Частота забвения

Солнце уже не просто светило — оно заполнило комнату, превратив её в золотую ловушку для пылинок, танцующих в лучах. Элис открыла глаза, и первым ощущением стала не благодарность за новый день, а всепоглощающая, тупая боль. Каждая мышца, каждый сустав, каждый синяк и царапина ныли с таким единодушием, что слёзы сами навернулись на глаза от чисто физической беспомощности. Она лежала неподвижно, глотая воздух, пытаясь заставить тело подчиниться. Повернув голову на подушке, она увидела вторую, помятую сторону кровати. Пальцы сами потянулись к этому месту — простыня была уже холодной. Воспоминание вернулось куском: ночная темнота, тихий голос Уилла, рассказывающий о чём-то неважном, и затем... ощущение тепла и безопасности, когда он обнял её. Видимо, он ушёл на рассвете, чтобы Джойс не волновалась. Мысль об этом вызвала странное, тёплое чувство благодарности где-то под грудью, поверх боли. Стиснув зубы, Элис поднялась на локтях, а затем, преодолевая протест каждой клетки, встала с кровати. Пол под босыми ногами был прохладным. Она подошла к туалетному столику Нэнси и впервые за долгое время внимательно посмотрела на своё отражение в зеркале. Вид, конечно, был «так себе». Её светлые волосы спутались в битве, превратившись в бледное, колючее облако вокруг бледного лица. Она принялась расчёсывать их пальцами, распутывая узлы, и этот простой, ритмичный процесс немного успокоил. К её удивлению, синяков под глазами почти не было — лишь лёгкая синева, будто от недосыпа. Только небольшая, уже подсохшая ссадина на скуле портила «картину». Она выглядела не как жертва пыток или участник бойни, а скорее как очень уставшая, немного потрёпанная девушка. И в этой почти-нормальности была какая-то жуткая несправедливость. Тело заживало, скрывая следы кошмара, который навсегда въелся в душу. Она тихо вышла из комнаты. В пустом, залитом солнцем коридоре дома Уиллеров царила непривычная тишина. Но она была не мёртвой — снизу, из гостиной, доносились приглушённые голоса. Не просто шёпот, а обсуждение. Серьёзное, усталое. Элис спустилась по лестнице, её босые ступни почти не звучали на дереве. В гостиной, залитой светом, собрались почти все. Майк сидел на подлокотнике кресла, его поза была напряжённой, а под глазами — те же тени, что и у неё. Джойс стояла у камина, скрестив руки, её лицо было бледным, но собранным, материнская тревога сменилась чем-то другим . Робин и Лукас сидели на диване, оба выглядели помятыми, но бодрствующими. Мюррей расхаживал по комнате, жестикулируя и что-то бормоча себе под нос, но при её появлении замер. Все взгляды разом устремились на неё. Не с враждебностью, не с жалостью. С ожиданием. И с облегчением. Они ждали. Ждали, когда проснутся она и Уилл, чтобы начать что-то решать. Чтобы понять, что делать дальше в мире, который после прошлой ночи уже никогда не будет прежним — ни для Хоукинса, ни для них. Элис остановилась в дверном проёме, чувствуя, как под этим взглядом её собственная боль и усталость отступают, сменяясь холодной, ясной ответственностью. Ночь кошмаров закончилась. Наступило утро последствий. И им всем теперь предстояло встретить их вместе. — Элис, милая, с добрым утром, — голос Джойс прозвучал как попытка натянуть обыденность на трещину реальности. Но трещина была слишком широка. — Нам нужно с тобой серьёзно поговорить, присаживайся, — фраза Мюррея прозвучала не как приглашение, а как начало допроса. Его палец, указывающий на кресло, был резким, как выстрел. Майк молча соскользнул с подлокотника, опустившись на пол рядом. Он не стал смотреть на неё, уставившись в ковёр, но его поза — согнутая спина, сцепленные руки — говорила о таком напряжённом ожидании, что оно висело в воздухе плотнее любого вопроса. Напряжённость нарастала с каждой секундой молчания. Она исходила от Робин, чей взгляд сканировал Элис, будто пытаясь прочитать ответы в микродвижениях её лица, до того как она заговорит. От Лукаса, который сидел на краю дивана, его пальцы нервно барабанили по колену, а челюсть была стиснута — он уже видел врага, ему нужна была цель, чтобы действовать. От самого Мюррея, чья обычная истеричная энергия сменилась холодной, опасной сосредоточенностью. И больше всего — от Джойс. Её материнская тревога была теперь не мягкой, а заострённой, как нож. Каждый её вздох, каждый взгляд, брошенный в сторону подвала, где спал Уилл, были полны невысказанного ужаса за сына. — Ты же помнишь, что вчера произошло с Уиллом? — Джойс начала, и её голос был не дрожащим, а металлическим от сдерживаемой паники. — После того, как он это сделал... он будто сгорает изнутри. Он молчит. Он смотрит в одну точку. Это не просто шок. Это... это как будто его изнутри что-то ест. — Она сделала шаг вперёд, и её следующий вопрос прозвучал как обвинение, от которого у Элис похолодело внутри: — Ты знаешь, что это? Твоя сила... его сила... это одно и то же? Он заразился от тебя? Это потому что вы были рядом все эти годы? Этот вопрос, такой прямой и беспощадный, повис в воздухе, и атмосфера в комнате стала взрывоопасной. Робин резко встряхнула головой, её аналитический ум уже строил цепочки. — Подождите. Векна сказал: «Ты была первой... потом я нашёл замену». — Она уставилась на Элис. — Это значит, что Уилл — не случайность. Его связь с Изнанкой... это был запасной план. План Б. После того, как тебя, план А, у него забрали. Но теперь ты вернулась. И что, теперь они... конкурируют? Или дополняют друг друга? Вчера они оба использовали силу почти одновременно! — Конкурируют?! — Лукас вскочил, не в силах усидеть. — Вы слышали, что он сказал? «Чтобы ты без меня делала?» Он говорил с ней, как с... как с сестрой! Может, это вообще не про «замену»! Может, это про... семью! И если она его «сестра» в этом своём извращённом смысле, то что тогда Уилл? Племянник? Или просто более удобная модель?! — Его голос звенел от ярости и беспомощности. Он смотрел на Элис не со страхом, а с подозрением, таким острым, что его почти можно было пощупать. Мюррей закатил глаза, но это был жест не раздражения, а крайней нервозности. — О, великолепно! Просто восхитительно! У нас тут не просто два телепатических ребёнка-солдата! У нас тут семейная сага! Папа-Векна, дочка-Элис и приёмный сын-Уилл, который, видимо, получил папины гены через какую-то чёрную псионическую методу! — Он встал и начал шагать. — И давайте не будем забывать главный вопрос! Почему, когда все эти твари резали нас, как праздничный торт, они обошли её стороной? Это было потому, что она могла их контролировать? Или потому, что они признали в ней свою? Потому что если верно последнее, то, дорогая моя, — он остановился и ткнул пальцем в воздух в сторону Элис, — то нам всем стоит очень, очень серьёзно подумать, на чьей ты стороне на самом деле. И не является ли твоё «спасение» Уилла вчера вечером просто... возвращением заблудшей овцы в стадо, чтобы папаша мог забрать их обоих разом? Слова Мюррея упали, как камень в тихий пруд, и разошлись кругами леденящего молчания. Даже Майк поднял голову, и в его глазах мелькнула не просто боль, а тень того самого страха, который озвучил Мюррей. Элис сидела, сжавшись в кресле под шквалом этих обвинений, теорий и страхов. Каждое слово било в самую суть её ночного кошмара, придавая ему чудовищную реальность здесь, в солнечной гостиной. Они видели ту же картину, что и она, но их интерпретации были ещё страшнее, потому что исходили от людей, которые ещё пытались думать логически в мире, где логика умерла. Все ждали её ответа. Воздух был наэлектризован до предела, и любое её слово могло стать искрой, которая либо разожжёт пожар взаимного обвинения, либо... ненадолго его погасит. Она обвела взглядом их лица — испуганные, злые, потерянные — и поняла, что простых ответов не будет. Придётся выкладывать всю страшную правду, которую она узнала. Даже если после этого они отшатнутся от неё, как от чумной. Даже если Майк отведёт взгляд. Потому что альтернатива — оставаться подозреваемой в их глазах — была для неё теперь хуже любого признания. Робин, бледная, провела рукой по лицу. — Если он её «сестра» в каком-то... изначальном, сущностном смысле, — заговорила она, глотая слова, — то их связь не просто психическая. Она... фундаментальная. И если Векна может в любой момент протянуть руку через Изнанку и свернуть кому-то шею... то что мешает ему сделать это через неё? — Она посмотрела прямо на Элис, и в её глазах не было злобы, только леденящий, логический ужас. — Мы думали, она — оружие, которое может выстрелить. А если она... просто курок? А палец на нём — там, в Изнанке? Он может нажать в любой момент. На любого из нас. И мы даже не поймём, кто это сделал. Это предположение ошеломило даже Лукаса. Он замер, уставившись на Элис, будто впервые видя призрак, сидящий у неё за спиной. Но самый сокрушительный удар нанесла Джойс. Она медленно покачала головой, и слёзы, наконец, вырвались наружу, но это были не тихие слёзы горя — это были слёзы абсолютного, материнского кошмара. — А Уилл... — её голос сорвался. — Если он «замена»... если он впитал в себя то же самое... что тогда остановит его? Вчера он убил этих тварей, даже не пошевелившись. Что, если завтра... — она не смогла договорить, закрыв лицо руками, но все поняли. Что, если завтра его «пальцем» нажмёт страх, или ярость, или просто случайный импульс из той же Изнанки? Что, если невинная ссора, шум, испуг... превратится в кровавую бойню? Она боялась не только за сына. Она боялась сына. И этот страх был страшнее любого демогоргона. Майк, сидевший на полу, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел в пол, но его плечи были напряжены, как тросы. И в этой тишине, разорванной только прерывистыми всхлипами Джойс, обвинения и страхи сплелись в единый, удушающий клубок. Они видели в Элис не человека, а угрозу. Ходячую бомбу с дистанционным взрывателем, которой к тому же был «заражён» Уилл. Их дружба, их общее прошлое, всё тонуло в этом новом, чудовищном свете. И тогда Элис не выдержала. — Так, стоп! Её голос прозвучал не громко, а резко, как хлопок. Он перерезал поток слов и страхов, заставив всех вздрогнуть и замолчать. Она резко поднялась с кресла. Её движение было порывистым, полным подавленной ярости и боли, которые наконец прорвались наружу. Она стояла перед ними, всё ещё бледная, всё ещё в слишком большой футболке, но её осанка изменилась. Это была не поза жертвы или обвиняемой. Это была поза того, кто достал. — Хватит, — сказала она, и её голос дрожал, но уже от гнева, а не от страха. — Вы строите теории. Вы играете в угадайку, кто здесь монстр, а кто нет. Вы смотрите на меня и видите курок. На Уилла — и видите бомбу. — Она обвела их взглядом, и в её глазах горел холодный, ясный огонь. — А я смотрю на вас и вижу людей, которые вчера довели меня до того, что я свернула человеку шею, чтобы спасти ваши. Людей, чей «безопасный» план привёл нас прямиком в лапы военных. Людей, которые теперь сидят здесь, в тепле и безопасности, и решают, насколько я опасна. Она сделала шаг вперёд, и все невольно отпрянули, как от источника невидимого излучения. — Да, я связана с Векной, — призналась Элис, её голос был низким и ровным, но в нём слышалось металлическое напряжение. — Я его сестра. По крови, по силе, да почему угодно — я его сестра. И да, у меня есть силы. Джойс, до этого молча плакавшая, резко встряхнула головой, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Я не могу бояться своего сына, Элис, — проговорила она, и в её голосе звучала непоколебимая материнская преданность, смешанная с новым, острым страхом. — Я боюсь за него. А вот тебя... я видела, как просто ты начала убивать. Не монстров. Людей. И говоришь об этом так... буднично. — Буднично? — Элис фыркнула, и в этом звуке была горечь. — Вы хотите объяснений? Хорошо. Мои «силы» — это не магия. Это не супергеройская биография. Это как... дополнительное чувство. Представьте, что у вас есть рука, которой вы не пользуетесь. Она висит, она есть, но вы её не чувствуете. А потом кто-то учит вас её чувствовать. Учит, что этой рукой можно брать предметы. Не прикасаясь. Просто... захотеть, и предмет придёт. — Она подняла свою руку, сжимая и разжимая пальцы перед собой, глядя на них, а не на них. — Сначала это игрушки. Карандаши. Потом — дверные ручки. Потом... когда тебе страшно, когда больно, когда злость перехлёстывает через край... эта рука может схватить не карандаш. Она может схватить глотку. И сжать. И это будет так же естественно, как дышать в тот момент. Это не «буднично». Это инстинктивно. Это самооборона на уровне, которого у вас нет. Вы отшатываетесь от ножа. Я отшатываюсь... мыслью, которая может этот нож вырвать и воткнуть обратно. Она опустила руку и наконец посмотрела на них. — А что касается Векны... да, я могу его чувствовать. Как огромное, тёмное давление на краю восприятия. Как шум, который всегда с тобой. Но он тоже чувствует меня. Только не всегда. — Она замолчала, выбирая слова. — Представьте, что наша связь — это труба. С его стороны она всегда открыта. С моей — у меня есть клапан. Пока я пользуюсь только тем, что уже во мне, своей собственной «мускулатурой» — клапан закрыт. Он может догадываться, но не знает точно, где я и что делаю. Но если мне понадобится больше... если я попытаюсь открыть клапан и подпитаться от того, что в трубе... вот тогда он почувствует поток. Узнает направление. Поймёт, где я. И что я делаю что-то серьёзное. Робин, до этого слушавшая с лицом каменной маски, ахнула. — Получается, он сейчас знает наше местоположение? Вчера, когда ты...? — Нет, — резко оборвала её Элис. — Вчера я не открывала клапан. Это была вся моя собственная ярость. Вся моя боль. Это вышло из меня, а не из трубы. Но да, — она обвела взглядом комнату, — если вдруг нам придётся столкнуться с чем-то таким, с чем я не справлюсь сама, и я решусь на большее... он узнает. Мгновенно. Это откровение повисло в воздухе, и тишина стала взрывоопасной. — Так мы что, теперь должны отказываться от твоей помощи, чтобы не светиться? — с сарказмом, граничащим с истерикой, выпалил Мюррей. — «Ой, извините, Элис, не ломай этим солдатам шеи, а то папочка придёт!» Это бред! — А что, если он может открыть этот клапан сам? — почти шёпотом спросил Лукас, и его вопрос был страшнее любого крика. — Что, если он просто... повернёт кран, и ты станешь его марионеткой? Вчерашнее убийство — твой выбор, говоришь. А завтрашнее? — Я не знаю! — выкрикнула Элис, её выдержка наконец сломалась под грузом их страхов, которые зеркалили её собственные. — Вы думаете, я не боюсь этого? Каждую секунду? Но сидеть и трястись от страха перед самой собой — это не вариант! Это путь в ту же самую лабораторию, только построенную своими руками! Джойс покачала головой, её лицо исказилось от боли и непонимания. — И что нам с этим делать, Элис? Доверять тебе на слово? Каждый день гадать, нашёл ли он способ повернуть твой «кран»? Держать рядом с Уиллом, который и так на грани, человека, который... который является прямой родственницей того, кто его пытал? Жёсткая, беспощадная ссора разгорелась, не оставив места для полутонов. Страх перед неизвестным, перед внутренним врагом, оказался сильнее страха перед демонами извне. Элис стояла в центре бури их недоверия, чувствуя, как стены, которые она только начала выстраивать между собой и Векной, рушатся под тяжестью страхов тех, кого она пыталась защитить. Майк молча наблюдал за этим, его лицо было нечитаемой маской, но его кулаки были так сильно сжаты, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. Он не вмешивался, но его молчание в этой ссоре было самым громким из всех звуков. Слова Джойс повисли в воздухе, как обвинительный приговор. Тишина, последовавшая за ними, была густой и тяжёлой. Потом её разорвал Мюррей, чья истерика сменилась холодной, язвительной злостью. — Давайте смотреть правде в глаза! — он вскочил и начал расхаживать, тыча пальцем в невидимые схемы в воздухе. — У нас два варианта. Первый: мы держим рядом двойного агента, чья лояльность определяется тем, насколько крепко она сегодня держит свой ментальный «клапан». Второй: мы изолируем угрозу. Обе. И Элис, и Уилла. Пока не поймём, как эта чёртова «труба» работает на самом деле! — Ты предлагаешь запереть моего сына? — голос Джойс стал опасным, низким. — Я предлагаю не допустить, чтобы он в следующий раз, когда ему приснится кошмар, нечаянно свернул шею всем нам во сне! — выпалил Мюррей. — Или чтобы она не сделала это за него, потому что «папочка» дернул за верёвочку! — Я не кукла! — закричала Элис, её собственная ярость, долго сдерживаемая, вырвалась наружу. — И Уилл — не бомба! Вы все говорите о нас, как о вещах! Об угрозах, которые нужно «изолировать» или «контролировать»! А мы здесь! Мы живые! И мы боремся с тем же, что и вы, только изнутри! — Борешься? — с усмешкой вклинилась Робин, её логический ум искал слабые места. — И как ты с этим борешься, Элис? Ты убила людей. Легко. Уилл убил демогорганов. Легко. Где тут борьба? Где тут сопротивление? Это выглядит как... сдача. Принятие правил его игры. Сила против силы. А где ты? Где та часть тебя, которая не его сестра? Этот вопрос попал в самое больное место. Элис замерла. Робин, сама того не желая, ткнула её лицом в главный парадокс её существования. Чтобы сопротивляться Векне, ей нужна сила. Но эта сила — его. Используя её, она подтверждает связь. Отказываясь от неё, она становится беспомощной. — Я... я не знаю, — прошептала она, и в её голосе впервые за весь спор прозвучала потерянность. — Я не знаю, где во мне кончается то, что он вложил, и начинаюсь я. Но я знаю, что вчера я выбрала защищать вас. А не его. — А завтра? — не унимался Лукас, его юношеская чёрно-белая картина мира не принимала полутонов. — Завтра, если он придёт и предложит тебе... не знаю, вернуть родителей, спасти Хоукинс, если ты просто перейдёшь на его сторону... что ты выберешь? Будешь ли ты так же уверена? Это был удар ниже пояса. Элис отшатнулась, словно её физически толкнули. Она смотрела на их лица — испуганные, злые, недоверчивые. Даже Джойс смотрела на неё теперь не с материнской болью, а с оценкой риска. Они не видели в ней союзника. Они видели переменную в уравнении, значение которой могло в любой момент измениться на противоположное. — Вы... вы вообще меня слышите? — её голос сорвался. — Я говорю, что готова быть вашим оружием против него, даже если это убьёт меня. А вы спрашиваете, не предам ли я вас за обещание спасти маму и папу Майка? — Она с искажённым от боли лицом посмотрела на Майка, который всё так же молча сидел у стены, уставившись в пол. — Ты тоже так думаешь? Майк медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было осуждения. Не было и доверия. Там была бесконечная, изматывающая усталость и... сомнение. То самое сомнение, которое сейчас разъедало всех. — Я думаю, что мы все напуганы, — тихо сказал он. — И что мы говорим друг другу ужасные вещи, потому что не знаем, что ещё делать. И что тебе, наверное, сейчас больнее всех. Элис стояла, ощущая, как ярость и отчаяние борются внутри неё. Она пришла сюда с тяжёлой правдой, надеясь на понимание, на совместный поиск выхода. А вместо этого получила суд и приговор недоверия. Она обвела взглядом комнату — эту импровизированную трибуну, где её судили за то, кем её сделали, — и почувствовала, как последние силы покидают её. — Хорошо, — сказала она глухо, и её голос был теперь пустым. — Вы боитесь. Я понимаю. Я тоже боюсь. Но я не могу изменить то, что я есть. И Уилл — тоже. Нам сейчас больнее всех.Так что решайте. «Изолируйте» нас. Выгоняйте. Или... — она сделала паузу, и в её глазах вспыхнул последний, отчаянный огонёк, — или попробуйте увидеть в нас не угрозу, а шанс. Шанс ударить его там, где он не ждёт. Изнутри его же собственной системы. Рискованно? Да. Страшно? Ещё как. Но сидеть и ждать, пока он придёт за всеми нами по отдельности... разве это менее страшно? Слова Майка не погасили ссору, а лишь подлили масла в огонь, сменив крики на ледяное, ядовитое шипение. — «Больнее всех»? — передразнил Мюррей, его лицо исказилось. — О, бедняжка! А нам, значит, легко? Легко сидеть и гадать, проснёмся ли мы завтра с целыми шеями? Её боль — её проблема! Наша проблема — это наша безопасность! — И безопасность Уилла! — парировала Джойс, но её голос уже звучал неуверенно. Страх за сына и страх перед Элис разрывали её на части. — Что, если её присутствие... её связь с ним... это как раз то, что выводит Уилла из равновесия? Что, если он чувствует её силу и его собственная... реагирует? — Отличная теория! — саркастично бросила Робин. — Значит, чтобы спасти Уилла, нам нужно избавиться от Элис. А чтобы бороться с Векной, нам нужна Элис. Замечательный пазл. Просто восхитительно. — Может, она и есть способ Векны бороться с нами? — Лукас не отступал. — Разделять нас. Сеять недоверие. Мы тут уже готовы друг другу глотки перегрызть из-за неё! — Подождите... — голос Элис, до этого звучавший то с вызовом, то с ледяной отстранённостью, внезапно дрогнул, в нём прорвалась настоящая, сырая боль. — Вы действительно считаете меня таким монстром? Все обернулись к ней. Её лицо резко изменилось. Исчезла защитная маска ярости или безразличия. Оно исказилось от непереносимого недоумения и обиды, которую она, казалось, только сейчас позволила себе почувствовать. — То есть для вас всё то, через что мы прошли, становится пустотой? — её слова лились теперь быстро, сдавленно, как будто она пыталась выговорить их, пока не задохнулась. — Борьба с Тарраском. С одержимыми. Тот ужас когда мы пытались спасти Макс... Разве это ничего не значит? Я же... я же была там. С вами. Она посмотрела на Джойс, и в её взгляде была детская, незаживающая рана. — Я простила вам то, что бросили меня на поле битвы. Когда я лежала там, а вы уходили... Я нашла в себе силы понять. Страх. Хаос. — Её голос стал тише, но от этого только пронзительнее. — Я простила вас за то,что вы просчитались вчера.Хотя мой план был жестоким, но логичным. А ваш... ваш привёл нас туда, где мне приставили пистолет к голове и нацелились на вас. Но я не виню вас. Потому что вы хотели сделать «как лучше». Как люди. Она обвела взглядом всех, и её глаза блестели от непролитых слёз. — А знаете, что самое смешное? Если бы не ваше «остроумное» решение следить за мной тогда, на вечере кино... меня бы, возможно, так и не нашли. Я бы просто... исчезла. И всё. Не было бы этой ссоры. Не было бы этого страха. И вы бы сейчас, наверное, спокойно планировали, как спасать Хоукинс без своей личной, живой атомной бомбы. — Она горько усмехнулась. — Но вы нашли. Вы притащили меня обратно в эту... эту человечность. Заставили снова чувствовать. Дружить. Надеяться. А теперь... теперь, когда вы узнали, что именно вы притащили... вы хотите это выбросить обратно? Обозвать монстром? После всего? Она замолчала, тяжело дыша. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Её слова, полные такой простой, несправедливой боли, обезоружили их. Они били не в логику, не в стратегию. Они били в самое сердце их общей истории, в те моменты, когда они действительно были командой, семьёй, пусть и странной. Лукас опустил взгляд, его щёки покраснели от стыда. Робин закусила губу, её аналитический ум беспомощно буксовал перед этой эмоциональной арифметикой. Даже Мюррей смотрел куда-то в сторону, его сарказм потух. Джойс стояла, сжав руки в кулаки, и слёзы снова текли по её лицу, но теперь это были слёзы раскаяния. Она напоминала им, что они сами впустили её в свой круг. И теперь, когда круг оказался колючей проволокой их общих страхов, отказываться от неё означало признать, что их собственная человечность, их дружба и доверие были условиями, которые легко отменялись одним неприятным фактом. Элис вытерла глаза тыльной стороной ладони, снова пытаясь надеть маску. — Делайте, что хотите, — сказала она, но теперь в её голосе не было вызова, только усталая покорность. — Но не прикрывайтесь заботой о безопасности. Просто признайте, что я оказалась не той, на кого вы рассчитывали. И что ваше доверие... оно с самого начала было хрупким. Как и всё в этом проклятом городе. В этот момент в дверном проёме гостиной появилась тень. Все обернулись. На пороге стоял Уилл. Он был бледен как смерть, его глаза, огромные и тёмные, обводили присутствующих. Он стоял, слегка пошатываясь, одной рукой опираясь о косяк. На нём была та же одежда, что и вчера, и он выглядел так, будто не спал ни секунды. — Уилл! — воскликнула Джойс, сделав шаг к нему, но замерла, увидев выражение его лица. Он смотрел не на мать. Его взгляд был прикован к Элис, а потом медленно перешёл на остальных. — Я всё слышал, — произнёс он хрипло. Лукас с силой провёл рукой по волосам. — Значит что, мы просто закрываем на всё глаза? Живём тут все вместе, а они... — он махнул рукой в сторону Элис и Уилла, — ...как пороховые бочки? — Нет, — резко сказал Мюррей. Все посмотрели на него. Его обычная истеричная энергия уступила место усталой, циничной решимости. — Мы не закрываем глаза. Мы ставим условия. Жёсткие. Не для изгнания. Для сосуществования. Потому что альтернатива — это разбежаться по углам и ждать, пока он придёт и заберёт каждого поодиночке. Или пока эти двое, в приступе паники или потому что «папочка позвал», не сделают что-нибудь необратимое. Он встал и посмотрел прямо на Элис. — Вот моё предложение. И оно будет неправедливым. Особенно к тебе. Первое: никакого использования сил. Никакого. Ни малейшего телекенеза, ни чтения мыслей, ни чувствования Изнанки. Полное воздержание. Ты — как человек с сухой пороховой бочкой в голове. Не чиркай спичками. Второе: ты помогаешь нам понять эту твою «связь». Всё, что знаешь. Всё, что чувствуешь. Без утайки. Мы ищем слабые места. Не в тебе. В этой связи. Чтобы отрезать эту трубу, а не просто держать кран закрытым. Он перевёл взгляд на Уилла. — Для тебя то же самое, сынок. Никаких проявлений. А так же никакого контакта с возможной спичкой – Мюррей кивнул в сторону Элис.– Максимальный контроль. И работа с психологом. С Мюрреем. Да, со мной. Потому что я, кажется, единственный здесь, кто смотрит на это не как на магию, а как на поломанную психику, которую можно хотя бы попытаться починить. Или хотя бы понять. Условия были жёсткими, унизительными и по-своему жестокими. Особенно для Элис, чья сила была частью её, как рука или нога. Запретить ей её — всё равно что заставить человека дышать через раз. Все смотрели на неё, ожидая взрыва, протеста, новой вспышки ярости. Но Элис просто стояла, глядя куда-то внутрь себя. Она слышала Уилла, который тихо сказал: «Я согласен». Он был готов на это. Ради них. Ради матери. И она поняла, что это — цена. Цена за то, чтобы остаться. Цена за их хрупкое, испуганное доверие. Цена за крышу над головой и за то, чтобы не быть одной в мире, который теперь охотился на неё с двух сторон — и со стороны людей, и со стороны Векны. Она медленно подняла голову. В её глазах не было ни смирения, ни покорности. Была только бесконечная, леденящая усталость и холодное, ясное понимание выбора. — Хорошо, — сказала она просто, и это одно слово прозвучало громче любой тирады. — Я согласна. Никаких сил. Откровенность. — Она посмотрела на Мюррея. — Но вы тоже должны дать слово. Никаких попыток «изучить» меня, как они изучали в лаборатории. Никаких уколов, никаких провокаций «ради науки». Мы ищем способ разорвать связь, а не... усилить её или контролировать меня. Договорились? Мюррей на секунду задумался, затем кивнул. — Договорились. На честном слове сумасшедшего параноика. Решение было принято. Оно было неправедливым, несправедливым и тяжёлым. Оно превращало двух и так травмированных подростков в заключённых под домашним арестом, в объекты постоянного подозрения. Но это было решение. Оно оставляло их всех под одной крышей. Оно давало им время. И, возможно, шанс. Крошечный, призрачный шанс найти другой выход, кроме как сражаться друг с другом или бежать. Элис приняла его, потому что альтернатива — одиночество и неминуемая поимка — была страшнее. Она снова отказывалась от части себя, чтобы сохранить хоть какую-то связь с теми, кого, против всякой логики, всё ещё считала своими. Это была страшная цена. Но в мире, который рухнул, даже такие страшные сделки иногда были единственным, что удерживало тебя от падения в абсолютную тьму.

***

– Назови свое имя. Голос из динамиков был лишён всего человеческого — металлический, скрипучий, будто сложенный из ржавых шестерёнок. Он резал слух, впивался в сознание, и у Элис мгновенно возникло дикое, физическое желание — оглохнуть. Навсегда. Лишь бы больше не слышать этого звука. Она стояла посреди всё той же стерильной комнаты, но теперь её руки были зафиксированы за спиной холодными манжетами. Она смотрела в полированный пол, в котором смутно отражалось её бледное, запавшее лицо. – Элис. Элис Брукс, – произнесла она чётко, но без силы. Это имя было её щитом, последней границей, за которой начиналось нечто чуждое. Из колонок раздался короткий, неприятный звук, похожий на помехи или тихий смех. Потом голос прозвучал снова, ещё более навязчиво и уверенно: – Илэс. Это было не имя. Это было оружие. Слово-клинок, ударившее прямо в самое нутро. Элис дёрнула головой, подняв глаза к зарешечённому потолку, где скрывались динамики. В её взгляде промелькнула животная паника, смешанная с яростью. Откуда? Как они могут это знать? – Что? – вырвалось у неё, голос сорвался на высокой, испуганной ноте. Она пыталась проследить за звуком, понять логику, но её мысли скакали, как загнанные птицы. – Твое настоящее имя — Илэс, – повторил голос, уже без тени сомнения, констатируя факт. Факт, который она сама пыталась похоронить в самых тёмных уголках памяти. Внезапно паника улеглась, сменившись ледяной, острой ненавистью. Она перестала смотреть по сторонам. Её взгляд снова опустился на пол, но теперь уже не в покорности, а в сосредоточенном, глубоком отрешении. Когда она заговорила снова, её голос был тихим, но абсолютно твёрдым, не оставляющим пространства для переговоров. – Я не буду его использовать. Тишина в ответ зазвенела напряжением. Динамики молчали, но она почти физически чувствовала, как за стенами за ней наблюдают, оценивают, вычисляют следующий шаг. Она сжала кулаки за спиной, чувствуя, как холод металла впивается в кожу. Элис Брукс, – повторила она про себя. Это была не просто ложь. Это была мантра. Последний бастион её человечности в этом месте, где пытались стереть всё, кем она была, и всё, чем она себя помнила. Тишина после её слов повисла в воздухе густым, давящим туманом. И вдруг её пронзил новый голос из динамиков. Более мягкий, почти отеческий, но от этого лишь более отвратительный в своей фальши. Голос доктора Кей. – Почему же? – прозвучал он, с притворным, слащавым любопытством. – На самом деле ты Илэс Крил, разве не так? Каждое слово было иглой. «Илэс Крил» — имя, которое звучало не как имя человека, а как номер, как обозначение вида. Оно выводило её из себя не криком, а этим спокойным, неоспоримым утверждением. Как будто он просто напоминал ей о цвете её глаз. Как будто у неё не было выбора. Она закусила губу до боли, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, горячий ком. Её дыхание стало глубже, резче. Она не кричала, не рвалась. Она просто подняла голову и посмотрела прямо в замаскированную камеру в углу, её черные глаза, обычно скрывавшиеся под опущенными ресницами, теперь горели холодным, пламенем. – Я не буду использовать это имя, – повторила она, но теперь её голос приобрёл новую, стальную окраску. В нём не было страха. Была декларация. Граница. – Я не монстр. Последнее слово прозвучало особенно резко, выстрелом в тишину. Она не просто отказывалась от имени. Она отрицала саму сущность, которую в неё пытались вложить. «Илэс Крил» было оружием, проектом, явлением. А «монстр» — это то, что у неё отняли, во что её пытались превратить. Она выбрала третье. Она выбрала быть человеком, который борется. Даже если этот человек был лишь хрупкой конструкцией по имени Элис Брукс. Доктор Кей в ответ лишь мягко вздохнула в динамик, звук был похож на шорох страниц. – Ох, детка, – сказал она почти с сожалением. – Мы все здесь немного монстры. Ты просто ещё не свыклась со своей природой. Но свыкнешься. «Илэс» — это и есть ты. Настоящая ты. И чем раньше ты это примишь, тем легче будет всем. Особенно тебе. После её слов в комнате воцарилась тяжёлая, налитая свинцом тишина. Давление, исходящее от белых стен, казалось, вот-вот раздавит её. Голос доктора Кей больше не звучал, но его присутствие витало в стерильном воздухе — выжидающее, неумолимое. Элис стояла неподвижно, чувствуя, как манжеты холодом прожигают кожу запястий. Каждая частица её тела кричала от желания действовать — сломать, разорвать, сбежать. Но её сдерживало не только железо. Её сдерживала «Элис Брукс». Та самая, которая не была монстром. Которая боялась причинять боль. Этот внутренний разрыв был мучительнее любых пут. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону. В проёме стоял не доктор Кей, а двое санитаров в синих халатах, лица скрыты масками. В их руках — не шприцы, а компактные устройства с мягкими ремнями. Психо-фиксаторы. Их молчание было красноречивее любых угроз. — Пора в изоляцию, — безличным тоном произнёс один из них, сделав шаг вперёд. Элис отступила на шаг, спиной наткнувшись на холодную стену. Выхода не было. Бежать? Она могла. Её тело напряглось, готовое к прыжку, к удару, к нечеловеческой вспышке скорости. — Не... не подходите, — вырвалось у неё, голос сорвался. Они продолжали движение, плавное и скоординированное. Их глаза за масками были пусты. Она зажмурилась. Внутри неё столкнулись два урагана. Ярость «Илэс», дремавшая в глубине костей, рвалась наружу — сломать, заставить бояться, стереть этих безликих людей в порошок. А «Элис» сжималась в комок ужаса, шепча: «Ты не монстр, ты не можешь, это неправильно». В последний момент, когда холодные руки уже протянулись к её плечам, победила не ярость и не страх. Победило отчаяние. Она не атаковала. Она... отключилась. Её тело обмякло и безвольно сползло по стене на пол, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Глаза закатились, дыхание стало поверхностным. Это был не обморок — это был уход. Бегство в самое глухое подземелье собственной психики, куда не могли дотянуться ни голоса из динамиков, ни прикосновения санитаров. Мужчины в масках на секунду замерли, обменявшись безмолвным взглядом. Потом, без лишних слов, подхватили её безвольное тело, закрепили ремнями на переносных носилках и вывезли из комнаты. Очнулась она уже в камере. Не в своей прежней, условно «комнатной», а в настоящей изоляционной камере. Стены, пол и потолок были обиты мягким, звукопоглощающим материалом цвета грязного снега. Ни окон, ни мебели, только тусклая панель в потолке и вентиляционная решётка. Давление в ушах говорило о том, что здесь был пониженный уровень кислорода — достаточно, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы мысли были ясными. Она лежала на полу, всё ещё ощущая слабость в теле после бегства вглубь себя. Тишина здесь была абсолютной, звенящей. Та самая тишина, что должна была сломать. Но вместо этого в ней что-то затвердевало. Она медленно подняла руку перед лицом, разглядывая тонкие, почти хрупкие пальцы. Пальцы, которые могли ломать кости и сминать сталь. Пальцы «Илэс». Но она видела лишь свои собственные, дрожащие от холода пальцы. «Элис». И тогда, в гробовой тишине камеры, она поняла. Доктор Кей была права в одном — они были монстрами. Все они. И она пыталась сделать монстром её. Но он ошибался в другом. Её сила, её «монструозность» — это не было её сущностью. Это было её оружием. Оружием, которым завладели воры. Оружием, которое они же и боялись. «Элис Брукс» — это не была слабость. Это был выбор. Это был бунт. Это было единственное, что оставалось действительно её в этом месте. Она медленно села, прижавшись спиной к мягкой стене. Её глаза, уставшие и полные боли, больше не горели яростью. В них появилось новое выражение — холодная, расчётливая решимость. Они думали, что сломали её, загнав в угол и отняв имя. Они думали, что заставили её выбирать между «Элис» и «Илэс». Они не понимали, что она сделает третий выбор. Она останется Элис. Но она перестанет бояться Илэс. Она научится ей пользоваться. Не как тварь, следующая инстинктам, а как человек, берущий в руки оружие. Она тихо прошептала в звенящую тишину, обращаясь к невидимым наблюдателям, к доктору Кей, ко всем стенам этой лаборатории: — Я Элис. — А то, что внутри... это для вас. И впервые за долгое время уголки её губ дрогнули в подобии чего-то, что не было ни детской улыбкой, ни звериным оскалом. Это была тень улыбки солдата, впервые взявшего в руки свой меч и понявшего, что он остёр.

***

Кухня в доме Уиллеров казалась сюрреалистично нормальной. Солнечный свет падал на пластиковую скатерть в горошек, заставляя блестеть банку с сахаром. Элис сидела за столом, медленно перебирая вилкой остывающую яичницу. Она почти не чувствовала вкуса. Каждый звук — скрип половицы, жужжание холодильника — казался громким и отдельным, будто её слух, заточенный на улавливание малейших флюидов Изнанки, теперь фиксировал всё с болезненной чёткостью. В голове у неё крутилась одна мысль, навязчивая и неумолимая: Надо наладить отношения. Иначе всё пойдёт под откос. Они боялись её. Видели в ней угрозу. И они были правы. Но если этот страх будет управлять ими, они начнут принимать неправильные решения. Ей нужно было вернуть хоть тень доверия. Или хотя бы функционального сотрудничества. Иначе, когда Векна нанесёт следующий удар, они разобьются, как хрустальная ваза, упавшая на каменный пол. Дверь на кухню скрипнула. Вошёл Мюррей, неся в руках потрёпанную папку с бумагами. Его взгляд скользнул по её почти нетронутой тарелке, но комментировать он не стал. — Как только закончишь, — сказал он без предисловий, ставя папку на стол, — нам нужно серьёзно поговорить. В гостиной. Элис подняла на него взгляд. — Там будут все? — Нет. Только я и Джойс. Остальные... заняты. Она кивнула, понимая. «Заняты» — значит, их отстранили. Чтобы не мешали. Или чтобы не слышали чего-то лишнего. — Робин, Лукас и Майк поехали за припасами. На ближайшие сутки, а то и больше, — продолжил Мюррей, как бы отвечая на её невысказанный вопрос. — Уилл... отдыхает. В подвале. Он сделал паузу, и по его лицу Элис поняла, что «отдыхает» — это эвфемизм. — Он совсем поникший, — добавил Мюррей, уже без всяких прикрас. — Из-за вчерашнего. Из-за... своих сил. И из-за того, что произошло между вами всеми. Он чувствует себя причиной разлада. И виноватым за то, что он такое. Элис положила вилку. Её аппетит окончательно пропал. — А я... я могу с ним поговорить? — спросила она тихо. Она чувствовала его боль, его одиночество через ту самую, общую для них уязвимость. Может, они могли бы... поддержать друг друга. Мюррей покачал головой, и в его глазах не было злобы, только холодная, печальная решимость. — Пока нет. Джойс считает, и я с ней согласен, что ты можешь быть для него... спусковым крючком. Спичкой. Его собственная сила реагирует на твоё присутствие, на твою связь с Векной. Пока мы не убедимся, что их взаимодействие не несёт риска для него или для всех нас, приближаться вам друг к другу не стоит. Ради вашей же безопасности. И нашей. Это был приговор. Вежливый, логичный, но приговор. Их разделяли не только стены, но и страх — страх Джойс, страх Мюррея, их собственный страх перед тем, что они могут натворить, находясь рядом. Их общее проклятие, которое должно было их объединять, на самом деле их раскалывало. Элис медленно встала, отодвигая тарелку. — Я поняла. Я готова поговорить. Сейчас. Она следовала за Мюрреем в гостиную, чувствуя, как с каждым шагом стены этого когда-то потенциального «дома» становятся всё выше и холоднее. Разговор с Джойс и Мюрреем был её следующим шагом. В оружие, которое хотя бы знает, в какую сторону стрелять. Или, на худой конец, в понятную, контролируемую переменную в их уравнении выживания. Это было унизительно. Но это было необходимо. Потому что альтернатива — оставаться изгоем в своём же лагере — вела прямиком к поражению. А проиграть она Векне не могла. Не после всего. Гостиная в дневном свете казалась больше и пустыннее. Элис сидела на краю дивана, как подсудимая на скамье. Перед ней стояли Джойс и Мюррей — не враги, но и не союзники. Судьи, оценивающие риск. Элис смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и начала говорить. Тихо, монотонно, вытаскивая слова из самого тёмного, болезненного места памяти. — Я сама не знала. Что я его сестра. По крови, по... чему там ещё. — Она сделала паузу, глотая ком в горле. — меня были только обрывки. Чувство, что я не такая. Что я могу больше. Но кто я... не помнила. Потом, когда меня забрали они... там были другие методы. Они не просто изучали. Они... копались. В памяти. Стирали одни блоки, активировали другие. И тогда... тогда мне вернули это. Знание. Но не как воспоминание. Как... факт. Вбитый в сознание. «Ты – 001. Ты – первая. Ты – сестра». Джойс слушала, бледнея, её руки невольно сжались в кулаки. Мюррей же делал заметки в своём блокноте, его лицо было каменной маской учёного. — Моя сила... настоящая сила... — продолжила Элис, поднимая на них взгляд, — это не телекинез. Не сгибание ложек или дверей. Это... овладение. Разумом. Телом другого организма. Я могу заставить кого-то сделать то, что хочу. Увидеть то, что хочу. Почувствовать боль... или её отсутствие. Это моё. Или... было моим. — Она замолчала. — А телекинез, ломание вещей, эта... грубая сила... это не моё. Это его. Сила Векны. И почему я могу ею пользоваться... я не знаю. Возможно, потому что мы «одной крови». Возможно, это побочный эффект нашей связи. Но это не естественно для меня. Каждый раз, когда я это делаю... это как одолжение у ростовщика. За которое приходится платить. Мюррей перестал писать. — То есть, когда ты ломаешь кому-то шею... это ты используешь его силу? — Да. Своей силой я могла бы заставить этого человека просто... уснуть. Или забыть, что он нас видел. Но чтобы убить так... быстро, физически... да, это его методы. Его почерк. Джойс содрогнулась. — А твоя внешность... — начала она, глядя на бледные волосы и тёмные глаза Элис. — Ты сказала, раньше волосы были чёрными? Элис кивнула. — Я помню это. В самые ранние, смутные воспоминания,в лаборатории Валайтеса. Я была... обычной. Ну, насколько это возможно.— Она провела рукой по своей светлой, почти белой пряди. — А это... это началось позже. После экспериментов. После того, как «активировали» связь с ним. Я стала... выцветать. Становиться похожей. На его образ в Изнанке. Бледная кожа, светлые волосы, чёрные глаза... Это не я. Это отражение. Двойник. Генри Крила. Векны. — Твои волосы... могут менять цвет? — осторожно спросила Джойс, как будто боясь ответа. — Я не знаю, — честно призналась Элис. — Я не пыталась. Я даже не думала об этом. Но теперь, когда связь усилилась... — она бессильно махнула рукой, — кто знает, что ещё во мне может измениться. Мюррей откашлялся. — О самой связи. Ты чувствуешь её как... что? Постоянный шум? Или только когда используешь его силу? Элис задумалась. — Раньше — только когда использовала, или когда он был особенно активен. Как будто кто-то включал свет в соседней комнате. Сейчас... сейчас дверь в ту комнату приоткрыта. Всегда. Я чувствую его присутствие. Как... давление на барабанные перепонки. Фоновый гул. Иногда в нём проскальзывают... образы. Эмоции. Не слова. Чистая, безконтекстная ярость. Или холодное любопытство. Он чувствует меня так же. Мы как... два сообщающихся сосуда с отравой. Что происходит в одном, отзывается в другом. — И нельзя это как-то... заткнуть? — спросила Джойс, и в её голосе звучала уже не враждебность, а отчаянная надежда найти решение. — Я не знаю, — снова повторила Элис, и в этот раз в её голосе прозвучала беспомощность. — Я пытаюсь строить стены в своей голове. Но они из того же материала, что и связь. Он знает, как их обойти. Или разобрать. Нам нужно... найти способ не блокировать, а перерезать эту связь. На физическом, или энергетическом, или каком угодно уровне. Или... — она посмотрела на них, и в её глазах вспыхнул холодный огонёк, — или найти способ использовать её против него так, чтобы сгорели оба конца провода. Включая меня. Это было предложение. Страшное, самоубийственное, но предложение. Она готова была стать не просто оружием, а разовой бомбой замедленного действия, если это уничтожит Векну. Джойс и Мюррей смотрели на неё, и в тишине гостиной было слышно, как тяжело им обоим дышится. Они получили информацию. Ужасную, но ценную. И им теперь предстояло решить, что с ней делать. Как обращаться с живым проводом, который тянется прямиком к сердцу врага и который, возможно, был готов взорваться в любую минуту. Тяжёлая пауза после слов Элис повисла в воздухе. Мюррей первым нарушил молчание, его перо снова зависло над блокнотом. — Родители, — сказал он без предисловий. — Твои... биологические. Ты что-нибудь о них помнишь? Или о том, откуда ты и Генри вообще взялись? Элис покачала головой, её взгляд был устремлён куда-то внутрь, в туман первых лет жизни. — Нет. Родных... наших общих... не помню. Вообще. Как будто мы с ним выросли из пробирки или свалились с неба. Первое, что я помню — это стены. Белые стены. И людей в халатах. А его... его я помню уже там. Уже... повреждённого. Он смотрел на меня не как брат. Как на эксперимент. Интересный, но вторичный. В комнате стало ещё тише. Даже Мюррей перестал что-то записывать. Это было уже не сверхъестественное зло, а самое обычное, человеческое, бюрократическое убийство. Часть системы, которая создала Векну и Элис. — Ты сказала, можешь контролировать разум, — вернулся к фактам Мюррей, стараясь сохранить деловой тон. — Есть ли предел? Можешь ли ты контролировать несколько людей одновременно? На каком расстоянии? И... можешь ли ты контролировать его? Хоть на секунду? Элис глубоко вздохнула, возвращаясь из болезненных воспоминаний к холодной реальности своих способностей. — Предел... есть. Чем больше людей, тем поверхностнее контроль. Одного-двух я могу «захватить» полностью, заставить делать сложные действия. Десять — только заставить замереть или испытать простую эмоцию, вроде страха. Расстояние... я не знаю точного. Десятки метров, наверное. Но есть помехи — стены, шум, их собственная воля. — Она посмотрела прямо на Мюррея. — А его... нет. Я не могу. Наша связь не работает так. Это не контроль. Это... резонанс. Я могу почувствовать его настроение. Может, даже усилить в нём какую-то эмоцию, если буду очень сильно стараться и пожертвую собой. Но контролировать? Нет. Он для меня как... чёрная дыра. Я могу чувствовать её гравитацию. Но не могу изменить её курс. — А демогорганы? Другие твари Изнанки? — спросила Джойс. — Ты могла их контролировать? Вчера они тебя не тронули... — Они... примитивны, — сказала Элис. — У них почти нет разума, только инстинкты и подчинение ему. Я могу... ввести помеху. Создать в их простом сознании конфликт приказов. Заставить их замереть или напасть друг на друга. И это тоже... пахнет им.Использует нашу связь. Они чувствуют во мне что-то... знакомое. Чужое, но родственное хозяину. Поэтому могут колебаться. Но если он даст прямой приказ... они его выполнят. Несмотря на меня. Мюррей записывал, бормоча: «Иерархия подчинения... коллективный разум...». Джойс, до этого слушавшая с лицом, застывшим в маске сострадания и ужаса, внезапно задала вопрос, который, казалось, вырвался у неё случайно: — А что ты... что ты любила? — она поправилась, смущённо. — Я имею в виду, до всего этого.Было ли что-то простое... что приносило тебе радость? Может, книга, музыка, еда? Вопрос был настолько неожиданным, настолько человечным среди этого обсуждения сил, убийств и связей с Изнанкой, что Элис на секунду застыла. Она смотрела на Джойс, будто та заговорила на забытом языке. — Книги... — наконец произнесла она, и её голос смягчился, потерял защитную сталь. — У него... у отца, была маленькая полка. Старые, потрёпанные книги. Про приключения. Про корабли и далёкие страны. Я не всё понимала, но... любила картинки. И запах страниц. — Она на миг закрыла глаза, как будто пытаясь уловить этот запах здесь, в стерильной, наполненной страхом гостиной. — А ещё... он иногда, по субботам, включал старый проигрыватель. Классику. Не ту, что по радио. Что-то... тихое. С виолончелью. Он говорил, это музыка его молодости. Я не понимала её. Но она была... спокойной. Она открыла глаза, и в них было что-то неуловимо хрупкое. Мюррей смотрел на неё теперь иначе. Не как на опасный артефакт, а как на человека, чью биографию только что прочёл в архиве трагедий. Он откашлялся, меняя тему, но уже более человеческим тоном. — Хорошо. Практический вопрос. Ты сказала, можешь чувствовать его присутствие. Можешь ли ты... определить, насколько он активен? Есть ли у него «циклы»? Моменты большей или меньшей силы? Что-то, что могло бы нам помочь предсказать его следующее движение? Элис задумалась, возвращаясь в настоящее. — Не так, как часы. Но... да. Есть волны. Как приливы. Сейчас, после вчерашнего... «прилив» высокий. Он... возбуждён. Заинтересован. Это чувствуется как... статическое электричество в воздухе. Оно будет спадать. Но до нуля не опустится никогда. Его минимальная активность — это как... низкий гул под землёй. Постоянный. А пики... они часто связаны со стрессом, болью, смертью в нашем мире. Это его... питание. Или сигналы. Не знаю точно. Тишина снова повисла в комнате, но теперь она была другой. Не враждебной, а совместно тяжёлой. Они делили не просто информацию. Они делили бремя понимания масштаба угрозы. И в центре этого бремя сидела девушка, которая была одновременно и ключом, и жертвой, и отчаянно пыталась найти способ быть полезной, чтобы хоть как-то искупить грех своего существования. Джойс смотрела на неё, и в её взгляде теперь боролись страх, жалость и зарождающееся, хрупкое понимание. Они только что заглянули не в монстра, а в сломанную жизнь. И это меняло всё. Джойс смотрела на Элис, сидящую сгорбившейся на диване, и что-то в её материнском сердце не выдержало. Не страх, не осторожность — простая, человеческая жалость к этому изломанному ребёнку, у которого не было ни детства, ни семьи, ни даже своего настоящего лица. — Элис, — начала Джойс, её голос дрожал. — Я... я хочу извиниться. За те ужасные вещи, что я говорила. За то, что видела в тебе только угрозу. Это было... неправильно. И не по-человечески. Прости меня. Элис медленно подняла на неё взгляд. В её чёрных, пустых глазах что-то дрогнуло, как капля воды на раскалённом стекле. Она не ожидала этого. Мюррей откашлялся, откладывая блокнот. Его лицо, обычно скрытое за маской цинизма или научного азарта, тоже смягчилось. — И я присоединяюсь, — сказал он неожиданно прямо. — Мои «теории» и предположения... они были жестокими. Я видел в тебе переменную, а не человека. В условиях кризиса это, возможно, необходимо, но... это не делает это правильным. Прости. Элис молчала, будто её мозг не мог обработать эти слова. Извинения? От них? После всего, что они наговорили? Она привыкла к страху, к ненависти, к холодному изучению. К раскаянию — нет. — Вам... не за что извиняться, — наконец выдавила она, опуская глаза. — Вы были правы, чтобы бояться. Я опасна. — Мы все опасны в этой ситуации, — мягко парировала Джойс. — Но мы должны быть вместе. И... я вижу, как ты стараешься. Как ты рискуешь собой за других. Это важно. Элис кивнула, не в силах говорить. Ком в горле мешал. Разговор был исчерпан. Они получили информацию, которую искали, и больше. Элис медленно поднялась с дивана. Её тело ныло, а голова гудела от усталости и того постоянного, фонового давления, что теперь было её вечным спутником. — Мне... нужно отдохнуть, — тихо сказала она. — Попытаться... выстроить хоть какие-то барьеры. — Конечно, милая, — Джойс тоже встала. И затем, не раздумывая, сделала шаг вперёд и обняла её. Элис застыла, как статуя. Её руки беспомощно повисли по бокам. Прикосновение было тёплым, плотным, материнским. Оно было полной противоположностью всему, что она знала: холодным прикосновениям в лаборатории, грубым хваткам солдат, леденящему «объятию» кошмара Векны. Оно было... живым. Через секунду её тело дрогнуло, и она, очень осторожно, как будто боясь сломать что-то, обняла Джойс в ответ. Её пальцы впились в ткань её блузки. Она не плакала. Она просто стояла, впитывая это невероятное, чуждое ощущение безопасности и принятия, даже если оно было хрупким и временным. Джойс отпустила её, придержав за плечи и посмотрев ей прямо в глаза. — Всё наладится. Мы найдём способ. Вместе. Элис кивнула, не доверяя своему голосу. Она посмотрела на Мюррея, который кивнул ей с каким-то новым, почти отеческим одобрением. Затем она вышла из гостиной и медленно пошла наверх, в комнату Нэнси. Её шаги были неуверенными, но спина — прямой. Разговор не принёс волшебного решения. Не восстановил доверие полностью. Но он проложил первый, самый трудный мост через пропасть страха. И это объятие... это объятие было чем-то, что она могла положить в копилку своих «хороших воспоминаний». В свой арсенал против тьмы. Оно было маленьким. Но в её мире, где всё было либо огромным ужасом, либо полным ничто, даже маленькое «что-то» имело невероятный вес. И, может быть, этого было достаточно, чтобы продержаться ещё один день.

***

За окном сгустилась тьма, не просто ночная, а густая, непроглядная, будто Хоукинс утонул в чернилах. Элис не зажигала свет. Она лежала на спине на кровати Нэнси, уставившись в потолок, где трещина в штукатурке в форме молнии была едва видна в темноте. Телесная боль утихла до тупого, ноющего фона. Теперь главной болью была боль в голове — не физическая, а та, что шла от постоянного, неумолкающего гула связи. Она прокручивала в голове сегодняшний день. Разговор. Извинения. Объятие Джойс. Это были крохи. Но они были реальны. С Мюрреем и Джойс теперь был хрупкий, деловой альянс. Это был фундамент. Но фундамент — не дом. Нужно было налаживать отношения с остальными. С Робин, которая смотрела на неё как на уравнение. С Лукасом, в глазах которого ещё плескалась ярость и недоверие. И с Уиллом. С её зеркальным отражением в боли, к которому её теперь не подпускали. –Нужно быть полезной, — думала она, глядя в темноту. — Не просить прощения. Действовать. Показать, что я на их стороне. Не на словах. На деле. Но какое дело? Она не могла использовать силу без риска. Не могла подойти к Уиллу. Не могла... что? —Илэс Крил... — имя прозвучало в тишине комнаты шёпотом, чужим и отвратительным на её собственных губах. — Разве это могу быть я? Она подняла руки перед лицом, разглядывая их в слабом свете, пробивающемся из-за шторы. Это были обычные руки. Длинные пальцы, тонкие запястья, бледная кожа. На одном из запястьев — истерзанные чёрные цифры 001. На этих руках не было крови. Вернее, была — вчерашняя, смытая. Но память о её тепле и липкости осталась. – Я же не монстр, как он. Утверждение, которое раньше было для неё аксиомой, теперь звучало как вопрос. С каждым днём, с каждым использованием его силы, с каждым новым витком их связи, надежда на это трещала, как лёд под ногами. Она чувствовала, как что-то в ней меняется. Не только волосы или глаза. Что-то глубже. Иногда порыв ярости был таким острым, таким... удовлетворяющим, что её охватывал ужас. Иногда холодная, расчётливая логика, с которой она рассматривала варианты устранения угрозы, напоминала не ей, а ему. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность, в эту комнату, в эту кожу. – Нет. Я выбираю. Каждый раз я выбираю. Она вспомнила, как выбрала зажать трубу вместо побега.Как выбрала пойти с ними. Это были её выборы. Не Векны. Монстр не выбирает помогать. Монстр только берёт. Но даже эта мысль не приносила полного утешения. Потому что монстр, возможно, просто играл в более длинную игру. А она была его пешкой, которая пока что двигалась в нужном ему направлении — в сторону усиления их связи, в сторону большего сходства. — Ты Элис Брукс. Голос прозвучал прямо из темноты, тихо, но чётко. Не в голове. В комнате. Элис вздрогнула так сильно, что её тело дёрнулось, как от удара током. Она резко поднялась на локтях, сердце бешено заколотилось, готовая вырваться из груди. Взгляд метнулся к источнику звука. В дверном проёме, сливаясь с тенью, стоял Уилл. Не призрак. Он. Бледный, серьёзный, его глаза блестели в полумраке. Увидев его, Элис необъяснимо выдохнула и снова упала на спину, закрывая глаза рукой. — Чёрт возьми, Уилл, — прошептала она, её голос дрожал от адреналина. — Ты меня до смерти напугал. Так больше не делай, пожалуйста. Он не извинился. Просто стоял, смотря на неё. — Ты тут что делаешь? — спросила она, открыв глаза и снова глядя на него. — Нам ведь... — она не закончила, зная, что он и так знает правило. — ...нельзя контактировать? — договорил он, и в его голосе прозвучала та же усталая горечь, что была в её мыслях. — Я не верю в это. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, двигаясь по комнате с тихой, кошачьей осторожностью. Он подошёл к кровати и остановился, просто глядя на неё. Его лицо в темноте было почти невидимо, но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, полный того же понимания, той же изоляции. Элис не знала, что сказать. Предупредить? Настоять, чтобы он ушёл? Она лишь слабо кивнула, признавая его право быть здесь, нарушать глупые, пусть и логичные, правила. И тогда Уилл сделал нечто совершенно неожиданное. Он не сел на край кровати. Он аккуратно, медленно, лёг. Но не рядом. Он лег поперёк, положив голову ей на живот, а руками обхватив её талию. Отчаянно нуждающимся в тактильном контакте, в подтверждении, что другой человек — реальный, тёплый, живой — существует. Элис замерла. По её спине пробежал рой мурашек, и она почувствовала, как щёки предательски нагреваются. Это было странно, неловко, невероятно интимно. Его дыхание было тёплым через тонкую ткань футболки, его руки лежали на её боках с такой лёгкостью, будто боялись сломать. В этом жесте не было ничего от Векны, от силы, от угрозы. Была только хрупкая, человеческая потребность не быть одному в кромешной тьме — как внешней, так и внутренней. Она не оттолкнула его. Не сказала ни слова. Просто опустила руку и нерешительно, почти неслышно, коснулась его волос, запутавшихся и мягких. Он вздохнул глубже, и его хватка вокруг её талии чуть ослабла, как будто от этого прикосновения какая-то внутренняя пружина разжалась. Они лежали так в темноте, не говоря ни слова. Никаких объяснений, никаких оправданий. Все запреты, все страхи, всё недоверие осталось за порогом этой комнаты. Здесь и сейчас было только это: его голова на её животе, её пальцы в его волосах и тишина, которая на этот раз была не пугающей, а общей. И в этой тишине Элис впервые за этот бесконечный день почувствовала, как её собственное, вечно напряжённое тело начинает медленно, очень медленно, расслабляться. Тишина была тёплой и густой, как одеяло. Через какое-то время Уилл заговорил, его голос, приглушённый тканью её футболки, прозвучал совсем рядом. — О чём думаешь? — спросил он просто. Элис не стала лгать. Ложь требовала сил, которых у неё не осталось. — Думаю о том, как наладить со всеми отношения. С Робин, с Лукасом... — она сделала паузу. — С Майком. Думаю о том, что я делаю не так. И... — её голос стал ещё тише, — думаю о том, что с каждым днем становлюсь всё больше похожей на нее. На Илэс Крил. А не на Элис Брукс. И боюсь, что однажды проснусь и уже не смогу отличить, где заканчиваю я и где начинается она... и он. Уилл молчал несколько секунд, его дыхание было ровным и спокойным. — У меня тоже нет ответа, — сказал он наконец, и в его голосе не было фальшивого утешения, только та же самая, знакомая неуверенность. — Но я знаю одно. Илэс Крил, та, что в его голове и в файлах лаборатории... она никогда бы не полезла за Майком. Она никогда бы не стала зажимать трубу, чтобы помочь кому-то. И уж точно не позволяла бы какому-то парню класть ей голову на живот, потому что он боится. — Он слегка повернул голову, и его щека прижалась к её животу сильнее. — Ты выбираешь. Каждый раз. И пока ты делаешь выбор вроде этих... ты Элис. Какая бы там внешность у тебя ни была. Его слова были простыми. Не философскими. Но они попали точно в цель. Она выбирала. Не свою кровь, не свою связь, не свой цвет волос. Но свои действия. И эти действия до сих пор были действиями Элис. Ей стало чуть легче дышать. — Спасибо, — прошептала она, и её пальцы снова провели по его волосам. Он ответил лёгким, почти неощутимым движением головы. — А ты? — спросила она. — О чём думаешь ты? Уилл замолчал надолго. Настолько долго, что Элис уже подумала, не заснул ли он. — Думаю о том хрусте, — наконец выдавил он, и его голос стал напряжённым, будто слова причиняли ему физическую боль. — О том, как ломались кости. И о том, что в тот момент... мне было всё равно. Было только «они – угроза, надо уничтожить». И я боюсь, что если это повторится... я снова не остановлюсь. И что, может, во мне уже нет той грани, что отделяет человека от... от него. От оружия. И я думаю о том, что мама боится меня. По-настоящему. И она права. Элис слушала, и её сердце сжалось. Они были так похожи в своих страхах. Два оружия, которые боялись собственных спусковых крючков. — Ты остановился, — тихо напомнила она. — Когда они были обезврежены, ты остановился. Ты не пошёл дальше. Не стал искать, кого ещё можно «обезвредить». Это и есть грань. Монстр не останавливается. Ты остановился. — А в следующий раз? — его вопрос повис в темноте, полный страха. — В следующий раз, — сказала Элис твёрдо, — мы постараемся сделать так, чтобы тебе не пришлось этого делать. Мы будем действовать первыми. Или убегать. Или прятаться. Что угодно, только не давать ему повода использовать нас так снова. Это тоже наш выбор. Выбор искать другие пути. Они снова замолчали. Но теперь тишина была наполнена не только пониманием, но и крошечной, зарождающейся надеждой. Они не могли изменить то, что были. Но они могли пытаться изменить то, как они этим пользовались. И делать это вместе, поддерживая друг друга в этой немыслимой тьме. Голова Уилла на её животе, её рука в его волосах — это был их молчаливый договор. Договор о том, что они не дадут друг другу забыть, кто они на самом деле, под грузом того, кем их сделали. Тишина снова стала комфортной, но Элис, чувствуя, что этот разговор — редкий шанс узнать что-то простое, человеческое, нарушила её. — Уилл, — тихо позвала она. — А зимний бал... в школе. Ты был? В том году, когда... когда я исчезла ? Молчание, которое последовало, было другим. Не задумчивым, а напряжённым. Элис почувствовала, как его тело, всё ещё лежащее рядом, слегка застыло. Она почти физически ощутила волну тепла, хлынувшую к его щекам в темноте. — Да... — наконец выдавил он, и его голос звучал сдавленно. — Был. — И? — мягко подтолкнула она, не понимая причин его смущения. Уилл вздохнул, будто готовясь признаться в чём-то ужасном. — И... я танцевал. С девчонкой. С Мэгги из параллельного класса. Это после того, как... как мы все решили, что с тобой всё кончено. — Он говорил быстро, словно пытаясь выплюнуть слова. — И я знаю, что это глупо. Мы с тобой тогда даже не... Но когда я сейчас вспоминаю... мне так стыдно. Как будто я тебя предал. Просто потому, что старался жить нормальной жизнью. Потому что хотел на пять минут забыть, кто я и через что прошёл. И потому что она улыбалась, и музыка была громкой, и это было... легко. Он замолчал, его дыхание участилось от стыда и давней, невысказанной вины. Элис слушала, и в её груди что-то ёкнуло. Не ревность. Что-то другое. Понимание. Он винил себя за крошечный проблеск нормальности, который он позволил себе украсть в море их общего кошмара. Он считал это предательством их странной, необъяснимой связи, которая даже тогда, в её отсутствие, тянулась между ними незримой нитью боли. Уилл вздохнул глубже, и напряжение начало понемногу покидать его плечи. — Это было глупо, — прошептал он уже спокойнее. — Это было человечно, — поправила его Элис. — Мы все пытались как-то жить. И... я рада, что у тебя был этот танец. Что было что-то простое и хорошее. Даже если всего на пять минут. Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё в темноте, хотя их лица почти не различались. — Правда? — Правда. Потому что если у нас не будет таких воспоминаний... за что тогда вообще бороться? — её голос звучал твёрдо. — Ты не предал меня, Уилл. Ты просто пытался выжить. Как и я. Как и все мы. И теперь... теперь нам просто нужно найти способ выживать вместе. Чтобы таких «пяти минут» стало больше. Он снова опустил голову, на этот раз не на её живот, а просто рядом на подушку, но его рука по-прежнему лежала на её талии, как якорь. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что это было больше похоже на движение губ, чем на звук. — Не за что, — так же тихо ответила Элис, не убирая руку с его головы. Тишина снова стала тёплой, но теперь в ней витало что-то новое — лёгкость после высказанного, облегчение. Уилл перевернулся на бок, чтобы лучше видеть её в темноте, хотя различить можно было только смутные очертания. — Знаешь, что самое странное? — начал он. — Иногда я ловлю себя на том, что завидую Майку. Или Лукасу. Не потому что у них всё хорошо. У них... тоже всё плохо. Но у них есть чёткие роли. Майк — лидер, стратег. Лукас — воин, защитник. Даже Робин — мозг, шифровальщик. А у меня... — он сделал паузу, — а у меня роль «того, кого спасают». Или «того, через кого говорит Изнанка». А теперь, видимо, ещё и «ходячей бомбы». И я не знаю, кто я, если убрать всё это. Кто Уилл Байерс, когда не является проблемой или ключом к проблеме? Элис задумалась. Её пальцы всё так же медленно перебирали его волосы. — Я думаю, мы оба — «те, кто выжил», — сказала она наконец. — Не в смысле «нас спасли». В смысле... мы прошли сквозь самое пекло, и оно оставило на нас шрамы, но не смогло нас стереть полностью. Мы — доказательство того, что даже его сила не всесильна. Мы до сих пор здесь. Мы до сих пор пытаемся. Может, наша роль не в том, чтобы быть кем-то одним. А в том, чтобы напоминать всем остальным, что даже после самого страшного можно... можно просто лежать в темноте и говорить о зимних балах. Что в этом тоже есть сила. Уилл слушал, и её слова, странные и неловкие, нашли в нём отклик. Они не были героями. Они не были и оружием в привычном смысле. Они были... живыми архивами ужаса, которые всё ещё могли чувствовать, думать, тосковать по эскимо. И в этом, возможно, и была их ценность. Их человечность, искалеченная, но не уничтоженная, была их главным оружием против бесчеловечности Векны. — Ты хорошо это сказала, — прошептал он. — «Доказательство». Он немного приподнялся, опираясь на локоть, и их лица оказались совсем близко в темноте. Элис чувствовала его дыхание на своей коже. Все страхи, все барьеры, все «нельзя» в эту секунду казались далёкими и неважными. Было только это: два потерянных человека в тёмной комнате, нашедшие в другом отражение собственной боли и странное, хрупкое утешение. Она не знала, кто сделал первый шаг. Возможно, они оба потянулись навстречу одновременно. Их губы встретились осторожно, неуверенно. Медленно, исследующие , полным вопроса и тихого изумления от того, что такое вообще возможно — вот так, просто, без силы, без угрозы, просто потому что хочется быть ближе, почувствовать другую теплую, живую губу, убедиться, что ты не один в своей тюрьме из плоти и кошмаров. Поцелуй длился несколько секунд, наполненных тишиной, прерываемой лишь их общим дыханием. Она первой нарушила дистанцию. Её движение было не порывистым, а медленным, почти гипнотическим. Она приблизила своё лицо, и их губы снова встретились. На этот раз поцелуй не был исследованием. Он был заявлением. Глубоким, влажным, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Элис впилась пальцами в его волосы, притягивая его ближе, сливаясь с ним в тщетной попытке стереть границы, разделявшие их боль. Уилл ответил с такой же яростной отдачей. Его руки скользнули по её бокам, ощупывая изгибы её тела через тонкую ткань футболки. Поцелуй углублялся, становился всё более жадным, требовательным. Они дышали друг в друга, их языки встретились в горячем, солёном танце, который был больше похож на битву — битву за ощущение, за реальность, за право чувствовать что-то, кроме страха. Он перевернул её на спину, не отрывая губ. Его вес придавил её к матрасу, и это давление было одновременно пугающим и невероятно желанным. Оно было якорем. Доказательством, что они здесь, в этой комнате, в этих телах, а не в бесконечном кошмаре. Его губы отошли от её рта, проложив влажный, горячий путь по линии её челюсти к шее. Элис ахнула, запрокинув голову, когда его зубы слегка коснулись её кожи. Ощущение было настолько острым, настолько реальным, что вытеснило на миг даже постоянный гул в её голове. Её руки метнулись под его свитер, ища контакт с горячей кожей его спины. Она чувствовала, как под её ладонями напрягаются и перекатываются мышцы, и это возбуждало её ещё больше. Он снова поднялся над ней, его глаза в темноте горели. Одной рукой он отодвинул спутавшуюся прядь её волос с лица, а другой начал медленно задирать её футболку. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённого живота. Элис замерла, глядя на него, её грудь тяжело вздымалась. В его взгляде была не только страсть, но и что-то вроде благоговейного ужаса перед тем, что они делают, перед тем, что они открывают. Именно в этот миг, когда ткань уже почти скрыла её грудь, а его рука скользнула обратно к её талии, сжимая её с новой силой, дверь с оглушительным, раздирающим тишину скрипом распахнулась. Свет из коридора ворвался в комнату, выхватывая из мрака всё: разбросанную одежду, сброшенное на пол одеяло, их переплетённые тела, её обнажённый живот, его руку, впившуюся в её кожу. И в дверном проёме — Джойс. Она стояла, застыв, с лицом, на котором смешались шок, неверие и нарастающая, маточная ярость. Свитер, который она держала, выпал у неё из рук и беззвучно упал на пол. — Уилл! — её голос не был криком. Это был низкий, хриплый звук, полный такой леденящей ярости и боли, что кровь в жилах у обоих на кровати, казалось, превратилась в лёд. Уилл дёрнулся, как подстреленный, и откатился от Элис, чуть не свалившись с кровати. Элис инстинктивно потянула футболку вниз, закрываясь, её лицо пылало от стыда и ужаса. Она видела глаза Джойс — в них не было осуждения за распутство. Там был ужас. Чистый, неразбавленный ужас матери, которая видит, как её раненый ребёнок лезет в самое пекло, не понимая последствий. — Что вы... — Джойс говорила с трудом, её челюсть была сжата так, что, казалось, вот-вот хрустнут зубы. — Что вы делаете? Здесь? Сейчас? Вы совсем с катушек съехали?! Она шагнула в комнату, и её тень накрыла их. — Уилл, в подвал. Сию секунду. И чтобы твоей ноги здесь не было. Ты понял меня? — её голос был стальным, не оставляющим места для возражений. — А ты... — она перевела взгляд на Элис, и в нём была уже не ярость, а что-то худшее: разочарование и холодная, отстранённая оценка риска. — Я думала, ты умнее. Что ты понимаешь опасность. Очевидно, я ошиблась. Сиди здесь. И не выходи, пока я не скажу. Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Молчаливый приказ «не запираться». Уилл, не глядя на Элис,потупившись, почти бегом выскользнул из комнаты, по пути подняв упавший свитер матери. Элис осталась одна, сидя на кровати, прижимая к груди смятую футболку. Она сидела, дрожа, и понимала, что с каждой минутой становиться просто «Элис Брукс» становится всё труднее.

***