтролируемая дрожь, как при припадке. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, которые текли сами собой, безо всяких рыданий. Она судорожно обхватила своё запястье, туда, где были цифры 001, и впилась в кожу ногтями, пытаясь стереть их, почувствовать боль, отличную от той леденящей пустоты, что только что заполнила её. Но самое страшное было не в воспоминаниях. Самое страшное было в знании. Оно осело в ней, как радиоактивная пыль — холодное, неоспоримое и смертоносное. Она сидела, прижавшись к стене в темноте, и смотрела в пустоту своими широко раскрытыми, ничего не видящими глазами. Дрожь постепенно стихала, оставляя после себя новое, гораздо более страшное состояние — абсолютную, леденящую ясность. Она поняла то, что не должна была понять никогда. И теперь это знание сожрёт её изнутри задолго до того, как он сам явится, чтобы забрать своё творение домой. Дверь скрипнула настолько тихо, что этот звук почти растворился в гуле крови в её ушах. Но Элис услышала. Она резко вжалась в матрас, натянув одеяло до подбородка, её пальцы вцепились в ткань так, что побелели костяшки. В темноте высокий силуэт в дверном проёме казался воплощением её самого свежего кошмара — ещё одним проявлением Генри, пришедшим завершить начатое. Силуэт шагнул внутрь, мягко прикрыл дверь и медленно, неуверенно приблизился. Элис зажмурилась, готовая к ледяному прикосновению, к голосу в голове. Но вместо этого на её плечо легла рука. Холодная, немного дрожащая, но настоящая. Весомая, человеческая, со шрамами и царапинами, которые она могла ощутить даже через ткань. Она открыла глаза. В сизом свете предрассветья, пробивавшемся сквозь шторы, она увидела его лицо. Уилл. Но не того Уилла, которого она помнила. Его черты были заострены страданием и непрожитым горем, под глазами лежали глубокие, фиолетовые тени, а взгляд был устремлён внутрь себя, в такое же адское место, из которого только что вырвалась она сама. — Почему ты не спишь? — её голос сорвался на хриплый, беззвучный шёпот. — Ведь ты… — она не решилась закончить. — …должен быть без сил? Должен валиться с ног? — договорил он, и в его усталом голосе прозвучала горькая, самоуничижительная нотка. — Я пытался. Лёг в подвале, мама… Джойс сидела рядом. Но стоило закрыть глаза, как я слышал этот… хруст. И видел, как они разламываются. Не как монстры. А как… что-то живое, что я уничтожил. И я понимал, что сделал бы это снова. Ради неё. Ради Майка. И от этого становилось ещё страшнее. А потом… я почувствовал, как ты… кричишь. Не голосом. Твоё… присутствие. Оно сжалось в комок чистого ужаса. Я не мог остаться внизу. Он сел на край кровати, и его поза выражала такую глубокую усталость и раскаяние, что у Элис сжалось сердце. Его рука так и лежала на её плече, не как жест утешения, а как якорь, которым он цеплялся за реальность — за неё. — Мы… нам нужно поговорить, — начал он, и слова потекли медленно, с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, где копились месяцы, а может, и годы. — После того, как я вновь почувствовал что-то странное,все посчитали это отголоском . Это было проще. И когда ты появилась… — он посмотрел на неё, и в его глазах плескалась неподдельная боль, — ты была единственной, кто не смотрел на меня с жалостью. Ты смотрела как на… равного. На такого же повреждённого. Он замолчал, собираясь с силами. — А когда тебя забрали… сначала была паника. Потом — чувство ужасной, постыдной вины. — Он выдохнул, и этот выдох был полон самоотвращения. — Я не искал тебя так, как искали бы настоящие друзья. Я позволял другим делать это. Хопперу, Джойс… потому что боялся. Боялся, что если начну искать, то снова окажусь в центре этого кошмара. И что найду тебя уже… другой. Такой же сломанной, как чувствовал себя я. И мне пришлось бы смотреть в твои глаза и видеть в них своё отражение. Слёзы, тихие и беззвучные, потекли по его щекам. Он даже не пытался их смахнуть. — А когда ты вернулась… я увидел это отражение. И снова испугался. Увлёкся разговорами с Робин, потому что с ней я мог притворяться, что я просто парень, который пережил неприятности. А с тобой… с тобой притворяться было невозможно. Ты видела меня насквозь. И сегодня… сегодня, когда я использовал это… — он содрогнулся, — я стал тем, чего ты, наверное, всегда во мне боялась. Орудием. Частью этой тьмы. И теперь мне некуда бежать. Ни от неё, ни от тебя. Ни от себя. И я прошу прощения. Не за сегодня. За всё. За каждый день, когда я предпочёл собственную трусость нашей… нашей общей боли. Мы могли бы держаться вместе. А я оставил тебя одну. Дважды. Его голос прервался. Он сидел, сгорбившись, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Это была не театральная истерика, а тихое, сокрушительное извержение накопленного стыда и осознания собственного предательства — не страны или семьи, а самого себя и того, кто, возможно, был ему ближе всех по духу. Элис лежала, слушая этот поток откровений. Её собственный кошмар поблёк перед этой исповедью живого, дышащего человека, который разрывал себя на части у неё на глазах. В его словах не было оправданий. Только голые, окровавленные факты его малодушия. И в этой ужасающей честности было больше силы и человечности, чем в любой браваде. Она молча приподняла край одеяла. Жест был красноречивее любых слов. Уилл, не глядя на неё, медленно, как очень усталый человек, лёг рядом, на спину, оставив между ними небольшую щель. Он смотрел в потолок, его дыхание постепенно выравнивалось, но слёзы всё ещё медленно катились к вискам, впитываясь в подушку. — Я не знаю, как с этим жить, — прошептал он уже спокойнее. — С этой силой. Со знанием, что я могу такое. Что это во мне есть. Больше они не говорили. Просто лежали рядом, два сломанных существа в тишине чужой комнаты, слушая, как их дыхание постепенно синхронизируется, а за окном медленно, неумолимо светает. Его раскаяние не смыло его грехов. Но оно создало между ними новый мост — не из общих страданий или сверхъестественных связей, а из хрупкого, выстраданного доверия. И для начала нового дня в их личном аду этого, возможно, было достаточно. Уилл, лёжа на спине и глядя в потолок, понял, что его собственные демоны на время отступили, уступив место тяжёлому, но чистому чувству усталости. А рядом лежала Элис, всё ещё напряжённая, как струна, её дыхание было поверхностным и прерывистым. Он чувствовал, как её страх висит в воздухе, почти осязаемый, как туман после её кошмара. — Знаешь, — начал он тихо, не поворачивая головы, — пока тебя не было, в школе случилось много… странного. Не такого странного, как обычно, — он попытался ввернуть шутку, но голос его дрогнул. — Нормального странного. Элис не ответила, но он почувствовал, как её внимание сместилось с внутренних видений на его голос. — В прошлом году, например, мистер Кларк устроил конкурс на самую устойчивую картонную башню. И Лукас, представляешь, выиграл. Не с помощью расчётов, а потому что просто склеил кучу коробок в один огромный куб. Он называл это «тактическим бункером». Мистер Кларк был в ярости, но правила не запрещали кубы. Он продолжал говорить. Рассказал про то, как в столовой один раз подали мясной рулет такого подозрительного цвета, что весь Хоукинс три дня ходил с зелёными лицами. Как школьный талисман — скунс по кличке «Вонючка» — однажды забрался в кабинет химии и устроил там маленький апокалипсис с колбами и реактивами. Как они с Майком и Лукасом однажды целую субботу просидели в подвале, пытаясь нарисовать карту для новой, невероятно сложной кампании «Подземелий и драконов». Он рассказывал о мелочах. О дурацких школьных сплетнях, о сломанном фонтанчике с водой, который бил струёй в потолок, о первом снеге, который они все встретили у холмов.Его голос был монотонным, усталым, но в нём не было горечи. Это была просто хроника. Хроника той жизни, которой могла бы жить и Элис, если бы не лаборатории, не побеги, не цифры на запястье. Он не знал, слушает ли она. Но говорил. Потому что эти истории были его щитом от тьмы, и, возможно, они могли стать щитом и для неё. И постепенно её дыхание изменилось. Стало глубже, ровнее. Напряжение, сквозившее в каждом мускуле её спины, что он чувствовал даже на расстоянии, начало медленно таять. Он замолчал на полуслове, рассказывая про то, как Дастин пытался научить свою новую подружку из научного кружка играть на электрогитаре, и услышал тихий, едва уловимый звук — ровное, спокойное дыхание сна. Уилл осторожно приподнялся на локте и посмотрел на неё. Её лицо, ещё недавно искажённое болью и ужасом, теперь было спокойным. Ресницы отбрасывали тени на синяки под глазами. Она выглядела не просто спящей — она выглядела в безопасности. Хотя бы здесь, на этой кровати, под его скучные рассказы о школьной жизни. Он смотрел на неё несколько секунд, в его груди боролись разные чувства. Потребность в личном пространстве, стыд за прошлое, усталость… и что-то ещё. Что-то простое и ясное, как желание согреться у костра в холодную ночь. Осторожно, стараясь не разбудить, он перевернулся на бок и обнял её. Его рука легла ей на талию, а его лоб упёрся ей в спину, в мягкую ткань футболки. Он почувствовал, как её тело, даже во сне, на мгновение инстинктивно напряглось, а затем полностью расслабилось, приняв его присутствие как данность, как часть этого нового, хрупкого убежища. Тепло от неё было слабым, но реальным. И в этом тепле, в ритме её дыхания, Уилл впервые за эту бесконечную ночь почувствовал, как его собственные кошмары отступают, растворяются, не выдерживая простой, животной реальности человеческого касания. Он закрыл глаза, вдыхая запах чужого мыла с её волос и пыли на подушке. Его мысли спутались, поплыли, и он уже не боролся с ними. Он просто позволил себе утонуть в этой тишине, в этом тепле, в этой невероятной, невозможной передышке. И через несколько минут его дыхание тоже выровнялось, слившись с её дыханием в один медленный, умиротворённый ритм. Двое потерянных, сломанных, обнявшись, наконец заснули в комнате Нэнси Уиллер, пока за окном поднималось солнце над Хоукинсом, который даже не подозревал, какое хрупкое перемирие было только что заключено в его стенах