Частота забвения

Чутье — это видеть то, чего нет, когда все вокруг считают тебя сумасшедшим.

Элис не помнила, спала ли она сегодня вообще. Веки были тяжелыми, как свинец, но сознание оставалось липким и воспаленным, словно всю ночь кто-то водил по нему наждачной бумагой. Она просто лежала, уставясь в трещину на потолке комнаты в доме Уиллеров. Эта трещина, похожая на молнию, стала ее единственной точкой опоры. В неё она пыталась сбросить весь вчерашний ужас, всю боль, всё непонимание. Особенно ту часть, куда Джойс принесла с собой не помощь, а новый, еще более запутанный виток кошмара. Казалось, всё пошло не так не вчера, а гораздо, гораздо раньше. Где-то на самом дне, в самом первом разломе. – Я смотрю, тебе снова нужна моя помощь. Голос был мягким, знакомым и от этого в тысячу раз более леденящим. Элис резко вскочила на локти, сердце замерло, а потом заколотилось с бешеной силой. Перед кроватью стоял Генри. Не Векна. Не искаженная тень с черными глазами и рвущейся кожей. Именно Генри. Он был одет в аккуратный, темно-коричневый костюм-тройку, который сидел на нем безупречно. На переносице покоились круглые очки в тонкой оправе, смягчая его взгляд. Прядь светлых волос выбивалась из-под шляпы. Он выглядел как призрак из другой эпохи, сошедший со страницы старого школьного учебника. Абсолютно нормальный. И от этого — абсолютно чужой. – Нет, – тут же, почти автоматически, выпалила Элис, вжимаясь в изголовье кровати. Одеяло съехало на пол. – Не нужна. Уходи. Но он не ушел. Он просто смотрел на нее через очки с легкой, почти отеческой грустью. Такая маска была страшнее любой демонической гримасы. – Ты страдаешь, – констатировал он, и в его голосе звучала неподдельная, как будто, забота. – Я вижу это. Вижу смятение. Они... они запутали тебя,Илэс. Наполнили твою голову чужими историями. Чужими страхами. Он сделал маленький, неслышный шаг вперед. Элис почувствовала, как воздух в комнате стал гуще. – Я не хочу тебе зла. Никогда не хотел. Я лишь хотел... исправить несправедливость. Дать тебе то, чего ты была лишена. Тишину. Порядок. Понимание. Он говорил так убедительно. В его словах не было шипения Векны, только ровный, спокойный тон человека, уверенного в своей правоте. И это было самое опасное. Потому что часть измученного сознания Элис, та часть, что устала от боли и хаоса, отчаянно хотела ему поверить. Поверить, что все это — лишь дурной сон, а он здесь, чтобы ее разбудить. – Меня зовут не Илэс, – прошептала она, но в своем голосе уже услышала сомнение. Она помнила сад. Помнила его глаза — не черные, а карие — полные такой же тоски. – Имена — это лишь ярлыки, – мягко возразил Генри. Он снял шляпу, держа ее в руках. В этом жесте была странная, старомодная учтивость. – Суть важнее. А наша суть... она связана. Мы оба видели изнанку этого мира. Мы оба знаем, каково это — быть сломанными и пытаться собрать себя заново. Они, – он кивнул в сторону окна, за которым был Хоукинс, Майк, Лукас, все, – они пытаются склеить тебя обратно в ту форму, которая им удобна. В «Элис». Но кто сказал, что это — твоя истинная форма? Он протянул к ней руку. Не для того, чтобы схватить. Ладонь была открытой, безоружной. – Позволь мне показать тебе. Без боли. Без страха. Просто... как все должно было быть. Элис смотрела на его руку. Голова раскалывалась. Воспоминания о Хоукинсе,о объятьях Уилла,о школьных буднях — все это боролось с тихой, мелодичной песней забвения, которая лилась из его слов. С желанием просто... перестать бороться. Она зажмурилась. – Нет, – сказала она снова, но на этот раз голос звучал слабее, потеряннее. А он продолжал стоять. Ожидая. Зная, что время — его союзник. И что самые прочные стены ломаются не грубой силой, а тихим, настойчивым давлением. – Мы не одно целое. Ты – монстр. А я – нет. – Элис выдавила слова сквозь стиснутые зубы, вцепившись в край матраса так, что костяшки пальцев побелели. – Пока я делаю выбор, я всё ещё человек. Генри медленно, с театральной грустью, покачал головой. Лёгкая усмешка тронула его губы. – Ах, так тебе сказал твой милый Уилл? Или, может, его верный пёс,Уиллер? – Он надел шляпу, заправляя под неё прядь волос. Его движения были неестественно плавными, как у заводной куклы. – Ты многого не помнишь, Илэс. Думаешь, это твои силы стирают тебе память? Нет. Это твоё собственное хрупкое сознание блокирует их. Потому что правда слишком тяжела. И так же, – его голос стал тише, интимнее, – так же они блокируют тебя. Каждый день. Своими сомнениями, своими страхами, своим... милосердием. Они держат тебя на поводке, не давая стать тем, кем ты должна быть. – Нет! – выкрикнула Элис, но в её голосе прозвучала трещина. – Они мне... они мне верят. – Верят? – Генри рассмеялся. Звук был сухим, безжизненным, как шелест мёртвых листьев. – Ну что ж. Тогда иди к ним. Докажи, что я не прав. Он широким жестом указал на дверь комнаты. Элис смотрела то на дверь, то на него. В его карих глазах за стёклами очков читалась холодная, безжалостная уверность. Её горло сжалось. Медленно, каждое движение даваясь с невероятным усилием, она спустила ноги с кровати. Пол был ледяным. Она сделала шаг. Потом ещё один. Прошла мимо него, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками от близости этой аномалии в человеческом обличье. Её пальцы обхватили холодную латунную ручку. Она дёрнула. Раз. Дверь не поддалась. Она сжала ручку крепче, изо всех сил потянула на себя. Два. Ни щелчка, ни скрипа. Замок был исправен. Дверь – прочна, как стена. Три. Отчаянный, яростный рывок, в котором была вся её накопленная боль и страх. Плечо ударилось о дерево. Тишина. Черт... Черт. Черт. Черт! Мысли понеслись вихрем, паническим и беспорядочным. Они заперли её. Они. Уилл?Майк? Лукас? Джойс? Неужели правда... из страха? Из предосторожности? Чтобы она не натворила чего-нибудь? Или... Или это его рук дело? Иллюзия, ловушка? Она обернулась, прижавшись спиной к неподатливой двери. Генри стоял на том же месте. Он снял шляпу и держал её в руках, рассматривая, будто видя её впервые. Потом медленно поднял на неё взгляд. Никакой злобы. Только... понимание. Глубокое, всепоглощающее, удушающее понимание. – Видишь? – произнёс он тихо. – Даже не я. Они. Твои спасители. Твои друзья. Они первые превратили эту комнату в тюрьму. Потому что боятся того, что ты несёшь в себе. Того, что ты можешь вспомнить. Того, чем можешь стать. Элис скатилась по двери на пол, обхватив колени руками. Она была заперта. Не в Хоукинсе. Не в доме Уиллеров. А здесь, в этом крошечном пространстве между миром, который её боялся, и кошмаром, который утверждал, что знает её лучше всех. И самое страшное было то, что в тихом шёпоте отчаяния, на самом дне её души, начинала звучать капля сомнения. А что, если он... прав? Они заперли дверь. Они действительно видят в ней монстра. Это не было предположением Генри. Это был факт. Осязаемый, доказанный щелчком замка. Майк, с его тёплыми глазами и обещанием «мы во всём разберёмся». Лукас, который рисковал собой, чтобы её спасти. Джойс, которая смотрела на неё с тем же пронзительным, анализирующим взглядом, каким изучала рисунки Уилла... Все они. Вместе. Они приняли решение. И этим решением стала она — угроза, которую нужно изолировать. Щемящая пустота в груди вдруг прорвалась. Сначала это был просто прерывистый, сдавленный вздох. Потом дрожь в подбородке. А затем слёзы. Не тихие и горькие, а глухие, надрывные рыдания, которые выворачивали душу наизнанку. Она плакала не от страха перед Генри. Она плакала от предательства. От осознания, что её самый страшный кошмар — быть чудовищем — стал реальностью в глазах тех, кому она доверяла. Она сжалась в комок на холодном полу у чужой двери, и всё её тело сотрясали беззвучные, отчаянные спазмы горя. И тогда он подошёл. Не как победитель. Не как палач. Медленно, неслышно, он опустился на колени перед ней на пол. Костюм не смялся, шляпа аккуратно лежала в стороне. Он не пытался её коснуться сразу. Он просто был там. Присутствовал. – Тише, тише, – его голос зазвучал совсем иначе. Не было в нём ни насмешки, ни холодной логики. Был мягкий, убаюкивающий шёпот, полный... сострадания. – Я знаю. Знаю, как это больно. Когда те, кто должен был защищать, первыми отворачиваются. Осторожно, давая ей время отпрянуть, он протянул руку и положил её ей на голову. Его прикосновение было неожиданно тёплым, человеческим. Она вздрогнула, но не отшатнулась. У неё не осталось сил даже на это. – Они боятся того, чего не понимают, – продолжил он, его пальцы медленно, почти по-отечески, гладили её растрёпанные волосы. – Они видят силу и путают её с угрозой. Видят правду и называют её безумием. Они заперли тебя не потому, что ты монстр, Илэс. А потому, что сами напуганы. Потому что их маленький, упорядоченный мир трещит по швам от одного твоего присутствия. Его слова лились, как яд, сладкий и обезболивающий. Они находили отклик в самой ране, суля не исцеление, а забвение. – Но я не боюсь, – прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание касалось её виска. – Я вижу тебя. Настоящую. Сломанную, запутанную, сильную. Ту, что помнит звёзды не из этого мира. Ту, что знает вкус истинной тишины. Мы... мы не монстры. Мы просто другие. И нам не место в их клетках. Он аккуратно обнял её за плечи, притягивая к себе. Элис не сопротивлялась. Её тело, истощённое рыданиями, обмякло. В его объятиях не было угрозы Векны. Здесь была странная, извращённая безопасность — безопасность того, кто не станет судить, потому что сам находится по ту сторону всяких правил. – Я помогу тебе, – пообещал он, и его голос прозвучал как клятва. – Помогу вспомнить всё, что они стёрли. Помогу обрести контроль. Не для того, чтобы причинять боль. Для того, чтобы больше никогда не чувствовать эту. Чтобы никто и никогда не смог запереть тебя снова. Ни в комнате. Ни в твоей же голове. Он говорил, а слёзы на её щеках медленно высыхали, оставляя после себя солёные дорожки и пустоту — страшную, готовую к заполнению пустоту. Сомнение, посеянное им, пустило корни. И в этой пустоте, в этой тишине после бури, голос Генри звучал как единственная истина. Ужасная, но зато — её истина. И впервые за долгое время, заглушённый, почти неосязаемый, в глубине её души шевельнулся ответный отклик. Не согласие. Но и не отрицание. Просто... усталое прекращение борьбы. Он говорил мягко, почти певуче, его пальцы всё ещё перебирали её волосы, но в его словах теперь сквозила неумолимая сталь. – Тебе не нужно сдаваться мне в плен, – повторил он, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его собственный взгляд за стёклами очков был пристальным, изучающим, как учёного перед решающим экспериментом. – Тебе нужно лишь вспомнить. Вспомнить дом. Дерево. Звук моих шагов по коридору, когда я нёс тебе украденное из буфета печенье. Вспомнить страх в их глазах, когда они начали понимать, что мы... другие. Он внимательно разглядывал её черты, будто сравнивая с мысленным образом. – Мы похожи, – констатировал он с лёгким удивлением, как будто обнаружил это только сейчас. – Не только внешне. Глубиной. Болью, которую они в нас поселили. Ты моё отражение, Илэс, только... заблудившееся. Дальше дело будет за мной. Я всё исправлю. Обещание звучало как приговор. И тут же, не меняя мягкого тона, он добавил то, что висело в воздухе с самого начала: – Забыл добавить... – он чуть склонил голову, и на его губах на миг мелькнула тень той самой, леденящей усмешки, что была у Векны. – ...выбора у тебя нет. Эти слова, произнесённые так спокойно, обрушились на неё с большей силой, чем любой рёв. В них не было злобы. Была констатация факта, простого и непреложного, как закон физики. Дождь идёт вниз. Ночь сменяет день. У неё нет выбора. Вся временная, хрупкая безопасность, которую она почувствовала в его объятиях, испарилась, оставив после себя леденящую пустоту и понимание. Его «помощь», его «забота» — это не предложение. Это процесс. Её сознание — поле боя, а её воспоминания — трофей, который он намерен отвоевать, не спрашивая разрешения. Он не просил её стать Илэс. Он собирался раскопать Илэс, слой за слоем стирая Элис Брукс, как ненужную надпись на старой грифельной доске. Элис замолчала. Слёзы высохли. Дрожь утихла. Внутри всё будто оцепенело, превратившись в лёд. Она смотрела на него — на этого человека в костюме, с мягкими манерами и глазами, полными фанатичной убеждённости, — и видела в нём не брата, не спасителя, а самую совершенную тюрьму из всех возможных. Тюрьму, стены которой будут построены из её же собственных, вывернутых наизнанку воспоминаний. И ключ от этой тюрьмы, как он только что напомнил, был не у неё. Выбора не было. Оставалось только ждать, когда он начнёт свою работу. Или... найти в этой ледяной пустоте последнюю, отчаянную искру. Ту, что не принадлежала ни Элис, ни Илэс. Ту, что была просто ею. Силой, которая когда-то швырнула демогоргона в потолок. Даже если для этого придётся сжечь всё остальное. Лёд внутри неё треснул. Генри, довольный своей победой — молчаливым принятием, которое он принял за капитуляцию, — просто растворился. Не исчез в клубах тьмы, не шагнул в тень. Он просто перестал быть, будто его и не было, оставив после себя лишь запах старой бумаги и холодок в том месте, где он стоял на коленях. Комната с розовыми обоями снова стала просто комнатой. Элис не двигалась ещё несколько долгих минут. Она смотрела на пустое пространство перед собой, чувствуя, как ледяное оцепенение внутри начинает сменяться чем-то другим. Она медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, но выдержали её вес. Она повернулась к двери. К этой деревянной преграде, которую поставили между ней и миром. Преграде, ставшей символом их страха и его контроля. Она не стала дёргать ручку снова. Не стала стучать. Она просто уставилась на замок. Дыша ровно и глубоко, она отогнала последние остатки жалости к себе, последние сомнения. Она сосредоточилась на том, что осталось. На сгустке энергии, который всегда пульсировал где-то за грудиной — диком, необъезженном, её. Воздух в комнате затрепетал. Лампочка в светильнике над дверью вспыхнула и лопнула, осыпая пол осколками. Деревянная панель двери с глухим стоном прогнулась внутрь, будто по ней ударили гигантским невидимым кулаком. Раздался оглушительный треск — не щелчок замка, а звук ломающегося дерева и гнущегося металла. Дверь сорвалась с петель и с грохотом рухнула в коридор, подняв облако пыли. Элис переступила через порог, не глядя на разрушения. Её шаги были твёрдыми, целенаправленными. Она прошла по коридору, мимо приоткрытых дверей других комнат. Её мир сузился до одной задачи. Ванная комната. Белый кафель, холодный свет. Она щелкнула выключателем, механически повернула краны. Вода хлынула, сперва ледяная, потом тёплая, почти горячая. Она ждала, стоя неподвижно и глядя на растущий уровень воды, пока пар не начал запотевать зеркало, стирая её отражение. Затем она открыла шкафчик. Там, среди шампуней, стояла большая картонная коробка обычной поваренной соли. Не морской, не ароматной. Простой, дешёвой соли для чистки. Она взяла коробку и, не задумываясь, высыпала всё содержимое в наполняющуюся ванну. Белые кристаллы растворились не сразу, вода стала мутной, молочной. Она высыпала ещё одну пачку, найденную про запас. Много соли. Когда ванна была наполнена почти до краёв, она выключила воду. В тишине комнаты стоял лишь тихий шум кипятильника в стенах. медленно, чувствуя, как горячая вода обжигает кожу, погрузилась в мутный, пересоленный раствор. Тепло обволокло её, проникло в закоченевшие мышцы, но не принесло утешения. Это была теплота плавильного тигля. Она откинула голову на холодный край ванны, закрыла глаза. И отпустила. Она не пыталась ни о чём думать. Не пыталась вспоминать или, наоборот, забыть. Она просто позволила мыслям, образам, обрывкам голосов — и Элис, и Илэс, и даже Векны — подняться со дна сознания, как пузыри со дна этой солёной воды. Она наблюдала за ними со стороны, не цепляясь, не отталкивая. Соль жгла мелкие царапины на её коже, напоминая, что она здесь, в теле, в реальности этой ванны, в этом моменте. Она погрузилась в транс. Не в сон, а в состояние изменённого, гипертрофированного осознания. Внутри неё бушевал хаос двух жизней, но здесь, в центре бури, царила странная, выстраданная тишина. Она искала в этом хаосе не память, а стержень. Тот самый, что позволил ей выбить дверь. Не силу Генри, не страх Элис, не покорность Илэс. То, что принадлежало только ей. Капля солёной воды скатилась по её щеке, смешавшись со слезами, которых больше не было. Процесс начался. Очищение или уничтожение — пока было неясно. Но безвозвратное. А в комнате на столе лежала записка. «Уехали на Вопль.»

***

Одиннадцатилетняя Элис сидела в своей камере. Это слово – «камера» – пришло ей в голову само, хотя комната и была похожа на обычную спальню: кровать, стул, стол. Но дверь не открывалась с её стороны. Окно, если присмотреться, было нарисовано на стене. Она ждала. Команды. Сигнала. Время тянулось густым, липким мёдом, и с каждой тикающей в тишине секундой в сердце закрадывалась червоточина сомнения: а что, если Генри её обманул? Что если он решил, что она слишком слаба, и пойдёт на вылазку сам? Мысль об этом жгла сильнее любого наказания. Она должна была доказать. Доказать, что полезна. Что она не подвела. И вот стена напротив кровати подалась. Не открылась, а именно подалась, как плёнка, заколебалась и потекла, открыв проход в пульсирующую, алую пустоту. Без тени сомнения, блондинка ринулась в это красное месиво. Оно обволакивало её, давило, но не причиняло боли. Это было похоже на плавание в тёплой, плотной крови. Она пробиралась вперёд, отталкиваясь от невидимых опор, и вдруг... Место стало другим. Давление исчезло. Она стояла в коридоре. Но не в том, привычном, стерильном и скучном. Здесь стены были цвета старого пергамента, по ним тянулись причудливые, словно живые, узоры из тёмного дерева. В воздухе пахло пылью, старой бумагой и... чем-то сладковато-гнилостным, едва уловимым. – Илэс, дорогая, ты здесь. Она обернулась. Генри. Но не в костюме. Он был в простых, чуть поношенных брюках и рубашке, как будто только что оторвался от учёбы. Он смотрел на её волосы с лёгкой, озадаченной улыбкой. – Твой чёрный цвет почти смылся. Они решили больше не красить твои волосы? Элис... Илэс?.. потрогала свою прядь. Волосы были грязно-русыми, почти блондинистыми у корней. Воспоминание пришло само, чужое, но чёткое. – Не-а. Папа сказал, что мой блонд «выжигает» эту краску, – она пожала плечами, смущённо глядя на брата. Улыбка на его лице не исчезла, но глаза стали холоднее. Он подошёл ближе. – Не называй его «папа», – его голос прозвучал тихо, но с такой лезвийной твёрдостью, что девочка невольно съёжилась. – Он не твой папа. И ты не Элис. Ты – Илэс. Они... они загоняют тебя в свои рамки. Красят, переименовывают. Хотят сделать удобной. Послушной. Чужой. Она видела, как его брови сдвинулись, и привычная маска доброго брата сползла, обнажив что-то напряжённое и опасное. Она тут же сжалась. – Ладно, ты только не злись... И, словно по волшебству, хмурость с его лица улетучилась. Привычная, тёплая улыбка вернулась. – Ох, что ты, не пугайся, – он потрепал её по волосам. – Сегодня у тебя особенное задание. После него – долгожданный отдых. Обещаю. – Какое? – в её глазах зажглись искорки воодушевления. Задание! Значит, она нужна. Значит, доверяют. – Ты пойдёшь и... поможешь Ему добраться до одного мальчика. – Ему? – девочка на мгновение замерла. «Он» – это было То, что жило в стенах, в тенях. То, с чем общался только Генри. Иногда она чувствовала Его взгляд – тяжелый, липкий, полный тихого голода. – А что этот мальчик такого сделал? – спросила она, стараясь звучать храбро. – Он... злодей? Генри рассмеялся, и звук был лёгким, почти беззаботным. – Нет, что ты! Он просто... – Генри наклонился, его глаза стали задумчивыми, почти мечтательными. – ...мне нужен. Он особенный. Как мы с тобой. Но он ещё не понял этого. Он блуждает в темноте. А Он... – Генри кивнул куда-то вглубь странного коридора, – ...покажет ему дорогу. А ты поможешь им встретиться. Это важно, Илэс. Очень важно. Для нашего будущего. Для того, чтобы мы наконец были вместе, и нас никто не мог разлучить. Его слова звучали как самая заветная мечта. Быть вместе. Навсегда. Без этих чужих людей с их красками и правилами. Илэс кивнула, решительно сжав кулачки. Она не совсем понимала, но доверяла. Генри знает лучше. Он всегда знал, что для них хорошо. – Хорошо, – сказала она. – Я помогу. Генри погладил сестру по голове — жест, полный странной, извращённой нежности, — и затем просто растворился. Не шагнул в тень, а будто стал ею самой, влился в тёмную фактуру старых обоев, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха и чувство внезапного одиночества. Илэс стояла на месте несколько секунд, тяжело дыша. Воздух здесь был другим — спёртым, пахнущим плесенью и старыми страхами. Потом она выдохнула, собравшись. У неё было задание. Доверие брата нужно было оправдать. Она пошла вперёд по бесконечно тянущемуся, мрачному коридору. Стены, казалось, пульсировали в такт её шагам. И тут она увидела её. Красную нить. Она висела в воздухе, яркая, как свежая кровь на пергаменте, и уходила вдаль, изгибаясь за поворот. Она не была материальной, но от неё исходило слабое, зловещее тепло и тихое, едва слышное гудение, похожее на шум моторов за стеной. Это был след. Его след. И он вёл прямо к цели. Сердце Илэс забилось чаще — не от страха, а от предвкушения. Она шла, почти не отрывая взгляда от этой путеводной нити, которая светилась в полумраке. Звуки вокруг приглушились, будто её шаги поглощала толстая пыль на полу. Она миновала несколько дверей, запертых наглухо, миновала висящее в пустой раме зеркало, в котором её собственное отражение казалось бледным и размытым. Нить привела её к ещё одной двери в конце коридора. Она была чуть приоткрыта, и из щели лился слабый, неестественно жёлтый свет. Звук — приглушённые голоса по телевизору, доносящиеся откуда-то издалека. Домашние, обычные звуки, которые здесь, в этом месте, казались самой страшной пародией. Илэс осторожно приоткрыла дверь чуть шире и заглянула внутрь. Это была детская комната. Игрушки аккуратно расставлены на полках, на кровати лежало пёстрое одеяло. А под окном, спиной к двери, сидел мальчик. Он был чуть старше неё, с тёмными, непослушными волосами. Он что-то рисовал, сгорбившись над листом бумаги, полностью погружённый в свой мир. От него исходило чувство такой глубокой, беззащитной грусти и одиночества, что у Илэс на мгновение сжалось сердце. Он просто мне нужен, — прошезло в голове слова Генри. Нужен... для чего? В этот момент красная нить, висевшая в воздухе, дрогнула и потянулась вперёд, к мальчику. Она стала гуще, плотнее, превратившись из нити в тягучую, кровавую струйку, которая поползла по полу, к его ногам. А из самой глубины комнаты, из угла за шкафом, где сгустилась особенно непроглядная тень, послышался знакомый, скрежещущий шёпот. Шёпот Того, кому она должна была помочь. Оно уже здесь. И оно смотрело на мальчика. Ждало. Илэс замерла на пороге, внезапно осознав всю тяжесть того, что происходит. Это не просто «помощь». Это... передача. Она — проводник, который подводит добычу к хищнику. И мальчик с его грустными глазами и рисунками, и есть та самая цель. Илэс стиснула зубы, заглушая робкий голос сомнения. Она сделала шаг в комнату. Её тень, отброшенная странным светом, легла на пол рядом с той самой, кровавой нитью, что уже почти коснулась ножки стула мальчика. Она была здесь, чтобы помочь Ему. Всё остальное не имело значения.

***

Инструкции доктора Валайтеса были железными: называть его «папой». Всегда. Никаких имён или фамилий. Просто «папа». Элис слушалась беспрекословно. Его голос был якорем в море хаоса, его правила — стенами, за которыми не было страшных, пульсирующих коридоров и голосов в голове. Он велел забыть всё, что говорил ей тот, кто называл себя её братом. Генри.Он говорил, что это были иллюзии, симптомы болезни, которую они лечили. И она старалась. Изо всех сил старалась забыть. Разве этот якобы брат мог так сильно нуждаться в ней? — этот вопрос иногда пробивался сквозь барьер покорности, как тонкий шип. Но доктор... папа... говорил, что нуждаться — значит слабеть. А они здесь должны были стать сильными. Здоровыми. Сегодня её привели в кабинет папы не для обычной беседы. Воздух здесь всегда пахнет антисептиком и чем-то металлическим, но сегодня запах был особенно резким. Папа не улыбался. Он сидел за своим массивным столом, а она стояла перед ним, стараясь не ёрзать, удерживая спину прямой, как её учили. – Итак, Элис, – его голос был низким, ровным и от этого в тысячу раз более грозным, чем любой крик. – Ты снова меня подвела. Она почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Подвела? Она старалась изо всех сил. Делала всё, что говорили. – Последние тесты... неудовлетворительны. Уровень резистентности к терапии остаётся критически высоким. Ты цепляешься за свои фантомы. – Он откинулся на спинку кресла, изучая её взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол. – С этого дня никакой личной комнаты. Удар был настолько неожиданным, что она невольно ахнула. Комната... её комната с нарисованным окном была единственным местом, где она могла хоть на минуту остаться одна, свернуться калачиком и просто молчать. – И твой график... – он продолжил, не обращая внимания на её реакцию, – теперь ты будешь присутствовать на всех процедурах. Без исключений. «Все процедуры». Эти слова повисли в воздухе, леденя душу. Она видела, как взрослых — или тех, кого здесь называли взрослыми — вели в процедурные кабинеты. Одни возвращались тихими и пустыми, как куклы. Другие... другие не возвращались вовсе. А те, что возвращались позже, смотрели в стену и вздрагивали от любого прикосновения. – Но, папа... я... – голос сорвался у неё в шепот. – «Но» не предусмотрено, – отрезал он. В его глазах не было ни злобы, ни разочарования. Только холодная, клиническая решимость. – Это необходимо для твоего же блага, Элис. Чтобы наконец стереть всё лишнее. Чтобы помочь тебе стать тем, кем ты должна быть. Чистой. Послушной. Здоровой. Ты понимаешь? Она смотрела на него, на его безупречно выбритую кожу, на белый халат, на руки, сложенные на столе. Эти руки могли быть нежными, когда он поправлял ей подушку. И эти же руки подписывали приказы о процедурах. Она медленно кивнула. Что ещё ей оставалось? Сопротивляться? Но тогда она точно станет «фантомом», сбойной программой, которую нужно удалить. – Хорошая девочка, – сказал он, и в его голосе на миг прозвучало что-то, что она раньше принимала за тепло. Теперь это звучало как скрежет механизма. – Тебя отведут в общую палату. Завтра начнём с коррекции нейронных связей. Тебе понравится. В конце концов. Её отвели. Не в ту дверь, что вела в её старую комнату-клетку, а в другую, тяжёлую, с глазком. Внутри пахло хлоркой и страхом. Было несколько коек. На одной девушка дет 20 монотонно раскачивалась, уставившись в стену. Элис села на выделенную ей койку у стены, подальше от всех. Она обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям и зажмурилась. Теперь у неё не было даже иллюзии личного пространства. Теперь её будут «корректировать». А голос Генри, который нашептывал, что он в ней нуждается, вдруг показался не искушением, а... потерянным шансом на что-то иное. На что-то своё. Даже если это «своё» было страшным и неправильным. Но сейчас это уже не имело значения. Стены сомкнулись. И выходов не было.

***

Следующий день начался не с завтрака, а с прихода санитаров. Молчаливые, с бесстрастными лицами, они просто появились в дверях общей палаты и жестом указали на Элис. Никаких объяснений. График, как сказал папа, был теперь её хозяином. Её провели по длинным, бесконечным коридорам Лаборатории, мимо дверей с кодовыми замками и глазками. Воздух становился всё холоднее и стерильнее. Наконец они остановились у массивной металлической двери без опознавательных знаков. Один из санитаров ввёл код, дверь отъехала в сторону с тихим шипением. Внутри была не комната, а зал. Высокий потолок, стены, обшитые звукопоглощающими панелями, тусклый, рассеянный свет. В центре, под единственным ярким пятном света, стояло что-то вроде кресла стоматолога, окружённого приборами на подвижных кронштейнах. А у дальней стены... А у дальней стены сидела девушка. На вид лет семнадцати, с бледным, исхудавшим лицом и огромными, испуганными глазами. Её запястья и лодыжки были мягко, но надёжно зафиксированы ремнями к аналогичному креслу. Она была одета в простую больничную рубашку. На голове у неё были наушники. Рядом с ней стоял Валайтес. В своём безупречном белом халате, с планшетом для записи в руках. Он обернулся, когда Элис вошла, и его лицо осветилось профессиональной, лишённой тепла улыбкой. – А вот и наша помощница. Подойди, Элис. Не бойся. Элис подошла, чувствуя, как ноги стали ватными. Взгляд девушки в кресле метнулся к ней, в нём был немой, животный ужас. – Это Сара, – представил Валайтес, как будто это была не живая девушка, а экспонат. – У неё диагностирована резистентная форма шизофрении с острыми слуховыми галлюцинациями. Но мы нашли... ключ. Он взял пульт и нажал кнопку. В наушниках Сары, а также из скрытых динамиков в стенах, полилась музыка. Ноктюрн. Что-то убаюкивающее, меланхоличное, полное тоски и странного покоя. Шопен, кажется. – Эта конкретная композиция, – пояснил Валайтес, наблюдая за Сарой, – обладает уникальным свойством временно подавлять дисфункциональную нейронную активность в её мозге.Мы называем его «музыкой, которая лечит». В каком-то смысле, так оно и есть. Но, как и любое лекарство, оно имеет... побочные эффекты. Музыка лилась, и выражение лица Сары начало меняться. Первоначальный ужас сменился пустотой, затем на её губах появилась слабая, блаженная улыбка. Она закрыла глаза, её тело обмякло в кресле. Казалось, она погрузилась в мирный, глубокий транс. – Видишь? – прошептал Валайтес Элис. – Идиллия. Но сейчас произойдёт сбой. Он снова нажал кнопку. Музыка не прекратилась, но её тональность... дрогнула. В гармонию вкрались едва уловимые диссонансы, шипение, будто пластинка начала заедать. Лицо Сары исказилось. Блаженство сменилось мукой. Она застонала, её пальцы, лежащие на подлокотниках, стали неестественно дёргаться. – Процесс начался, – констатировал Валайтес, не отрывая взгляда от планшета с графиками. – Её сознание, зависимое от внешнего стимула, не может справиться с его искажением. Тело пытается... перезаписать несоответствие. Физически. Это было ужасно видеть. Пальцы Сары начали выгибаться под невозможными углами, с тихим, влажным хрустом. Запястья неестественно вывернулись. Она не кричала — казалось, её голосовая щель была парализована ужасом, — но из её горла вырывался тихий, прерывистый хрип. Её тело начало ломаться само себя изнутри, следуя за ломающейся музыкой в её голове. – Теперь, Элис, – голос Валайтеса прозвучал прямо у неё уха, спокойный и методичный. – Используй свою силу. Останови это. Она замерла, ошеломлённая. Остановить? Это? – Сосредоточься на её конечностях. Почувствуй неправильное движение мышц, сухожилий... и заблокируй его. Удержи на месте. Не дай сломаться. Сила телекинеза — это не просто грубое давление. Это тонкий контроль. Микроконтроль. Докажи, что можешь быть полезной. Докажи, что можешь исцелять. Его слова были отравой, смешанной с искушением. Исцелять. Быть не разрушительницей, а спасительницей. И в то же время — ужасающая цена: она должна была влезть внутрь этой чужой, изломанной боли, почувствовать её каждой фиброй своей собственной силы. Она посмотрела на Сару. На её выворачивающиеся пальцы, на искажённое мукой лицо. Музыка, теперь уже явно повреждённая, визжала в её наушниках. Элис закрыла глаза, отгородившись от зрелища, но не от ощущений. Она протянула своё сознание — не руку, а именно сознание — к бьющемуся в тихой агонии телу. Она почувствовала хаотичные, судорожные импульсы в мышцах предплечий Сары, дикие команды, которые посылал сломанный мозг. И она сжала. Не тело Сары, а само это движение. Её сила обволокла запястья и пальцы девушки, как невидимые, твёрдые шины. Она ощутила, как под её ментальным давлением кости пытаются сдвинуться, сухожилия — напрячься, и она удерживала их с титаническим усилием, замораживая на месте. Хруст прекратился. Тело Сары, уже начавшее деформироваться, застыло в неестественной, но статичной позе. Хрип в её горле стал тише, перейдя в прерывистые всхлипы. – Хорошо, – одобрительно кивнул Валайтес, глядя на показания датчиков. – Очень хорошо. Удерживай. Теперь... выровняй. Медленно. Верни в анатомически правильное положение. Это было ещё страшнее. Она должна была не просто держать, а двигать чужими костями и суставами силой мысли, возвращая их на место. Она делала это, чувствуя каждое микроскопическое смещение, каждый всплеск чужой, немой боли, которая эхом отдавалась в её собственном существе. Когда она закончила, пальцы и руки Сары лежали спокойно, хоть и были покрыты холодным потом. Музыку наконец выключили. Девушка в кресле беззвучно рыдала, её тело била мелкая дрожь. Элис отшатнулась, её собственная рука дрожала. Она чувствовала тошноту и глухую, пульсирующую головную боль. Валайтес положил руку ей на плечо. – Видишь? Ты можешь не только разрушать. Ты можешь наводить порядок. Даже там, где порядок нарушен самой природой. Это твоё предназначение, Элис. Он говорил о порядке. Но всё, что она чувствовала, — это новый, глубокий беспорядок внутри себя. Она только что использовала свою силу, чтобы стать частью этой машины, этого кошмара. И что самое ужасное — у неё получилось. Папа был доволен. А где-то в глубине, под слоями страха и промытого сознания, тень Генри, наблюдающая за этим, могла бы злорадно улыбнуться. Потому что он всегда знал: чтобы сломать что-то по-настоящему, нужно сначала убедить это, что оно помогает.

***

Прошло полтора года. Время в Лаборатории измерялось не днями и неделями, а циклами процедур, тестами и тренировками. Персональная комната так и не вернулась. Личное пространство теперь было роскошью, о которой Элис почти перестала думать. Она думала о графике, о показателях, о том, чтобы не подвести папу. Генри... Генри стал смутным призраком, размытым пятном на краю памяти. Он не приходил. Ни разу за все эти месяцы. Его обещания, его слова о нужде, о родстве — всё это стёрлось под жёстким, методичным давлением терапии Валайтеса. Иногда, в полусне, ей снились красные нити и пульсирующие коридоры, но она просыпалась с холодным спокойствием и шла на утренние процедуры. Он был иллюзией. Слабостью, от которой её вылечили. Её силы, напротив, расцвели. Они больше не были дикими, неконтролируемыми вспышками. Они стали инструментом — точным, острым, послушным. Она могла удерживать в воздухе два десятка объектов разной массы, одновременно манипулируя каждым. Она могла остановить пульс у лабораторной крысы, а затем снова запустить его, просто «подтолкнув» сердечную мышцу. Она научилась не просто ломать, а перестраивать, «исправлять» — как ту самую девушку Сару, чьи процедуры стали для Элис рутиной. Сила была на пике. И Валайтес всё чаще смотрел на неё с тем особым, жадным блеском в глазах, который означал: «скоро будет следующий этап». Тренировочный зал был пуст. Огромное, как ангар, помещение с матами на полу и укреплёнными стенами. Обычно здесь было несколько «пациентов» под наблюдением инструкторов, но сегодня ей выделили время для индивидуальных упражнений на тонкий контроль. Она стояла в центре, с закрытыми глазами, удерживая в воздухе сложную трёхмерную конструкцию из сотен мелких стальных шариков, заставляя их вращаться по разным, не пересекающимся орбитам. В её сознании царила идеальная, холодная ясность. Шум шариков был похож на жужжание роя металлических пчёл. И вот, в этой безупречной ясности, возникло пятно. Она почувствовала его присутствие, даже не открывая глаз. Сбой в стерильной тишине её сосредоточенности. Она резко опустила шарики на маты с глухим стуком и открыла глаза. Он стоял у дальней стены, прислонившись к ней, скрестив руки на груди. Генри. Но не тот, что был в костюме или в старых штанах. Он выглядел... обыденно. В простых тёмных брюках и серой кофте, волосы слегка растрёпаны. Без очков. Без шляпы. Как будто просто зашёл с улицы. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни прежней маниакальной убеждённости, ни ложной нежности. Было просто... наблюдение. И в ней, вместо забытого страха или смутной тоски, вспыхнула ярость. Горячая, чистая, всепоглощающая. Она вскипела, как химическая реакция. – Ты, – её голос прозвучал низко и опасно, эхом раскатившись по пустому залу. Генри ничего не ответил. Он лишь слегка приподнял бровь, словно удивлён силой её реакции. – Полтора года, – прошипела она, делая шаг вперёд. Шарики на полу задрожали и приподнялись на сантиметр, вибрируя от её эмоций. – Ни слуху ни духу. Ты нуждался во мне? Ты хотел, чтобы я «вспомнила»? Лжец. Трусливый, ничтожный лжец. Она чувствовала, как сила рвётся из неё наружу, жаждя выплеснуться в его сторону, разорвать это спокойное, наблюдательное выражение на его лице. Она сожала кулаки так, что ногти впились в ладони. – Ты бросил меня здесь. С ним. Со всем этим. А теперь пришёл что, посмотреть, во что я превратилась? Хочешь увидеть свой «продукт»? Генри наконец оттолкнулся от стены. Его движения были плавными, неугрожающими. – Я не бросал, Илэс. Я ждал. – Моё имя — Элис! – она крикнула, и одновременно все шарики с оглушительным грохотом врезались в стену позади него, оставив вмятины в укреплённом металле. Он даже не вздрогнул. Просто вздохнул, с лёгкой усталостью. – Ты научилась контролировать гнев. Но не направлять его. Он всё ещё правит тобой. Как и он, – Генри кивнул в сторону, будто указывая на кабинет Валайтеса где-то далеко. – Не сравнивай меня с ним! И не сравнивай с собой! – она была почти истерична от ярости, но внутри эта ярость была ледяной, сконцентрированной. – Ты пришёл за чем? Чтобы снова нашептать сказки о саде? О том, как мы «похожи»? Я видела, на что ты похож. На что он меня делает. И знаешь что? Я предпочитаю его версию. Потому что он хотя бы честен в своей жестокости. А ты... ты просто крыса, которая сбежала с тонущего корабля, а теперь вернулась, чтобы проверить, не осталось ли в трюме еды. Генри замолчал. Его лицо на миг стало непроницаемым. Затем в его глазах что-то мелькнуло — не злорадство, а что-то вроде... признания. – Возможно, ты права, – тихо сказал он. – Отчасти. Но корабль тонет не так, как ты думаешь. И еда в трюме... она давно протухла. Я пришёл не за прошлым, Элис. Я пришёл за будущим. Твоим. И моим. Потому что его игра подходит к концу. А когда она закончится, тебе понадобится тот, кто знает правила другой игры. Даже если ты ненавидишь этого игрока. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени, которую отбрасывала одна из мощных ламп. Его фигура стала прозрачной. – Гнев — хорошее начало. Но его мало. Нужно помнить. Не сад. Не «папу». А то, что было до. То, что ты почувствовала, когда сломала свою первую дверь. Не по его приказу. А потому что ты так решила. До скорого, сестрёнка. И он исчез. Оставив её одну посреди огромного зала, с шариками, вмётанными в стену, и с яростью, которая внезапно стала пустой и бесцельной. Он снова ушёл. Но на этот раз он оставил после себя не обещания, а вызов. И семя сомнения. Самого опасного сорта. Тишина после его исчезновения была оглушительной. Даже привычный гул вентиляции, казалось, затих, поглощённый яростью, что всё ещё пульсировала в её жилах. Шарики, наполовину вбитые в стену, медленно отвалились и с глухим стуком покатились по матам. Элис стояла, сжимая и разжимая кулаки, дыхание сбивчивое. Его слова висели в воздухе, ядовитые и неотвязные. «Гнев — хорошее начало. Но его мало.» «То, что ты почувствовала, когда сломала свою первую дверь.» Она ненавидела его. Ненавидела за это спокойствие, за эти намёки, за то, что он снова влез в её голову, когда она уже почти убедила себя, что выбросила его оттуда навсегда. Но больше всего она ненавидела то, что в его словах была капля правды. «До»... Что было «до»? До Лаборатории? Её воспоминания о детстве были смутными, как старые, замытые фотографии: чьи-то улыбки, запах пирога, чувство безопасности. Но они казались такими хрупкими, такими... чужими. Как будто это была не её жизнь. А что было её? Комната с нарисованным окном. Красная нить в коридоре. Холодные глаза Валайтеса, оценивающие её прогресс. И эта сила — постоянная, растущая, часть её самой. Она медленно провела рукой по стене, где остались вмятины. Металл под её пальцами был холодным и твёрдым. Она могла смять его в ладони, если бы захотела. Эта мысль уже не пугала, а скорее утомляла. Сила была инструментом. Но инструментом для чего? Для его «процедур»? Для того чтобы быть полезным винтиком в его машине? Генри сказал: «Его игра подходит к концу». Что это значит? Новый этап? Что-то худшее? Внезапно привычная тошнотворная головная боль, всегда сопровождавшая чрезмерное использование сил, отступила. На смену ей пришла странная, леденящая ясность. Она оглядела пустой зал, это стерильное, бездушное пространство для оттачивания оружия, которым она являлась. Он ждал, чтобы она вспомнила? Хорошо. Она вспомнит. И когда «игра» Валайтеса, о которой говорил Генри, действительно закончится, она будет готова. Не как его сестра. Не как его пациентка. А как сила, с которой придётся считаться всем. И Генри, и Валайтесу, и всем остальным. Она повернулась и твёрдыми шагами направилась к выходу из тренировочного зала. Её лицо было каменной маской. Внутри бушевала буря, но снаружи — лишь холодное спокойствие. Она шла на вечернюю процедуру. Но теперь это было не просто следование графику. Это была разведка. Она будет смотреть, слушать, запоминать. И ждать своего часа. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставив позади лишь вмятины на стене и тихий гул шариков, всё ещё катящихся по полу. Игрушка была убрана. Начиналась настоящая игра. И Элис больше не намеревалась быть пешкой. Дверь появилась перед ней неожиданно, нарушая монотонность бесконечного белого коридора Лаборатории. Она была деревянной, старой, с потёртой латунной ручкой — полная противоположность стерильным автоматическим створкам. Элис остановилась, сердце замерло на мгновение. Это была ловушка? Новый тест Валайтеса? Но что-то звало её из-за этой двери. Что-то знакомое и забытое. Она подошла, не раздумывая, и повернула ручку. Дверь открылась беззвучно. За ней был сад. И дом. Тот самый большой, холодный дом с тёмными окнами. Их дом. С Генри. Сердце бешено заколотилось. Она переступила порог, и дверь бесшумно закрылась за её спиной. Воздух пах землёй после дождя и прелой листвой. Но что-то было не так. Цвета были приглушёнными, будто подёрнутыми пеплом. Небо над садом было не голубым, а блёклым, статичным полотном тускло-серого цвета. Ветви деревьев не шевелились. Ни звука птиц, ни жужжания насекомых. Полная, мёртвая тишина. Она посмотрела на свои руки, пытаясь ухватиться за реальность. Но реальность оказалась страшнее. Это были не руки одиннадцатилетней девочки. Это были её руки. Взрослые, с тонкими шрамами от старых царапин. Я не там. Я здесь. Я сейчас. Она не вернулась в прошлое. Она провалилась глубже. В какое-то промежуточное пространство. В память? В сознание? Она резко обернулась — дома за спиной не было. Был лишь край того же унылого леса. Она стояла на опушке, а перед ней тянулась тропинка, уводящая в чащу. И тут она увидела её. Холли. Девочка шла по тропинке, такая же хрупкая и бледная, как в комнате с розовыми обоями. Она шла уверенно, будто знала дорогу, её маленькая фигурка быстро удалялась. Инстинкт кричал внутри Элис: Стоп! Вернись! Но другой, более мощный импульс заставил её двинуться с места. Она пошла за Холли, стараясь ступать бесшумно, сливаясь с серыми тенями леса. Они шли долго. Время в этом месте текло странно, растягивалось и сжималось. Деревья вокруг были всё те же — безликие, почти нарисованные. Холли наконец остановилась на небольшой поляне. И перед ней стояла другая фигура. Рыжая девушка. Постарше, с пустым, отсутствующим взглядом, уставившимся в пустоту. Элис затаила дыхание, прижавшись к стволу дерева. Имя вырвалось из её памяти раньше, чем она его осознала: Макс. Холли что-то сказала Макс, но слова тонули в мёртвой тишине этого мира. Макс лишь медленно покачала головой. Они стояли так, две девочки в пустом пространстве, будто застрявшие в одном и том же кошмарном сне наяву. И тогда осознание ударило по Элис с такой силой, что её на миг ослепило. Она оглядела поляну, лес, небо... Эта искусственность, эта повторяемость, это ощущение ловушки. Господи... Холли, Макс... и остальные дети... Они не просто потеряны где-то в реальном Хоукинсе или в Лаборатории. Они заперты здесь. Не в доме Уиллеров. Не в палатах Валайтеса. В сознании Генри. Это был его внутренний мир. Его сад. Его лабиринт. И он собирал здесь тех, кто был ему «нужен». Тех, кто был особенным, сломанным, связанным с ним или с его врагами. Он вырывал их из реальности и помещал сюда, как коллекционные предметы в витрине. Холли — сестра Майка. Макс... что связывало Макс с ним? Но она была здесь. Значит, была причина. Элис почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она сама была здесь. Значит, и она тоже — пленница этой разумной тюрьмы. 001 на её запястье жгло, как клеймо не только Валайтеса, но и самого Генри. Первая. Самая ценная. Самая... личная. Она смотрела на двух девочек на поляне, и её собственная, взрослая ярость и решимость сплелись в тугой, жгучий узел. Она не позволит этому продолжаться. Она найдёт способ не просто сбежать сама. Она вытащит их отсюда. Всех. Но для этого нужно было сделать то, чего она так боялась. Нужно было не просто ненавидеть Генри или подчиняться Валайтесу. Нужно было понять это место. Понять правила его сознания. И найти в нём слабое место. Она сделала шаг из тени, намеренно нарушив мёртвую тишину. Холли и Макс медленно, как одно целое, повернули к ней головы. Их глаза были пусты. – Эй, – тихо сказала Элис, и её голос прозвучал непривычно громко в этой немой пустоте. – Я знаю выход. – Что? Элис? – Макс изумлённо открыла рот, и на её лице, обычно пустом, вспыхнула искра живого, неподдельного узнавания. Она тут же ринулась в объятия подруги, сжимая её так, будто боялась, что та растворится. – Господи, а ты как тут оказалась? Объятия были настоящими, тёплыми — контраст с ледяной безжизненностью этого места. Элис на мгновение растерялась, затем обняла Макс в ответ, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. – Я... я не знаю, но я знаю, что вы ищете выход, да? – спросила Элис, осторожно отстраняясь и глядя по очереди на обеих девочек. – Я... знаю, где он может быть. – Правда? – Холли подошла к ним, её глаза, полные детского недоверия, изучали Элис с головы до ног. – Ты что-то не похожа на Элис с фотографии Майка. У тебя же были чёрные волосы. Макс, отпустив подругу, сделала шаг назад и присмотрелась. Да, раньше у Элис были чёрные, как смоль, волосы. А теперь — грязноватый блонд, почти как... – Да, это долгая история, – Элис поджала губы, ощущая, как жжёт татуировка 001 под рукавом. Каждое слово было рискованно. – Если кратко... Я сестра Генри. И я тут провела часть своего детства. Признание повисло в мёртвом воздухе. Макс замерла, её глаза расширились от шока и ужаса. Холли же нахмурилась, пытаясь связать воедино обрывки информации. – И волосы такого же цвета как у него, потому что... – начала Холли, но Элис резко её прервала, её голос стал жёстким, срочным. – Если мы будем и дальше расследовать моё дело, то вы явно не успеете сбежать. А он узнает, что я пробралась сюда не по его плану. Она посмотрела по сторонам, будто ожидая, что деревья начнут шевелиться или серое небо расколется. В этом месте Генри был всем: землёй, воздухом, самой тюрьмой. – Есть вещь, которую вы должны понять, – быстро, почти шёпотом, продолжила Элис, наклоняясь к ним. – Мы находимся внутри него. В его голове. Это его воспоминания, его правила. Выход — это не дверь в заборе. Это пробоина. Слабое место в его собственном сознании. И я думаю, знаю, где его искать. Но нам нужно двигаться. Сейчас. Макс кивнула, собрав всю свою волю. Холли всё ещё смотрела на Элис с подозрением, но страх остаться здесь в одиночестве был сильнее. – Куда? – просто спросила Макс. – Туда, где всё началось. Или... где должно было закончиться, – Элис указала в глубь леса, туда, где деревья сгущались в непроглядную стену. – Там, где стоит наше старое дерево. Наше «секретное место». Если что-то и может быть его слепым пятном, его незаживающей раной... то это там. Она сделала шаг вперёд, приглашая их следовать. Макс, не раздумывая, пошла за ней. Холли заколебалась на секунду, бросив взгляд на поляну, которая была её единственным известным миром в этом кошмаре, а затем догнала их. Они шли, и серый лес, казалось, реагировал на их движение. Ветви слегка качались, хотя ветра не было. Тени под деревьями становились гуще. Элис чувствовала нарастающее давление — внимание хозяина этого места. Он ещё не знал точно, где они и что замышляют, но его мир начинал волноваться. А на её запястье цифры 001 горели, как навигационный маячок в тумане чужого разума. Маячок и одновременно — целевая метка. Они шли глубже, и лес менялся. Деревья становились выше, их стволы — темнее, почти чёрными, а серое небо между ветвями сузилось до тонких, бледных полос. В конце тропы, внезапно обрывавшейся, возвышалась огромная скала. Она была неестественно гладкой, цвета старого пепла, и в ней зиял тёмный, неправильной формы проход, похожий на вход в пещеру. Изнутри веяло холодом и запахом сырой земли. Холли и Макс, привыкшие к странностям этого места, почти не замедлили шаг. Они одна за другой скрылись в черноте прохода, их силуэты растворились в мгновение ока. Элис замерла на пороге. Ноги словно приросли к земле. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Это был не просто страх. Это был животный ужас, глубокий, инстинктивный, исходивший из самых потаённых уголков её памяти. Что-то здесь было не так. Что-то ждало. Она чувствовала это каждой клеткой. Она кусала губу до боли, пытаясь сосредоточиться на вкусе крови, а не на панике. Они там. Они ждут. Двигайся. Стиснув зубы, она заставила себя сделать шаг вперёд, затем ещё один. Холодная темнота поглотила её. Давление в ушах усилилось, как при погружении на глубину. Она шла наощупь, её пальцы скользили по влажной, холодной поверхности скалы. Казалось, проход тянется вечно. И вдруг — свет. Неяркий, серый, но свет. Она вышла на другую сторону. Перед ними расстилалась пустынная местность. Бескрайняя равнина, покрытая пеплом и мелкими, острыми камнями. Ни деревьев, ни холмов. Только плоское, унылое пространство под таким же плоским, унылым небом. Здесь не было даже намёка на жизнь. – Я тут уже всё обыскала, – голос Макс прозвучал глухо, отчаянно. – Не раз. Здесь ничего нет. Только это. – Она махнула рукой на пустошь. Элис медленно обвела взглядом горизонт, её внутренний страх боролся с логикой. Это место... оно было слишком пустым. Слишком чистым. Как будто что-то здесь намеренно стёрли. Или спрятали. Она резко повернулась, интуитивно почувствовав нестыковку. Взгляд её упал не на равнину, а на саму скалу, из которой они вышли. Её очертания... С этого ракурса они напоминали не просто скалу, а гигантский, засохший пень. И за ним, чуть в стороне, почти сливаясь с серым фоном, стояло дерево. Одно-единственное, огромное, мёртвое дерево. Его корявые, голые ветви когтями впивались в небо. Они подошли к нему, и Элис почувствовала, как волны тошноты и страха накатили с новой силой. Её колени задрожали. – Раньше... – она прошептала, с трудом выговаривая слова, – раньше мы ходили сюда... без такого. Без этого чувства. Это было наше место. А теперь... теперь оно отравлено. Она заставила себя подойти ближе, к самому стволу. Кора была шершавой, потрескавшейся. И там, у основания, почти на уровне земли, было отверстие. Не естественная дупло, а словно рана, разрыв в самой ткани этого мира. Изнутри веяло не сыростью, а электрической статикой и слабым, пульсирующим красноватым светом. – Сюда, – хрипло сказала Элис, оборачиваясь к девочкам. Её лицо было белым как мел. – Нам нужно туда. Одна за другой, они протиснулись в узкое отверстие. Внутри не было туннеля в привычном смысле. Это было падение в другую плоскость. Их будто вытолкнуло в длинный, пустынный, бесконечно тянущийся коридор. Стены здесь были не из камня или дерева, а из сгущённого мрака, по которому пробегали сполохи тусклого света, словно вспышки далёких молний. И на этих стенах, как на экранах, мерцали воспоминания. Сначала обрывки, тени. Потом чётче. Две фигурки — девочка и мальчик — бегут по зелёной траве под настоящим, солнечным небом. Смех. Настоящий, беззаботный смех. Это были они. Элис (нет, Илэс) и Генри. Настоящие. До того, как всё сломалось. Затем сцена сменилась. Они сидят под этим самым большим деревом (тогда оно было живым, с листвой), и Генри что-то чертит палкой на земле, серьёзно объясняя. Илэс слушает, раскрыв рот. Потом — тёмная комната. Генри стоит у окна, его лицо искажено непонятной для маленькой Илэс болью. Он смотрит куда-то вдаль, за пределы их сада, и в его глазах — первый намёк на ту бесконечную, холодную пустоту, что позже станет Векной. Каждое воспоминание было как удар по душе. Элис шла по этому коридору прошлого, чувствуя, как её собственное «я» трещит по швам, пытаясь вместить и боль девочки Илэс, и ярость взрослой Элис, и леденящий ужас перед тем, что они все сейчас видели — истоки монстра, в сознании которого они заперты. Это был не просто путь к выходу. Это была экскурсия в самое сердце кошмара. И билетом была её собственная, разорванная на части, душа. Коридор воспоминаний закончился так же внезапно, как и начался. Он упёрся в тупик, заваленный грудами острых, тёмных камней. Но между этими камнями, в самой толще завала, пробивался красный свет. Не тот, что был в коридорах Изнанки, а другой — яркий, пульсирующий, почти живой. Он означал одно: разлом. Слабое место. Выход был близко. И сквозь гул этого места, сквозь шум в собственной голове, Элис услышала ещё кое-что. Музыку. Приглушённую, искажённую, но узнаваемую. Это была «Running Up That Hill» Кейт Буш. Любимая песня Макс. Тот самый якорь, который однажды уже вытаскивал её из лап монстра. Звук лился прямо из-за красного завала, будто из другого мира, из настоящего Хоукинса. – Слышишь? – прошептала Макс, и в её глазах зажглась надежда, яркая и болезненная. – Это... это оттуда! Не говоря ни слова, Холли и Макс бросились к груде камней. Они начали разгребать их голыми руками, отшвыривая в сторону с тихими всхлипами усилия. Камни были тяжёлыми, холодными, но девочки работали с отчаянной энергией тех, кто увидел свет в конце тоннеля. Элис не помогала им. Она стояла в нескольких шагах, спиной к выходу, лицом к уходящему в темноту коридору воспоминаний. На стенах ещё мелькали последние отсветы: она и Генри строят шалаш из веток; он прячет её от «папы» Валайтеса во время одной из первых «проверок»; они дают друг другу клятву никогда не предавать... Она смотрела в эту даль, и её лицо было пустым, как и этот искусственный ландшафт. Её собственные воспоминания бились внутри, как птицы в клетке: комната с розовыми обоями, красная нить, процедуры Валайтеса, метка 001 на запястье, гнев в тренировочном зале... и это детское, чистое чувство к брату, которое теперь было отравлено до самого корня. – Почти! – крикнула Холли, её голос сорвался от напряжения. Один из камней поддался, открыв узкую, но проходимую щель. За ней клокотала алая пустота, и музыка звучала уже громче, яснее. Холли, не раздумывая, протиснулась в щель и исчезла в пульсирующем свете. Макс уже собиралась последовать за ней, но в последний момент обернулась. Её взгляд упал на Элис, неподвижно стоящую в тени. – Элис! – крикнула Макс. – Идёшь? Вопрос повис в воздухе, такой же простой и такой же невыносимый. Музыка звала. Свобода была в шаге отсюда. Элис медленно повернула к ней голову. В её глазах не было страха или сожаления. Только глубокая, окончательная ясность. – Нет, – сказала она, и её голос был тихим, но абсолютно твёрдым. – Мне отсюда не выбраться. – Что? Но... выход же тут! – Макс сделала шаг назад, к щели, но не пролезала в неё, её лицо исказилось от непонимания и внезапной паники. – Мы можем пройти вместе! – Это не мой выход, Макс, – Элис покачала головой. Она подняла руку, показав девушке своё запястье, где шрамы образовывали цифры 001. – Я — часть этого места. Я вписана в его правила. Этот разрыв... он для вас. Для тех, кого он захватил, но не ассимилировал до конца. Я... я слишком глубоко внутри. Если я попробую пройти, он почувствует это. Он закроет лазейку, и вы тоже застрянете. Она посмотрела на красную щель, где уже не было Холли, только зовущая пустота и обрывки любимой песни. – Он знает, что я здесь. И он придёт. У вас есть секунды. Макс застыла, слёзы брызнули у неё из глаз. Она хотела что-то сказать, возразить, потянуть её за собой. Но в глазах Элис она увидела не отчаяние, а решимость. Решимость остаться и сражаться на этой территории, даже если это означало быть поглощённой ею. Из глубины коридора воспоминаний донёсся далёкий, но неотвратимо приближающийся скрежет — звук ломающегося камня, рвущейся ткани реальности. Генри. Он приближался. Макс сжала кулаки, один последний раз встретилась взглядом с подругой, и затем, рыдая, развернулась и бросилась в красную щель. Её силуэт растворился в пульсации света, и щель сразу же начала сужаться, будто рана, которую начинают зашивать. Элис осталась одна перед завалом, который снова становился сплошной стеной. Музыка стихла. Красный свет погас. Она обернулась лицом к наступающей из темноты буре. В её руках не было оружия, только её сила и страшное знание того, кем она была на самом деле. Но теперь, наконец, она знала, за что сражается. Не за побег. А за то, чтобы вытащить других. И чтобы нанести ему удар из самого сердца его собственной крепости. Тишина, наступившая после того, как щель захлопнулась, была абсолютной и давящей. Даже эхо скрежета стихло. В пустом коридоре воспоминаний, теперь лишённом даже мерцающих образов, стояли только они двое. Элис и Генри. Он возник не из тени, а словно материализовался из самой тьмы стен. Он был не в костюме, не в облике Векны. Он был в той же простой одежде, но сейчас на его лице не было ни спокойствия, ни насмешки. Было что-то иное. Натянутость. Страх. Не перед ней, не перед её силой, а перед тем, что она сделала. Она проникла в самое святилище и выпустила двух его пленниц. Она нашла слабое место в его собственном разуме. Они смотрели друг на друга через несколько метров пустого пространства. Никто не двигался. Воздух был густым от невысказанных слов, от общей, извращённой боли, от лет ненависти и потерянной связи. Это Генри нарушил молчание. Его голос звучал негромко, с лёгкой хрипотцой, но в нём не было прежней уверенности. – Ты могла уйти с ними, – сказал он. Это не был вопрос. Это было констатация факта, в которой слышалось недоумение. – Почему не ушла? Элис не ответила. Она просто смотрела на него, и в её взгляде он читал всё: и память о саде, и ужас процедур, и ярость предательства, и холодную решимость, которая привела её сюда. – Неважно, – продолжил он, будто отвечая на свой же немой вопрос. – Сейчас ты можешь идти. Этот проход... я позволю ему остаться открытым для тебя на минуту. – Он жестом указал на стену, где секунду назад была щель. Камни слегка зашевелились. Затем он сделал шаг вперёд, и его глаза загорелись знакомым, маниакальным блеском, но на этот раз в нём была отчаянная, почти молитвенная убеждённость. – Потому что это не имеет значения. Ты просто оттягиваешь неизбежное. Когда два мира окончательно сойдутся, когда граница станет тоньше воздуха... ты станешь настоящей Илэс. Не воспоминанием. Не бледной копией. Ты займёшь своё место. Рядом со мной. Это предначертано. Эти слова, наконец, вырвали её из оцепенения. – Предначертано? – её голос прозвучал низко и горько. – Кем? Тобой? Твоей болью? Твоим желанием играть в куклы с живыми людьми? – Это не игра! – его голос впервые сорвался, в нём прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость. – Это исправление! Они сломали нас, Илэс! Они украли нашу жизнь! Я создаю мир, где нас не сломают! Где мы будем в безопасности! Вместе! – Ты создаёшь тюрьму! – крикнула она в ответ, делая шаг навстречу. Её собственная сила загудела внутри, отвечая на его эмоции. – И ты запираешь в ней не только себя! Холли, Макс... всех, до кого можешь дотянуться! Ты стал тем, от кого мы когда-то прятались, Генри! Ты стал ими! Только в тысячу раз хуже! – Не смей сравнивать меня с ними! – он взревел, и пространство вокруг них содрогнулось. Стены коридора поплыли, образы их детских лиц на миг проступили сквозь мрак, искажённые гримасой гнева. – Я делаю это для нас! Всё, что я делаю — для нас! Ты должна понять! – Я понимаю только одно! – её голос перекрыл его, пронзительный и чёткий. – Ты не видишь во мне сестру. Ты видишь инструмент. Часть своей коллекции. Номер 001 в твоём сумасшедшем каталоге! Ты говоришь «Илэс», но не видишь меня! Ни Элис, ни Илэс! Ты видишь лишь отражение собственного безумия! Она ткнула пальцем себе в грудь. – Я не стану твоей Илэс. Никогда. Потому что настоящая Илэс умерла бы от ужаса, глядя на то, во что превратился её брат. А я... – она выпрямилась, и в её глазах вспыхнуло то самое холодное пламя, которое он когда-то пытался разжечь, – я выжила. Не благодаря тебе. Вопреки. И я буду драться. Не за место в твоём «идеальном» мире. А за то, чтобы сжечь его дотла и освободить всех, кого ты в него заточил. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего парой метров, но пропастью из боли, предательства и диаметрально противоположных правд. Его страх сменился ледяной, всепоглощающей обидой. Её гнев — непоколебимой твёрдостью. – Так ты выбираешь их, – прошипел он, и его голос стал опасным, тихим. – Снова. Всегда выбираешь их. – Нет, Генри, – покачала головой Элис. – Я выбираю себя. Впервые в жизни. И в этих словах прозвучал окончательный приговор. Их спор был окончен. Переговоров не будет. Было только противостояние. И он, и она это понимали. Вокруг них мир его сознания начал бурлить, готовый либо изгнать её, либо поглотить навсегда. Минута, которую он ей дал, истекала. Тишина после её слов длилась лишь мгновение. Генри смотрел на неё, и в его глазах горела не просто обида, а нечто более глубокое — торжествующая, горькая уверенность. – Выбираешь себя? – он повторил, и на его губах появилась кривая, безрадостная улыбка. – Мило. Наивно. Но лживо. Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг них снова дрогнуло, но на этот раз не от гнева, а от чего-то иного — от давления неоспоримого факта. – Ты уже сделала свой выбор, Илэс. Ты поклялась. – Он произнёс это слово с весом, будто оно было высечено в камне. – Ты думаешь, это случайность? Думаешь, я просто дал тебе силу? Или этот старик в белом халате её вырастил? Он резко вскинул руку, и между ними вспыхнул образ — не на стене, а прямо в воздухе. Маленькая Илэс, лет шести, и чуть старший Генри. Они стоят под тем самым большим деревом, но в памяти оно живое, зелёное. Они держат друг друга за мизинцы, как дети делают, давая кляьву. Лица у них серьёзные, полные детской важности. – «Никогда не предавать. Никогда не оставлять. Быть вместе, что бы ни случилось. Всегда защищать друг друга от них.» – Генри процитировал нараспев, глядя на мерцающий образ. – Твои слова. Наши слова. Клятва кровью, потому что ты тогда поцарапала палец о шип розы. Образ погас. Элис стояла, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот. Она помнила этот момент. Смутно, как сквозь туман, но помнила. Чувство абсолютного доверия, убеждённость, что брат — это целый мир. – Ты думаешь, откуда у тебя эта сила телекинеза? – продолжил он, его голос стал проникающим, ядовитым. – Почему она так похожа на мою? Почему ты можешь быть такой сильной, даже когда они пытались всё выжечь, всё переписать? Он приблизился ещё на шаг, и теперь они стояли почти нос к носу. – Это наша связь, Илэс. Это наша клятва, выжженная в самой ткани реальности. Ты сильна, потому что часть моей силы — твоя. Потому что мы — одно целое, разорванное надвое. Я не «дал» тебе ничего. Я лишь... пробудил то, что уже было заложено в нашем обете. Ты черпаешь силу из той же пустоты, что и я. Из того же одиночества. Из той же ненависти к миру, который сломал нас. Его слова, как иглы, впивались в неё, находя самые уязвимые места. Она чувствовала свою силу — ту самую, что позволяла ей ломать шеи, останавливать сердца, проникать сюда. И она не могла отрицать странное, болезненное сродство с энергией, что исходила от него. Это не было тем же самым, но... это было из одного источника. – Он, Валайтес, просто поливал это семя, думая, что выращивает свой цветок, – презрительно усмехнулся Генри. – Но корни уходят ко мне. К нам. Ты можешь отрицать это сколько угодно. Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться «выбрать себя». Но ты не сможешь отречься от того, что ты есть. От того, что делает тебя сильной. Когда миры сойдутся, эта связь станет непреодолимой. Клятва потребует своего. Ты либо станешь со мной... либо сломаешься, пытаясь бороться с самой собой. Он отступил, давая ей пространство, но его взгляд был тяжёлым, как гиря. – Твой «выход» ещё открыт. Иди. Попробуй пожить с этим знанием. Попробуй быть «Элис». Но помни – каждый раз, когда ты используешь свою силу, ты подтверждаешь нашу связь. Каждый раз, когда ты чувствуешь эту пустоту внутри... это я. Это наша клятва. И её нельзя изменить. Её можно только исполнить. Он повернулся и начал растворяться в темноте коридора, оставляя её одну с самым страшным оружием, которое он мог применить против неё: с правдой. Не своей правдой, а их общей, уродливой, неразрывной правдой, которая была вплетена в саму суть её существования. Элис резко очнулась. Глубокий, спазматический вдох ворвался в её лёгкие, будто она вынырнула с огромной глубины. Тёплая, пересоленная вода обожгла её кожу, заставив её открыть глаза. Потолок ванной комнаты, покрытый каплями конденсата, плыл перед глазами. Давящая тишина сада, скрежет голоса Генри, пульсирующая красная щель — всё это отступило, сменившись тусклым светом лампочки и гулом водопровода в стенах. Она сидела в ванне, вода остывала, оставляя на коже липкую, солёную плёнку. Её тело дрожало — не от холода, а от остаточного шока, от того, сквозь какие слои реальности и памяти она только что прорвалась. Она медленно подняла руки перед лицом, как бы проверяя, целы ли они, её ли это конечности. И её взгляд упал на левое запястье. Она замерла. Татуировка 001. Она была там. Чёткая, тёмная, неискоренимая. Но... Шрамов не было. Ровная, почти аккуратная линия, будто нанесённая современным лазером, а не выжженная болью, страхом и медицинскими экспериментами. Тот же номер. Тот же приговор. Но в другой форме. Более... окончательной. Как печать, поставленная не человеком, а самой судьбой. Или выполнением проклятой клятвы. Она провела пальцами по коже. Гладко. Ни бугорков, ни рубцовой ткани. Только холодные чернила подушечками пальцев и ледяной ужас внутри. «Каждый раз, когда ты используешь свою силу, ты подтверждаешь нашу связь.» «Ты думаешь, откуда у тебя эта сила?» Воспоминания о трансе нахлынули с новой силой, но теперь они были не смутными образами, а кристально ясными. Клятва под деревом. Красная нить, ведущая к мальчику Уиллу. Сад в его сознании. Пустая татуировка на её запястье в том мире, которая теперь материализовалась здесь, в реальности, очищенная от шрамов, но не от смысла. Это не было галлюцинацией. Это было проникновение. Она действительно была там. В его разуме. И он — в её. Их связь была не метафорой. Она была каналом, туннелем, мостом из плоти, памяти и боли. Она резко встала, вода хлынула на кафель. Её отражение в запотевшем зеркале было бледным, с огромными глазами и мокрыми, посветлевшими волосами, которые теперь казались ей не своей, а их чертой — её и Генри. Татуировка на запястье мокрого отражения была чёрным, неоспоримым фактом. Она не просто вспомнила прошлое. Она принесла из него часть. Знак. Подтверждение его слов. Страх сменился чем-то иным.Он думал, что эта метка, эта «исполненная клятва» привяжет её к нему, сломит её волю. Он ошибался. Она посмотрела на своё идеально ровное, «зажившее» запястье. Шрамы были свидетельством борьбы, боли, сопротивления. Их отсутствие... это была не капитуляция. Это было что-то другое. Это было принятие. Принятие того, что она — продукт этой связи, этой истории. Но продукт, который теперь знал всю подноготную. Который видел изнанку обещания. Она больше не была Элис со шрамами от Валайтеса. Она не была Илэс с детскими клятвами. Она была номером 001. Первой. И самой опасной — для всех. Для Валайтеса, который думал, что контролирует её. Для Генри, который думал, что владеет ею. Она вытерлась, надела одежду, не отводя взгляда от чёрных цифр на коже. Они горели, но не физически. Они горели как напоминание. Как карта. И как оружие. Транс закончился. Пробуждение было горьким. Но оно было её пробуждением. С новым знанием. И с новой, страшной силой, корни которой уходили туда, куда она только что осмелилась заглянуть. Игра изменилась. Теперь она знала правила обеих сторон. И намерена была писать свои.

***

«Уехали на Вопль». Как глупо. Заперли её в доме, как опасную зверушку, и сами отправились спасать мир. Прямо гении. За окном уже стемнело, когда Элис, который час уже шла по лесу, наконец вырвалась из клетки тихого пригорода. Они думали, что дверь будет преградой? Детский лепет. Её татуировка, 001, будто тихо жужжала под кожей, напоминая о другой, гораздо более прочной связи, которую не так просто разорвать. Она шла к Воплю. Шла, чтобы понять, что же случилось на самом деле. Чтобы увидеть это своими глазами. И вдруг — нить. Красная, отчётливая, висящая в воздухе перед ней, как нарисованная кровью на холсте ночи. Она пульсировала слабым, зловещим светом. И вела её. Прямо туда... Куда она и шла. На Вопль. Сердце упало. Кто мог?.. Элис ускорилась, сначала на быстрый шаг, затем перешла на бег. Она бежала, не чувствуя усталости, только нарастающую панику и жжение на запястье. Нить перед ней начинала пульсировать быстрее, натягивалась, как струна. Это был знак. Знак того, что кто-то активно находился под влиянием Векны. Не просто видел кошмары, а был проводником, инструментом. Когда долгожданная радио вышка наконец показалась перед ней, её сквозь деревья, Элис увидела сцену, от которой кровь застыла в жилах. Нить вела прямо к Уиллу. Он стоял в центре поляны, лицо было искажено нечеловеческим напряжением. Его руки были вытянуты, пальцы скрючены, будто он с невероятным усилием скручивал невидимый канат. Воздух вокруг него дрожал и искрился. А позади, замершие в ужасе и беспомощности, стояли Робин, Майк, Лукас и Джойс. Их лица были бледными, глаза полными страха и растерянности. Они не понимали, что происходит. Элис замерла в тени деревьев на пару секунд, анализируя. Зачем ему проникать в сознание Векны? А главное — как? Он был чувствительным, «радаром», но не оружием. Это было не его. Тогда её взгляд поднялся выше, на крышу гудящей «коробки» с электрооборудованием. И она увидела демогоргона. Тварь билась в конвульсиях, её тело дергалось под ударами подаваемого на решётку высоковольтного тока. Подождите... Сопоставление образов ударило её, как молоток: Уилл, скручивающий воздух... демогоргон в муках... электричество, проходящее через его тело... – Нет! – Её крик сорвался с губ прежде, чем она осознала это. Она вырвалась из укрытия и бросилась вперёд, останавливаясь напротив Уилла, между ним и остальными. Все взгляды разом устремились на неё. В глазах Майка и Лукаса мелькнуло облегчение, мгновенно сменившееся новой волной тревоги. Джойс смотрела на неё с тем же пронзительным взглядом, но теперь в нём читалось замешательство. Робин просто сжала кулаки, готовая ко всему. – Ему нельзя туда! – выкрикнула Элис, указывая на Уилла, но её глаза были прикованы к его рукам, к той невидимой работе, которую он делал. – Почему? – резко спросила Джойс, делая шаг вперёд. Её голос был полон материнской защиты и предельного напряжения. – Он дико зол! Если он... если Уилл сейчас проникнет в его сознание, пока он в такой ярости, это не просто связь! Это будет... инъекция! Векна использует его! Использует боль демогоргона, электричество как усилитель! Уилл не просто почувствует его, он откроет дверь! – Элис говорила быстро, сбивчиво, пытаясь донести ужас, который она понимала на инстинктивном уровне, познав природу этой связи изнутри. Она увидела, как они переглядываются. Они не доверяли ей. Они видели её метку, её изменённую внешность, её связь с монстром. Они думали, что это ловушка или что она пытается помешать их плану. – Почему вы стоите?! – её голос сорвался на крик от отчаяния. – Нужно отключить его от него! Отключить ток! Вырвать его из этой петли, пока не поздно! Он не выдержит этого! Она сделала порывистый шаг к Уиллу, но Майк и Лукас инстинктивно встали между ним. Их лица были жёсткими. – Элис, отойди, – сказал Майк, и в его голосе впервые прозвучало не дружеское тепло, а приказ. – Мы знаем, что делаем. Они не знали. Они не могли знать. Они играли с огнём, используя Уилла как живой кабель, чтобы ударить током по демогоргону и, как они наивно полагали, по Векне. Но они не понимали, что Векна питался болью. Что ярость была его стихией. И что разум Уилла, такого же ранимого и травмированного, как когда-то Генри, был идеальным проводником для этой ярости прямо в их мир. Элис смотрела на них, на их закрытые, испуганные лица, на Уилла, всё глубже погружающегося в транс, и на пульсирующую красную нить, которая теперь, казалось, пронзала его насквозь и тянулась куда-то в тёмное небо над Воплем. Она чувствовала, как приближается катастрофа. И она была одна, чтобы её остановить. Даже если для этого придётся снова использовать ту самую силу, корни которой уходили в самое сердце надвигающейся бури. – Остановите это, – её голос был уже не криком, а низким, опасным предупреждением, в котором дрожали сдерживаемые силы. – Или я вмешаюсь сама. Джойс, не отводя от неё взгляда, ответила быстро, будто отчитываясь: – Через Уилла, через эту связь с демогоргоном, мы можем понять! Понять, где он держит их! Как вытащить Макс и Холли! Это шанс! – Уилл никак вам не поможет, – отрезала Элис, и в её голосе прозвучала ледяная уверенность. – Вы хотите вытащить их? Они уже на свободе. Я их вывела. Я была там, внутри его сознания. Макс и Холли уже ушли. А то, что вы делаете сейчас, – это не спасение. Это поджог фитиля к бомбе. Её слова повисли в воздухе, шокирующие и невероятные. Они переглядывались: может, она лжёт? Может, это часть игры Векны? – Тебе не стоит к нему приближаться, Элис, – сказала Джойс твёрдо, и в её глазах засверкала материнская, готовая на всё защита. – Мы не знаем, что с тобой произошло. Мы не можем рисковать Уиллом. Рисковать Уиллом. Ирония была горькой, как полынь. Они как раз рисковали им по полной. Элис сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала это физически — красную нить, ту самую, что вела сюда. Она натягивалась, вибрировала, вот-вот готовая лопнуть от напряжения. А когда она лопнет, ярость Векны хлынет по этому каналу прямо в Уилла, как удар молнии. – Прекратите это... – прошипела она в последний раз, но было уже поздно. Она увидела, как глаза Уилла закатились, оставив лишь белки. Воздух вокруг него сгустился, стал тягучим и горячим. Из его горла вырвался нечеловеческий, скрежещущий звук — слишком низкий для парня. Нить стала ослепительно яркой. Время для слов кончилось. Элис взмахнула рукой. Не в сторону Уилла. В сторону крыши. Слепой, телекинетический удар, сконцентрированный и сокрушительный, обрушился на конвульсирующего демогоргона. Существо с оглушительным рёвом сорвалось с крыши «коробки», увлекая за собой клубы искр и оборванные провода. Грохот от его падения сотряс землю. Связь оборвалась мгновенно и болезненно. Уилл ахнул, его тело обмякло, колени подкосились, и он начал падать вперёд, лицом в грязь. Майк и Лукас бросились к нему, но было ясно, что не успеют. Но он не упал. Он замер в полуметре от земли, застыв в неестественной позе. Вокруг него дрожал воздух. Это была не сила Векны. Это была сила Элис. Она стояла неподвижно, её рука была вытянута в сторону Уилла, пальцы сжаты в напряжённую ладонь. На её лице не было ни усилия, ни злобы. Только холодная концентрация. Она удерживала его силой мысли, мягко, но неотвратимо, не давая ему рухнуть и пораниться, поглощая обратный удар разорванной связи, который иначе пришёлся бы ему прямо в разум. Медленно, с невероятной осторожностью, она опустила его на землю, как ценную хрупкую вазу. Только когда он коснулся травы, она разжала пальцы и опустила руку. Элис тяжело дышала, чувствуя, как по её собственным нервным путям отдаётся эхо той чужой ярости, которую она только что оборвала. Она посмотрела на них. – Он в порядке. Просто отключился от шока, – сказала она глухо. – А теперь, пока он не опомнился и не начал всё сначала, может, выслушаете меня? Или вы предпочитаете продолжать «спасать» всё, разжигая тот самый ад, из которого пытаетесь всех вытащить? – Отпусти моего сына! – Джойс уже собиралась рвануть к Уиллу, но её ноги словно приросли к земле. Она попыталась дёрнуться, но не смогла сдвинуться ни на сантиметр. Так же, как Майк, Лукас и Робин. Они были зажаты невидимыми тисками, которые лишь слегка ослабли, позволяя дышать, но не двигаться. – Я сказала, вы выслушаете меня. До конца, – голос Элис прозвучал негромко, но с такой стальной, не терпящей возражений твёрдостью, что по спине у всех пробежали мурашки. Она сжала челюсти, и в её глазах, лишённых теперь всякой детской неуверенности, горел холодный огонь. Она давала понять: других вариантов нет. Она медленно обвела взглядом каждого, и её взгляд задержался на Майке и Лукасе дольше всего. В нём была не злоба, а нечто худшее — разочарование и усталость. – Заперли меня в комнате... ради чего? – она начала, и её голос слегка дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой бури эмоций. – Чтобы экспериментировать с силой, которую только что «открыли»? Чтобы наблюдать, как я сойду с ума, пытаясь понять, кто я — Элис, Илэс или просто номер 001? Пока вы там, снаружи, решали, что делать с опасной игрушкой, я была внутри! Я видела его сад! Я видела, как он собирает там души, как коллекционные карточки! Она сделала шаг вперёд, и её сила, удерживающая их, слегка сжалась, заставив всех инстинктивно напрячься. – Вы хотели знать, где Макс и Холли? Я вам сказала! Они были там! В его голове! И я вывела их! Пока вы строили планы с электричеством и демогоргонами, я пробиралась сквозь его воспоминания, чтобы найти лазейку! И нашла! И они свободны! А что сделали вы? – её голос сорвался на повышение. – Вы взяли Уилла, самого ранимого из нас всех, чей разум и так едва оправился от первого «знакомства» с Векной, и решили использовать его как живой провод, чтобы «понять» монстра, который питается болью! Вы думали, что будет? Будет тихий разговор по душам? Она ткнула пальцем в сторону всё ещё лежавшего Уилла. – Он сейчас не спит. Он в шоке от разрыва. Если бы я не оборвала эту связь, Векна не стал бы «разговаривать». Он бы ворвался в его разум, как в дом с выбитой дверью, и сделал бы из Уилла нового проводника. Похуже, чем демогоргон. Потому что Уилл — человек. Со своими страхами, своей болью. Идеальное топливо. Джойс попыталась что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Она смотрела на сына и на лицо Элис, и впервые за всё время в её взгляде, помимо материнской ярости, мелькнуло сомнение. Страшное, леденящее сомнение в правильности их действий. – Вы не доверяете мне. Потому что я изменилась. Потому что у меня его метка, – Элис подняла руку, показав чёрные цифры 001 на запястье. – Но эта метка — не знак союза с ним. Это знак того, что я была в самом пекле. Что я знаю его изнутри. И знаю, что электрическими разрядами и наивными надеждами его не победить. Он умнее. Он тоньше. И он ждёт, пока вы сами откроете ему дверь, пытаясь действовать как он — через боль и силу. Она медленно опустила руку. Напряжение, сковывавшее остальных, ослабло, но не исчезло полностью.Блондинка позволила двигаться лишь Джойс которая тут же рванула к своему сыну. – Я не ваш враг, – сказала Элис тише, и в её голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, глубокая. – Но я и не беспомощная девочка, которую нужно запирать. Я оружие, которое вы не понимаете. И если вы не прекратите пытаться использовать меня или других, не разобравшись в правилах, мы все проиграем. Ему. А вы... вы даже не поймёте, в какой момент стали его пешками. Она отступила на шаг, давая им пространство, но её взгляд по-прежнему был тяжёлым и неумолимым. – Решайте. Продолжать ваши опасные эксперименты. Или наконец выслушать того, кто видел врага без масок. У вас есть минута. Тишина, последовавшая за её словами, была взрывоопасной. Джойс, прижавшая к себе Уилла, первой нарушила её. Её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Ты говоришь, как будто мы хотели причинить ему вред! Мы пытались спасти их! У нас не было выбора! – Выбор всегда есть! – парировала Элис, её терпение лопнуло. – Выбор не запирать того, кто может помочь, а поговорить с ней! Выбор не использовать мальчика, который и так едва держится, как батарейку! – О чём мы могли с тобой говорить, Элис? – вступил Лукас . – Ты исчезла! Вернулась вся... другая! С этой силой, с этими странными словами! Мы не знали, на чьей ты стороне! – На чьей я стороне? – она рассмеялась, и звук был горьким и резким. – Я на стороне тех, кто не хочет, чтобы этот мир превратился в филиал его кошмарного сознания ! Но вы, кажется, слишком заняты, играя в героев с риском для жизни других, чтобы это заметить! – Мы не играем! – выкрикнул Лукас, сжимая кулаки. Он пытался пошевелиться, но невидимые тиски всё ещё держали его. – Мы боремся! Как умеем! Ты думаешь, у нас есть инструкция «Как победить межпространственного демона»? Мы импровизируем! – И в результате импровизации вы чуть не подарили ему идеального хозяина для марионетки! – Элис указала на Уилла. – Вы не боретесь! Вы суёте пальцы в розетку и удивляетесь, что бьёт током! Он — не демогоргон! Его не победить напряжением в миллион вольт! Его можно победить только пониманием! А вы даже меня понять не хотите! – Потому что ты не объясняешь! – заговорила Робин, её голос был резким и точным. – Ты приказываешь. Угрожаешь силой. Держишь нас вот так. Как после этого тебе доверять? – А как мне было заставить вас слушать? Вежливо попросить, пока вы поджаривали демогоргона и Уилла на энергии Вопля? – в голосе Элис зазвучало отчаяние. – Вы меня в доме заперли! Как будто я бешеная собака! Вы думали, что после этого я приду к вам с открытыми объятиями и буду мило объяснять, что к чему? – А что нам было думать? – спросила Джойс, её глаза сверкали. – Ты связана с ним! У тебя его метка! Ты говоришь о его сознании! Как мы могли знать, что это не ловушка? Что он не ведёт тебя сюда, чтобы ты нас отвлекла? Этот удар попал в цель. Элис на миг замерла. Потом медленно, с леденящей вежливостью, сказала: – Вы правы. Как вы могли знать. Вы не знали. И поэтому решили действовать наобум, рискуя самым уязвимым из нас. Блестящая логика. – Хватит! – Майк попытался сделать шаг, и на этот раз сила ослабла чуть больше. Он почти вырвался. – Мы все напуганы! Мы все делаем ошибки! Но мы — команда! А ты... ты отстранилась. Ты решила всё делать одна. И теперь обвиняешь нас в том, что мы тебя не понимаем! – Команда? – Элис фыркнула. – Какая команда? Та, что исключает тех, кто стал «неудобным»? Та, что действует за спиной? Я не отстранилась, Майк. Меня отстранили. Когда вы поставили на дверь моей комнаты — прости, Нэнси — засов. И я не делаю всё одна. Я пытаюсь остановить вас от роковой ошибки, пока не стало слишком поздно! Уилл на руках у Джойс слабо застонал. Все разом замолчали, уставившись на него. – Видите? – тихо сказала Элис, наконец полностью отпуская свою хватку. Все сразу смогли пошевелиться. – Он приходит в себя. И первое, что он почувствует, — это эхо той ярости. Мы стоим здесь и спорим, в то время как настоящая угроза оправляется от удара и ищет новую лазейку. Продолжите спор, если хотите. Или... может, попробуем, наконец, услышать друг друга. Пока у нас ещё есть на это шанс. – Джойс! Мужской голос, хриплый от напряжения и непонимания, прозвучал сзади, за спиной Элис. Это был Хоппер. Звук его голоса, всегда такой основательный и знакомый, в данной ситуации лишь подлил масла в огонь её ярости. Они что, устроили тут сбор всех, кто мог держать в руках фонарик? За долю секунды, даже не оборачиваясь, она почувствовала их. Не просто услышала шаги по хрустящей листве. Она ощутила их присутствие как сгустки энергии, особенно два из них — яркие, пульсирующие, странно знакомые и чужие одновременно. Одиннадцать. Её сила была подобна океанскому приливу — мощной, глубокой, с отголосками той же пустоты, из которой черпал силу Векна, но... чище. Более сфокусированной. И третья. Девушка. Неизвестная. Её сила была иной. Не грубой телекинезой и не проникающим пси-резонансом. Она ощущалась как... вибрация. Тонкая настройка. Как будто она могла чувствовать и влиять на саму ткань реальности иначе, на молекулярном или частотном уровне. Что-то новое. Что-то опасное в своей неизвестности. Элис не обернулась. Она стояла, всё ещё лицом к Джойс, Майку и остальным, но её внимание теперь было разделено. Хоппер с подкреплением. И подкрепление это было не из тех, кого можно просто удержать на месте силой мысли, не спровоцировав катастрофы. – Боже, что происходит? – Хоппер, тяжело дыша, остановился в нескольких метрах, его взгляд метнулся от Уилла к напряжённой позе Элис и обратно. Он видел разбитое оборудование, сбитую с крыши тварь, и главное — ту немую, полную взаимных обвинений тишину, что повисла между его друзьями и девушкой, которую он помнил совсем другой. Одиннадцать стояла рядом с ним, её глаза были широко раскрыты, полны тревоги и вопроса. Она смотрела на Элис, и между ними пробежала почти осязаемая искра — признание себе подобных. Но Элис была тенью, искажённым отражением, и это вызывало у Оди настороженность. Незнакомка, девушка лет восемнадцати с короткими тёмными волосами и внимательным, аналитическим взглядом, не сказала ни слова. Она просто изучала обстановку, её взгляд скользил по Элис, по цифрам на её запястье, по дрожащему воздуху вокруг неё. Она казалась самой спокойной, но в этой спокойности таилась готовность к действию. Элис медленно, очень медленно, повернула голову, бросив взгляд через плечо. Её глаза встретились сначала с Хоппером, потом с Одиннадцать, и наконец задержались на незнакомке. В этом взгляде не было страха. Была холодная оценка угрозы. – Отлично, – произнесла она, и в её голосе звучала ледяная, язвительная усталость. – Собрались все. Клуб любителей сверхъестественного в полном составе. Пришли на готовенькое? Или тоже хотите «понять» его, устроив ещё один короткий конкурс с участием моего брата? Она подчеркнуто произнесла «моего брата», бросая вызов всем сразу. Её сила, всё ещё витавшая в воздухе, слегка сгустилась, реагируя на присутствие двух других телекинетиков. – Отпусти их, Элис.– Голос Одиннадцать был не таким, как у девочки из лаборатории. В нём не было просьбы. Это был ультиматум. Она стояла, слегка сгорбившись, её глаза прищурились, сосредотачиваясь. Воздух вокруг неё начал слегка вибрировать, и сухие листья у её ног закружились в маленьком вихре. – Нет.– Ответ Элис был простым, как удар ножом. Она отрицательно покачала головой, не отводя взгляда от новой угрозы. В её собственных глазах не было вызова, только усталое, холодное упрямство. – Я пыталась донести свои мысли несколько дней, – произнесла она чётко, чтобы слышали все. – Кричала в пустоту своей комнаты. Шептала тем, кто мог бы услышать. Но я всегда оставалась... не услышанной. Так что, может, таким образом, – она слегка повернула ладонь, и невидимое давление на Майка, Лукаса, Робин и Джойс снова усилилось, заставив их вздрогнуть, – вы наконец-то меня послушаете? Она чувствовала, как Одиннадцать напряглась ещё сильнее. Это было почти физическое ощущение — волна сырой, неотшлифованной силы, исходившая от девушки. Она была похожа на молодую, необъезженную стихию. И она сжимала кулаки, её костяшки побелели. – Элис…– начала Оди, но её прервал Хоппер, который шагнул вперёд, пытаясь встать между двумя живыми торнадо. – Эй, эй, погодите! – его голос был громким, пытаясь перекрыть нарастающее напряжение. – Никто никого никогда не послушает, если мы все тут взорвёмся! Элис, что ты хочешь сказать? Говори! Но без этих... фокусов! – Я уже говорила! – парировала Элис, но её взгляд оставался прикованным к Одиннадцать. Она видела, как та готова была выпустить свою силу. И это... это было бы катастрофой. Столкновение их энергий могло разорвать пространство здесь, на Вопле, хуже любого разрыва врат. – Они хотели использовать Уилла как ключ к его сознанию! Они чуть не открыли дверь, в которую он только и ждёт, чтобы ворваться! И они не слушали, когда я пыталась их остановить! Она перевела взгляд на Хоппера, и в её глазах на миг мелькнуло что-то, кроме гнева — отчаянная потребность быть понятой. – Они видят во мне угрозу. Хорошо. Пусть. Но тогда пусть увидят и в своих собственных действиях угрозу для всех! Я держу их, потому что они, как только я отпущу, снова начнут что-то ломать, не думая о последствиях! Как они сломали меня, заперв в комнате! Как они чуть не сломали Уилла! Одиннадцать слушала, её брови были нахмурены. Она видела страх на лицах друзей, видела беззащитного Уилла. Её инстинкт защитника бунтовал против того, что делала Элис. Но она также видела цифры на её запястье, чувствовала странный, болезненный оттенок её силы — такой похожий и такой чужой одновременно. – Ты... делаешь им больно, – произнесла Оди обвиняя. – А они не делают больно мне? – резко ответила Элис. – Боль — не оправдание,Одиннацать. Или ты думаешь, что только твоя боль имеет значение? Этот выстрел попал в цель. Одиннадцать вздрогнула, и вихрь вокруг неё закружился быстрее. Ситуация висела на волоске. Две самые мощные силы в радиусе миль стояли друг напротив друга, и между ними кипел спор, полный взаимных обид, страха и непонимания. И третья, незнакомая сила тихо наблюдала, вычисляя, готовая, вероятно, действовать по-своему. И тогда Элис заговорила снова, но её голос был уже другим. В нём не было ни ярости, ни холодного расчёта. В нём звучала горькая, измученная ирония и обида, копившаяся, возможно, с самого начала. Она обвела взглядом всех. – Когда я была просто Элис. С чёрными волосами. Без «странностей». Вы принимали меня. Доверяли мне. Доверяли с Уиллом, с поисками. А теперь... теперь я стала неправильной. Испорченной. И вы готовы принять меня обратно, только если я... отформатирую себя под ваши удобные настройки. Сотру всё лишнее. Всё страшное. Всё... моё. Её голос дрогнул. Она смотрела на них, и в её глазах было столько боли и разочарования, что даже Хоппер невольно отвел взгляд. – Вы хотите, чтобы я была прежней. Но прежней меня больше нет. Её у вас отняли. Сначала он. Потом Валайтес. Потом военные.А теперь... вы. Вы хотите, чтобы я стёрла последние следы того, через что прошла, лишь бы вам было спокойнее. Чтобы я стала удобной. Безопасной. Симпатичной картинкой из вашего фотоальбома. Она замолчала. Давление, сковывавшее Майка, Лукаса, Робин и Джойс, внезапно исчезло. Они вздрогнули, почувствовав свободу движений, но не бросились никуда. Они были парализованы другим — её словами. Элис медленно провела рукой по лицу, и её пальцы наткнулись на тёплую, липкую струйку, текущую из носа. Кровь. Цена за удержание стольких людей и за этот вывернутый наизнанку эмоциональный взрыв. Она безразлично вытерла её тыльной стороной ладони, оставив красный мазок на щеке. – Знаете что? – её голос стал тихим, сломанным, полным предельной усталости. – Вы мне надоели. Все. Надоели своей трусостью. Своим страхом. Своим... лицемерием. Играйте в свои героические игры без меня. Она развернулась, чтобы уйти, её плечи были ссутулены, походка — неуверенной. Она была не всесильным монстром, а измученной девушкой, истекающей кровью и силами посреди леса. И снова повисла тишина. Но на этот раз в ней не было страха. В ней было стыдное, гнетущее осознание. Осознание того, как сильно они её ранили. Не силой, а недоверием. Не действиями, а отторжением. Первым пошевелился Майк. Не чтобы броситься к Уиллу или наброситься на Элис. Он просто сделал шаг. Потом ещё один. Он подошёл к ней сзади, его лицо было бледным, а глаза блестели. – Элис... – его голос сорвался. Он не знал, что сказать. «Прости» казалось ничтожно малым. Она не обернулась, но остановилась. И тогда он просто обнял её. Крепко, по-братски, так, как обнимал, когда они находили друг друга после всех прошлых бед. Он прижал её голову к своему плечу, игнорируя кровь на её щеке, игнорируя всё. – Прости, – выдохнул он. – Прости нас. Мы... мы испугались. Не тебя. Всей этой хрени. И повели себя как последние идиоты. Элис замерла в его объятиях, её тело сначала было напряжённым, как струна, затем медленно обмякло. Потом подошёл Лукас. Молча. Он встал с другой стороны и тоже обнял её, прислонившись лбом к её плечу. Его молчание говорило больше слов. Робин вытерла ладонью глаза, фыркнула, чтобы скрыть ком в горле, и присоединилась, положив руку ей на спину. Джойс, всё ещё держа Уилла, смотрела на эту сцену, и по её щекам катились слёзы. Она кивнула Хопперу, и тот осторожно принял Уилла на руки. Тогда она подошла и обняла всех их — эту кучку испуганных, сломленных, но всё ещё держащихся вместе детей. Даже Одиннадцать, после мгновения колебания, подошла и просто встала рядом, положив ладонь на плечо Майка, завершая круг. Хоппер стоял в стороне, качая на руках Уилла, и смотрел на них. В его грубом лице была непривычная мягкость. Незнакомка с тёмными волосами наблюдала молча, её аналитический взгляд смягчился, в нём появилось понимание. Элис стояла в центре этого тихого, неловкого, но искреннего объятия. Она не плакала. Она просто закрыла глаза, чувствуя тепло их тел, слыша их прерывистое дыхание. Они боялись. Они ошибались. Они причинили боль. Но они были здесь. Они не убежали. И, возможно, это было начало чего-то нового. Не «как раньше». А «как теперь». Со всеми шрамами, метками и страшными силами. Вместе.

***

Сцена в подвале Вопля напоминала штаб-квартиру перед решающей операцией. Воздух был густым от запаха пыли, старого металла и напряжения. Слабый свет лампы выхватывал из полумрака серьёзные лица. Уилл лежал наверху, под присмотром Джойс и Хоппера, его разум медленно возвращался из пограничья. А здесь, внизу, среди проводов и заброшенного оборудования, собиралась нервозная, но команда. Элис, стоя у импровизированной доски из старого листа фанеры, приколоченного к стене, чувствовала себя странно. Не лидером, а скорее проводником в мир, который только она понимала до конца. В её руках был маркер, на запястье — чёрная метка 001, теперь не скрываемая, а выставленная напоказ как часть её нового «обмундирования». – Макс, Холли и остальные дети находятся не в физической ловушке, – начала она, и её голос, ещё недавно сломанный, теперь звучал чётко и деловито. – Их разумы заточены в его собственных воспоминаниях. В его доме. В его идеальном, искажённом мире. Она выключила проектор и свет окончательно сосредоточился на доске. Маркер в её руке заскрипел, выводя на фанеру схему. В центре появился круг. Она подписала его: «Разум Генри/Векны». Внутри круга она нарисовала несколько стилизованных человечков, подписав «Макс», «Холли», «???». – Но если им удалось сбежать по той лазейке, которую я нашла, – Элис провела пунктирную линию от человечка «Макс» за пределы круга и нарисовала схематичную больницу, – то Макс придёт в себя там, где её физическое тело и находилось — в Хоукинской мемориальной. Её разум вернётся домой. Все замерли, следя за линией маркера. Была надежда. Хоть капля. – А Холли... – Элис провела другую линию от человечка «Холли». Линия ушла не к домику, а вниз, в некую хаотичную зону, которую она обозначила клубящимися тенями. Рядом она поставила жирный вопросительный знак. – Её физическое тело не в Хоукинсе. Скорее всего, оно... в Изнанке. Туда её, видимо, и забрали изначально. Она отступила на шаг, давая им осмыслить. – А кто у нас сейчас ищет пути в Изнанке и, возможно, уже там? – Она посмотрела на Майка, Лукаса, Робин. – Дастин, Стив, Нэнси и Джонатан, – тихо сказал Лукас. – Выходит, нам стоит продолжать поиски в изнанке? – спросил Майк, скрестив руки на груди. В его голосе звучало не сомнение, а потребность в чётком плане. – Она сама найдёт их, если будет в сознании и сможет передвигаться, – покачала головой Элис. – Но если подумать логически... – она снова повернулась к доске и нарисовала зловещее, квадратное здание с вышкой. Все узнали Хоукинскую национальную лабораторию. – ...все нити ведут туда. Лаборатория — его точка входа в наш мир, его крепость в Изнанке. Если Холли где-то там, то её можно найти именно в районе лаборатории. Или, по крайней мере, там будет ключ, подсказка. – Тогда нам нужно вернуться в Изнанку, – чётко произнесла Одиннадцать. Её глаза горели решимостью. – Воссоединиться со всей группой. Найти Холли. – Именно, – Элис щёлкнула пальцами, указывая на неё. – И вот что ещё. Если Холли находится под влиянием Векны, даже если она не в его саду, значит, от неё тянется красная нить. – Красная нить? – переспросила незнакомка, стоявшая чуть в стороне. Её тёмные брови сдвинулись. Она внимательно слушала, впитывая информацию. Элис кивнула, встречая её взгляд. – Да. Это... типа визуализации связи. Я могу видеть её. Понимать, кто находится под его влиянием,кто его потенциальная жертва и в каком состоянии. Чем толще и ярче нить — тем сильнее контроль, тем ближе человек к тому, чтобы стать его марионеткой. А если нить тонкая, едва видимая, но при этом жутко натянутая... – она сделала паузу, – значит, связь на грани. И разорвётся она не самым лучшим для человека способом. Скорее, с катастрофическими последствиями для разума. Незнакомка молча кивнула, её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькали быстрые мысли. – Ах, точно, – как будто опомнившись, сказала Оди, указывая на девушку. – Это Кали. Моя... сестра. Она тоже воспитывалась в лаборатории. Может создавать иллюзии. Очень реалистичные. Прекрасно, подумала Элис, изучая Кали новым взглядом. Теперь она хотя бы знала её силу. Не телекинез, не прямое воздействие, но иллюзии... В мире, где реальность и так хрупка, это могло быть как смертельно опасным, так и невероятно полезным оружием. Особенно против того, чья сила тоже во многом строилась на искажении восприятия и внедрении кошмаров. Она вернула взгляд на доску, на свою схему, связывающую разум Векны, Изнанку, лабораторию и их всех. – Значит, план такой. Очнуться, перегруппироваться. Джойс и Хоппер остаются с Уиллом. Мы, – она обвела взглядом Майка, Лукаса, Робин, Оди и Кали, – готовимся к возвращению в Изнанку. Ищем точку входа. Находим Дастина и остальных. И по красной нити, или по любой другой зацепке, ищем Холли. А заодно... – её голос стал тише, но твёрже, – ищем способ ударить по нему. Она поставила маркер на стол. Звук был громким в тишине подвала. – Вопросы? – Ладно, предположим, мы находим Холли. В Изнанке. Возле лаборатории, где всё кишит демогоргонами и Бог знает чем ещё, – она говорила быстро, жестикулируя. – Что будем делать после? Как вытаскиваем её оттуда? Помнишь, ты сама говорила, Элис, что у нас должен быть план на те пять минут между «ура, нашли!» и «о боже, нас всех съели». Где наш аварийный выход? Все взгляды устремились на Элис. Она не выглядела застигнутой врасплох. – После спасения Холли, – сказала она ровно, – мы просто убегаем оттуда со всех ног. Не геройствуем, не пытаемся нанести удар по лаборатории. Цель одна — эвакуация . Аварийный выход — это тот же самый вход, через который мы попадём внутрь. Если мы сможем его создать или открыть, мы сможем через него и вернуться. Главное — держать его стабильным и быть готовыми к тому, что на шум сбежится вся местная фауна. Она посмотрела на Одиннадцать. – Здесь понадобится твоя сила,Оди. Чтобы прикрыть отход, если что. И твои иллюзии, Кали, – она кивнула в сторону сестры Один, – чтобы запутать погоню. Наша задача — не победить Изнанку. Наша задача — вырваться из неё с добычей. Затем она перевела взгляд на стол, где валялись обломки радиооборудования с крыши. – Но прежде чем лезть в пасть ко льву, нам нужно знать, что там происходит сейчас. Нужно связаться с Дастином, Стивом, Нэнси и Джонатаном. Узнать их локацию, обстановку. Координация — это всё. Лукас, до этого момента молча слушавший, вдруг выпрямился, и на его лице появилось знакомое выражение — смесь азарта и уверенности в гениальности одной конкретной идеи. – Связь... – протянул он. – Я точно знаю, кто может помочь. Того, кто разбирается в радиотехнике лучше любого из нас. Кто понимает в странных сигналах и межпространственных помехах не понаслышке. Все посмотрели на него. Майк хмыкнул, догадавшись. – Ты же не про... – Мистера Кларка! – выпалил Лукас. – Нашего учителя физики. Он же помогал нам когда мы искали Уилла в первый раз! Он фанат всего этого! Если кто и сможет настроить рацию на «частоту Изнанки» или хотя бы понять, откуда идут сигналы наших, если они пытаются выйти на связь, так это он. Элис задумалась. – Он в курсе всего? – спросила она. – Про Врата, про монстров? – Не... в полном, – признал Лукас. – Но он видел достаточно, чтобы поверить. И он не из тех, кто сбежит, крича. Он загорится. Это будет для него как величайший научный проект. – Рискованно, – проворчала Робин. – Втягивать ещё одного гражданского. – Но необходимый риск, – парировал Майк. – Без связи мы слепые. Мы можем прийти прямо в логово Векны, даже не подозревая об этом. Элис взвесила всё. Нужна была связь. У них был потенциальный специалист. Пусть и эксцентричный. – Хорошо, – решила она. – Лукас,бери свою сестру...Эрику?И пусть она с Мюрреем едет к мистеру Кларку. Объясняют ситуацию. Только самую необходимую часть. Просим о помощи с радиосвязью. Ничего про дом в сознании, про красные нити. Только: «Наши друзья в параллельном измерении, нужно установить контакт». Думаю, ему и этого хватит, чтобы заинтересоваться. Она обвела взглядом остальных. – Пока они этим занимаются, мы с Оди, Кали и Робин готовимся здесь. Ищем на Вопле всё, что может пригодиться. Аптечки, инструменты, провода — всё. И ждём сигнала от Уилла, когда он очнётся. Его ощущения могут быть нам нужны как компас. Всем понятно? В подвале Вопля, среди ржавых труб и призраков прошлых экспериментов, новый, хрупкий, но детальный план начал обретать форму. У них были цели, распределение ролей и, наконец, проблеск надежды на связь с теми, кто уже был по ту сторону кошмара.

***

Элис сидела на верхних ступенях, ведущих в подвал, слушая снизу приглушённые голоса, скрип металла и шуршание — звуки импровизированной подготовки. Снаряжались они скромно, больше для разведки, чем для штурма. В конце концов, у них не было и стопроцентной уверенности, что Холли в Изнанке. Это была лишь наиболее вероятная гипотеза, выведенная из страшной логики. Блондинка давно погрузилась в свои мысли, пытаясь разложить по полочкам хаос последних дней. Примирение. План. Объятия. Вроде бы всё наладилось. Но под поверхностью спокойствия клокотало «но». Чувство глубокой усталости и странной отстранённости. Она была среди них, но не до конца. Как будто часть её навсегда осталась в том сером саду с красной нитью. Её взгляд упёрся в спину Джойс. Та сидела на диване рядом с Уиллом, который всё ещё лежал без сознания. Спина Джойс была напряжена, плечи слегка подрагивали. Каждый её взгляд на сына был полон такого бездонного, материнского ужаса, что Элис почувствовала резкий укол в груди. Она металась взглядом между подвалом, где кипела жизнь, и этой тихой, трагической сценой у стены. Долго сомневалась. Потом, набравшись смелости, медленно поднялась, отряхнула с джинсов пыль и пошла к Джойс. Шаги её были тихими на бетонном полу. Остановившись в паре метров, она заговорила, не глядя прямо на женщину: – Извините меня... если я вела себя... – Элис поджала губы, подбирая слова, которые казались такими неуместными в этом царстве бетона и страха. – Некультурно. Грубо. Я... понимаю. Вы волнуетесь за Уилла. А тут какая-то... девочка, которая напрямую связана с тем, кого вы боитесь больше всего на свете. Которая держала вашего сына в воздухе силой мысли. Я понимаю, почему вы не доверяете. Её голос звучал тихо, без прежней стальности. Было слышно, как она борется с комом в горле. Джойс медленно подняла голову. Её глаза были красными от невыплаканных слёз и усталости, но в них не было теперь ни ярости, ни обвинения. Была просто бесконечная, измученная печаль. – Ох, Элис, милая... – её голос был хриплым, поломанным. –Меня ты тоже прости... Я понимаю, что вы с Уиллом... что вы, возможно, очень любите друг друга. Часть его мира, который я... которую я никогда до конца не пойму. Она тяжело вздохнула, глядя на бледное лицо сына. – Но... я не могу так рисковать своим сыном. Видеть, как он вот так... висит в воздухе, не в силах помочь. Видеть, как его разум снова используют как оружие. Даже если это ради спасения других. Для меня он... он всегда будет тем мальчиком, который боялся ездить на велосипеде без дополнительных колёс. Каждый его вздох, каждый стон... это вырывает кусок из меня. А то, что произошло сегодня... – она замолчала, сжав губы, чтобы они не задрожали. – Я не хотела причинять ему боль, – выдохнула Элис, и это была чистая правда. – Я пыталась остановить то, что причинило бы ему в тысячу раз больше. Но я испугала вас. И использовала силу... чтобы заставить вас слушать. Это было неправильно. – Мы все делаем неправильные вещи, когда боимся, – тихо сказала Джойс. Она потёрла виски. – Я заперла тебя. Потому что боялась. Боялась тебя, боялась за него, боялась всего этого безумия. И чуть не совершила ужасную ошибку, позволив ему... – она кивнула в сторону сломанного оборудования на крыше. Она посмотрела прямо на Элис. – Ты спасла его сегодня. По-настоящему. И я это знаю. Просто... просто дай мне время. Чтобы принять, что мой мальчик вырос и живёт в мире, где любовь и дружба спасаются силой мысли, а монстры реальны. И что люди, которые их побеждают... они тоже несут на себе шрамы. Даже такие, которые не всегда видны. Элис молча кивнула. Она понимала. Больше, чем кто-либо другой, она понимала этот разрыв между мирами, между тем, что должно быть, и тем, что есть. Между желанием защитить и необходимостью отпустить в бой. – Я буду держаться подальше от него, – тихо пообещала она. – Пока не... пока всё не закончится. Или пока вы не скажете иначе. Джойс слабо улыбнулась, и в этой улыбке была бездна грусти и благодарности. – Просто... будь осторожна. И с ним, и с собой. Вы все мне важны. Это было прощение. Не полное, не безоблачное, но настоящее. И для Элис, стоящей на краю чужого материнского горя, этого было достаточно. Она кивнула ещё раз и, не зная, что ещё сказать, тихо отступила назад, оставляя Джойс наедине с её сыном и её страхами. У неё самой теперь была своя битва, и, возможно, впервые, она чувствовала, что сражается не совсем одна. Холодный, насыщенный запахом сосен и влажной земли воздух встретил Элис, когда она вышла из душного Вопля. Ночь была глухой, лишь слабый свет из окон выхватывал клочья тумана, стелющегося по земле. Она опустилась на бетонные ступени, ведущие к запертой двери, и поднесла руку к лицу. При тусклом свете звёзд и отблесках из здания татуировка 001 на её запястье казалась ещё более чёткой, ещё более инородной. Она провела подушечкой большого пальца по коже. Гладко. Совершенно гладко. Ни бугорков, ни знакомых шероховатостей старых шрамов. Раньше эти шрамы, грубые и некрасивые, были её тайным знаком сопротивления. Каждый — напоминание о боли, о борьбе, о том, что Валайтес и Генри пытались выжечь в ней, но не смогли до конца. Они были доказательством того, что её сознание, её «я» — всё ещё её собственность. Ошмётки, но её ошмётки. А теперь... Теперь была только эта идеальная, чёрная печать. Как будто борьба закончилась. Как будто она наконец «приняла» свою суть — номер один в чьей-то коллекции, первую в очередь, вечную сестру монстра. Эта гладкость пугала больше, чем любая боль. Она означала не заживление, а преображение. Стирание следов битвы, чтобы остался только чистый, неоспоримый результат. Она сжала запястье другой рукой, как бы пытаясь скрыть метку, но знала, что это бессмысленно. Сзади послышались осторожные шаги. Она не обернулась. Она знала эту походку. Майк молча опустился на ступеньку рядом с ней, сохраняя дистанцию, но не отстраняясь. Он какое-то время молчал, глядя в ту же темноту леса. – Всё в порядке? – наконец спросил он, его голос был тихим, без привычной подростковой резкости. Элис не ответила сразу. Она продолжала смотреть на свою руку. – Не особо, – выдохнула она наконец, и в этих двух словах была целая вселенная усталости, страха и сомнений. Майк кивнул, будто ожидал такого ответа. – Это... про татуировку? – он осторожно кивнул в сторону её руки, которую она всё ещё сжимала. – Отчасти, – прошептала она. – Раньше здесь были шрамы. Уродливые. Но мои. Они... они напоминали, что я дралась. Что меня ломали, но я не сломалась до конца. А теперь... – она разжала пальцы, показывая ему чёрные цифры на гладкой коже. – Теперь это выглядит как... как фабричная маркировка. Как будто борьба закончилась. И я просто приняла свой номер. Стала тем, кем он всегда хотел меня видеть. Майк внимательно посмотрел на метку, затем перевёл взгляд на её лицо. – Ты не стала, – сказал он просто, но твёрдо. – Ты здесь. Сидишь со мной. Планируешь, как вытащить мою сестру и дашь по зубам тому ублюдку. Ты только что извинилась перед мамой Уилла, хотя, честно, у тебя были все причины злиться. Маркировка на коже не меняет того, кто ты внутри. – А кто я внутри, Майк? – она посмотрела на него, и в её глазах была неподдельная, детская растерянность. – Элис Брукс? Илэс? 001? Иногда я сама не знаю. Силы приходят оттуда же, откуда и его. Воспоминания перемешаны. Даже мои волосы... – она дернула прядь белых волос. – Ты — та, кто рискнула залезть в голову монстра, чтобы спасти мою сестру и Макс, – ответил он без колебаний. – Та, кто остановила нас от совершения огромной ошибки, даже если для этого пришлось нас напугать. Та, с которой мы смеялись у Эдди и которая всегда знала, как подбодрить Уилла. И да, – он вздохнул, – та, у которой сейчас адски сложная ситуация и куча проблем. Но это не делает тебя другой. Это делает тебя... Элис, у которой сейчас адски сложная ситуация. Он помолчал, глядя на звёзды. – Шрамы были снаружи. А то, что ты чувствуешь сейчас — страх, сомнения, — это шрамы изнутри. Они никуда не делись. Просто... теперь они по-другому выглядят. Но они всё ещё твои. И они всё ещё доказывают, что ты борешься. Просто теперь ты борешься не с тем, чтобы тебя сломали, а с тем, чтобы не потерять себя в том, во что тебя пытались превратить. И это, мне кажется, сложнее. Элис слушала, и её дыхание стало ровнее. Она не была уверена, что верит его словам до конца, но в них была такая простая, неколебимая вера в её, что часть ледяного комка в груди начала таять. – Спасибо, – тихо сказала она. – Не за что, – Майк пожал плечами. – Мы же друзья. Даже когда мы идиоты и всё портим. Особенно тогда. Он встал, потянулся, кости хрустнули в ночной тишине. – Не засиживайся тут, замёрзнешь. Завтра... ну, ты знаешь. Большой день. Сделав пару шагов к двери, он остановился, словно что-то вспомнив. Обернулся. Элис сидела, сгорбившись, обхватив колени, и в свете звёзд он увидел, как она слегка вздрогнула от порыва холодного ветра, пробирающегося сквозь тонкую ткань её футболки. Не говоря ни слова, Майк снял свою потрёпанную, тёплую куртку в военной окраске — ту самую, что теперь была на нём почти всегда. Он вернулся, накинул её ей на плечи, запахнув спереди. Куртка была большой на ней, пахла лесом, дымом костра и чем-то знакомо-майковским — смесью старой пиццы, пота и домашнего уюта. – Держи, – просто сказал он, слегка похлопав её по плечу сквозь толстую ткань. – Вернёшь, когда всё закончится. И прежде чем она успела что-то ответить — поблагодарить или отказаться, — он уже скрылся в тёмном проёме двери, оставив её сидеть на ступеньках в непривычном, но бесконечно тёплом грузе его куртки. Элис потянула ткань ближе, уткнувшись подбородком в мягкую подкладку у ворота. Холод отступил, сменившись неожиданным, глупым теплом, которое разливалось не только по телу, но и где-то глубоко внутри, размораживая очередной осколок льда. Она снова посмотрела на свою руку, теперь скрытую под слишком длинным рукавом. Татуировка была всё там же. Гладкая, чёрная, пугающая. Но теперь поверх неё лежала ткань в клетку, пахнущая дружбой, глупостью и упрямой, простой верой в то, что она — это она.

***

Следующий день растянулся для Элис в бесконечную, изнурительную пытку ожидания. Каждая минута гудела в ушах монотонным гулом тревоги. На Вопле царило нервное, сконцентрированное безумие. Мюррей, с взъерошенными волосами и горящими глазами, вместе с Эрикой и мистером Кларком с самого рассвета колдовали над самодельной радиостанцией, пытаясь пробиться сквозь статику Изнанки и установить связь с Дастином, Стивом, Нэнси и Джонатаном. В воздухе витал запах паяльника, горячего пластика и отчаяния. – Меняем частоту! Подаём обратный импульс! – кричал Мюррей, а Эрика с невозмутимым видом гения щёлкала тумблерами на приборе, собранном, казалось, из стиральной машины и микроволновки. Но из динамиков доносилось лишь шипение, временами прерываемое странными, искажёнными звуками, похожими на отдалённые крики или скрежет металла. Ни одного членораздельного слова. А на диване, укрытый одеялом, лежал Уилл. Его дыхание было ровным, но слишком глубоким, неестественным. Он не приходил в себя. Иногда его веки дёргались, а пальцы слабо шевелились, будто он пытался что-то нарисовать в воздухе. Джойс не отходила от него ни на шаг, её лицо было каменной маской материнской воли, под которой бушевал ураган страха. Элис стояла у окна, вдавливаясь лбом в холодное стекло, и наблюдала за серым, безучастным небом. Тревога грызла её изнутри острыми, холодными зубами. Ей казалось, что всё идёт не так именно из-за неё. Она — треснувшее звено, сбой в системе. Она напугала их, она связана с врагом, она — причина, по которой Уилл сейчас где-то между мирами. Она пыталась успокоить себя, сканируя комнату своим внутренним взглядом. Красных нитей не было. Ни от Уилла, ни от кого другого. Это был единственный проблеск надежды: Векна не тянул за ниточки прямо сейчас. Но это не значило, что он не готовился. Тихие шаги заставили её обернуться. К ней подошёл Майк. Он выглядел измождённым, тени под глазами были почти такими же тёмными, как у неё. Он остановился рядом, тоже глядя в окно, но не на небо, а на её отражение в стекле. – Всё время кажется, что надо было сделать что-то по-другому, – тихо сказал он, не глядя на неё. Элис молчала, давая ему говорить. – Когда ты пропала тогда, в прошлый раз... – он сглотнул, – мы думали, что потеряли тебя навсегда. А когда ты вернулась такой... другой... это было как будто мы нашли тебя, но снова потеряли. Только хуже. Потому что ты была прямо перед нами, но недосягаемая. Она медленно повернулась к нему. В его глазах не было упрёка. Была та же усталость и та же боль, что и у неё. – Я боялся, – признался он. – Боялся, что ты на его стороне. Боялся, что всё, что мы пережили, было ложью. Но больше всего... я боялся, что ты страдаешь где-то одна, а мы даже не пытаемся помочь. Потому что испугались. – Я и была одна, – прошептала Элис, и её голос дрогнул. – Там, в его доме, в лаборатории военных... Всё время одна. А когда выбралась, оказалось, что одна и здесь. Майк наконец посмотрел ей прямо в глаза. – Ты не одна сейчас. Пусть мы идиоты. Пусть напортачили по полной. Но мы здесь. И мы верим тебе. Может, не сразу... но верим. Он сделал неуверенный шаг вперёд, и Элис не отступила. Потом он просто обнял её. Не так крепко и всепрощающе, как вчера, а скорее осторожно, проверяя, не оттолкнёт ли она. Но Элис обняла его в ответ, прижавшись лбом к его плечу. В этом объятье было прощение за нанесённые раны и невысказанные обиды. Было молчаливое обещание: «Что бы ни было дальше, мы в этом вместе». Они стояли так, у окна, в то время как за их спинами кипели безумные попытки связаться с другим миром, а их друг боролся за сознание в тихой комнате. Их увидела Одиннадцать. Она стояла в дверном проёме, ведущем в другую часть Вопля, где с ней была Кали. Оди не подошла. Она просто смотрела, её лицо было задумчивым, а в глазах мелькали сложные, быстрые эмоции: лёгкая ревность, печаль, понимание. Кали, стоявшая рядом, тоже наблюдала. Её аналитичный взгляд смягчился. Она положила руку на плечо Оди, молча поддерживая её. Они были сестрами по несчастью, по лаборатории, по силе. И они понимали, что иногда самое сильное оружие в мире, полном монстров и иллюзий, — это просто возможность обнять кого-то, кто понимает твою боль. Элис и Майк разъединились, словно по взаимному согласию. Никаких слов больше не было нужно. Они обменялись кивками — твёрдыми, решительными. Период сомнений и взаимных обвинений закончился. Впереди была Изнанка. И им предстояло идти туда, если не единым целым, то хотя бы крепко держась за руки, чтобы не потерять друг друга в темноте. Тишину, хрупкую, как тонкий лёд после их разговора, разорвал оглушительный скрип тормозов и хлопок распахнутой двери. В дом ворвались Лукас и Робин, запыхавшиеся, с лицами, в которых смешались дикое облегчение и новая, острая тревога. – Она очнулась! – выдохнул Лукас, его глаза метались по комнате, пока не нашли Майка и Элис. – Макс! В больнице!Робин только что связалась по рации от…–Лукас глянул на Робин– Медсестры...Она в сознании, но... – Но что-то не так, – быстро добавила Робин, снимая с головы помятую кепку. – Она не просто проснулась. Она... говорит странные вещи. Про какой-то «четырёхдневный счётчик». И постоянно спрашивает про какую-то девочку Холли. Медсестра в панике. Нам срочно нужно туда. Элис, стоявшая у окна, даже не шевельнулась. Она просто замерла, её мысли понеслись с бешеной скоростью. Макс проснулась. Счётчик. Девочка. Это было хорошо. Это было плохо. Это было... информацией. Информацией, которую нужно было немедленно расшифровать. – Мы с Робин поедем, – объявил Лукас, уже разворачиваясь к двери. – Остальные остаются здесь, на связи. Если это какая-то ловушка... – Нет. Голос Элис прозвучал тихо, но так, что его услышали все. Она оторвалась от окна и подошла к ним. – Я пойду с вами. Все остальные будут здесь. Лукас и Робин переглянулись. – Элис, там могут быть военные, – сказала Робин, понизив голос. – Весь Хоукинс на осадном положении после случая на военной базе. Они опознают тебя при первом же появлении. Ты — номер 001 для них. Живой артефакт. – Именно поэтому, – парировала Элис. Её глаза были холодными и ясными. – Макс была в его сознании. Она что-то видела, что-то знает. Возможно, про Холли. Про его планы. Её «странные речи» — это не бред. Это отчёт из штаба врага. Мне нужно её услышать. Не просто послушать, а почувствовать. Увидеть, нет ли на ней остатков красной нити, каких-то следов. Вы не сможете это понять. А военные... – она махнула рукой, – я справлюсь. Я не пойду через парадный вход. – Это безумие! – начал Лукас, но Элис перебила его, её голос стал жёстким. – Что безумие? Сидеть здесь и ждать, пока Мюррей соберёт из тостера телепорт? Или использовать шанс получить информацию от единственного человека, который побывал в его логове и вернулся, чтобы рассказать об этом? Я иду. Это не обсуждается. Вы можете ехать сами и пытаться понять её одни. Или мы едем вместе, и у нас есть шанс узнать правду. Между ними пробежало молчаливое напряжение. Лукас сжал кулаки, Робин закусила губу. Они понимали её правоту, но страх за неё и за себя был сильнее. – Ладно, – сдавленно произнёс Лукас. – Но если что... если что-то пойдёт не так, ты уходишь первая. Договорились? – Договорились, – кивнула Элис, не уточняя, что значит «уходишь». Майк, наблюдавший за этой сценой, сделал шаг вперёд, его лицо было напряжённым. – Элис... – Здесь нужен ты, Майк, – мягко, но твёрдо остановила она его. – Уилл, Оди, всё здесь... вы — ядро. Если что-то случится с нами, вам нужно будет действовать. Оставайся. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на бледное лицо Уилла на диване, на сосредоточенную Джойс, на печальные глаза Одиннадцать, стоявшей в стороне с Кали. Он был нужен здесь. И это было невыносимо. Элис, Лукас и Робин выскользнули за дверь. Майк подошёл к окну и смотрел, как они садятся в машину Робин. Он смотрел им в спины, пока машина не скрылась за поворотом, оставив за собой облако пыли. Потом его взгляд вернулся в комнату. К Уиллу. К матери, не отрывавшей от сына взгляда. И наконец — к Одиннадцать. Она стояла посреди комнаты, её руки были опущены вдоль тела. Она смотрела на пустое место у окна, где только что стояла Элис, а потом на дверь, через которую те уехали. В её глазах была не ревность, а глубокая, щемящая грусть и одиночество. Она чувствовала себя выключенной из самой важной миссии, оставленной на дежурство. И видела, как Майк беспокоится о другой девушке, уехавшей на передовую. Майк встретился с ней взглядом, и в его глазах она прочитала извинение и ту же самую беспомощность. Они оба остались. Оба должны были ждать. И оба боялись, что ждать им придётся плохих вестей. А в подвале Мюррей всё ещё яростно крутил ручки своего аппарата, пытаясь докричаться до мира, который, казалось, с каждым часом всё больше отдалялся от них.

***

Элис и Лукас ехали на лифте. Робин внизу, у входа в отделение, разыгрывала спектакль с приступом аппендицита, отвлекая внимание единственного охранника у поста. Игра была опасной, на грани фола, но других вариантов не было. Когда двери лифта с лязгом разъехались на нужном этаже, они выскользнули наружу, прижавшись к стенам. Коридор был пустынным, только дежурный свет и запах антисептика. Номер 412. Они подбежали к двери, Лукас бесшумно провернул ручку, и они просочились внутрь. Палата была погружена в полумрак. На койке лежала Макс, бледная, с закрытыми глазами, её рыжие волосы раскидались по подушке беспомощными прядями. Рядом с ней, спиной к двери, стояла совсем молодая медсестра. В её руках блестел шприц, а на прикроватном столике лежала знакомо оформленная упаковка. Сильное снотворное. Не просто успокоительное. – Выйдите, часы приёма ещё не нача... – медсестра начала оборачиваться, но не закончила. Её глаза, встретившись с глазами Элис, внезапно потеряли фокус. Они стали стеклянными, пустыми, будто кто-то выключил свет внутри. Её рука с шприцем опустилась. – Лукас, лови её! – тихо, но резко скомандовала Элис. Парень, не раздумывая, бросился вперёд. Он мягко подхватил обмякшую медсестру, вынул шприц из её ослабевших пальцев и усадил в кресло у стены. Девушка сидела, уставившись в одну точку, её дыхание было ровным, но глубоким, как у спящего. – Что с ней? – прошептал Лукас, бросая встревоженный взгляд на Элис. – Забудет последние 20 минут. Ничего страшного, – отмахнулась Элис, но в её голосе не было прежней уверенности. Это было... противно. Но необходимо. Она наконец подошла к койке и впервые с близкого расстояния посмотрела на Макс. Девочка дышала поверхностно, её веки дёргались. Элис сосредоточилась, позволив своему внутреннему зрению раскрыться. Она искала красную нить. Следы влияния. Но над Макс висела лишь лёгкая, серая дымка — остаточный туман после глубокого транса, после разрыва связи с Векной. Самих нитей не было. Это был хороший знак. Но дымка была странной — в ней пульсировали едва уловимые, зелёные искорки. Как обратный отсчёт. Тем временем Лукас достал из кармана заветный плеер. Кассета с «Running Up That Hill» была изношена до дыр, лента местами склеена скотчем. Он с почтительным трепетом вставил её, поправил на голове Макс наушники. Его движения были нежными, полными отчаянной надежды. – Давай, Макс, – прошептал он, беря её холодную, безжизненную руку в свои. – Тебе нужно проснуться. Как можно скорее. У нас нет времени. Он нажал кнопку «play». Тихие, первые ноты знакомой мелодии полились из наушников. Элис наблюдала, как лицо Макс слегка меняется. Брови дрогнули. Губы чуть приоткрылись. Музыка, этот якорь в реальность, тянул её обратно. И тут Элис почувствовала это. Не глазами. Нутром. Лёгкое, едва уловимое дрожание в воздухе. Как будто кто-то провёл пальцем по струнам мироздания где-то очень близко. Это не было нитью Векны. Это было что-то другое. Что-то, что откликалось на её собственное, активное использование силы. Или на пробуждение Макс. Или и на то, и на другое. Она резко подняла голову, оглядывая палату. Всё было спокойно. Но тревога в её груди сжалась в ледяной комок. Они разбудили не только Макс. Они позвонили в колокольчик. И кто-то или что-то в этом проклятом городе, возможно, уже начало двигаться на этот звук. Свет в палате начал мерцать. Не просто мигать, а пульсировать странными, аритмичными вспышками, отбрасывая на стены прыгающие, искажённые тени. Гул вентиляции стих, и в наступившей тишине стало слышно только прерывистое дыхание Макс и тихую музыку из наушников. – Что за... – прошептал Лукас, его взгляд метнулся к потолку. – Электропроводка? Или... демогоргоны? В его голосе прозвучал холодный, знакомый ужас. Они оба знали, что нарушение электричества в Хоукинсе редко бывало случайным. Элис почувствовала это раньше, чем увидела. Давление в воздухе изменилось. Стало тяжелее, насыщеннее. И этот тонкий, вибрирующий гул, который она почувствовала минуту назад, теперь усилился, исходя, казалось, из самого здания. – Нет времени разбираться, – резко сказала она, её голос был сдавленным от адреналина. – Хватай Макс и беги. – Но мы договорились! – прошипел Лукас, не отпуская руку Макс, но и не двигаясь с места. Его лицо было искажено конфликтом между долгом перед подругой и данным словом. – Ты уходишь первая! Мы справимся! – Там сейчас всех заживо сожрут, Лукас! – её голос сорвался на полушёпот-полукрик. Она указала на дверь, за которой уже слышались первые далёкие, панические крики и звук бьющегося стекла. – И следующими можем стать мы! Следующими могут стать Макс и Робин! Беги! Я их задержу! Она не стала ждать ответа. Лукас с Макс — это два уязвимых человека, один из которых едва жив. Она — оружие. Логика была проста: прикрыть отход. Более того, её метка 001 и её связь с Векной могли быть приманкой, которая отвлечёт любую угрозу. Она вырвалась из палаты и рванула к лифту. Кнопка «вниз» отозвалась тусклым светом. Двери с лязгом открылись, она ворвалась внутрь и ударила кулаком по кнопке первого этажа. Лифт с скрежетом пополз вниз, а в её ушах стоял шум собственной крови и нарастающей снаружи какофонии. Когда двери разъехались на первом этаже, её глазам предстала картина хаоса. Дежурный пост был разгромлен. Люди в белых халатах бежали, натыкаясь друг на друга. И прямо в центре этого ада она увидела Робин. Её крепко держали двое военных в камуфляже, а третий что-то кричал ей в лицо. Робин отчаянно вырывалась, её лицо было искажено яростью и страхом. Инстинкт крикнул Элис «Назад!». Но было уже поздно. Один из солдат, стоявший спиной к лифту, обернулся на звук открывающихся дверей. Его глаза, профессиональные и безэмоциональные, мгновенно зафиксировали её. Он что-то крикнул, и ещё двое оторвались от толпы и бросились к ней. Элис попыталась развернуться, чтобы скрыться в лестничном пролёте, но сильные руки схватили её сзади за плечи и руки, резко и грубо. – Отпустите! – закричала она, вырываясь, но хватка была стальной. – Вы не понимаете! Если вы не отпустите нас сейчас, вы все погибнете! Они уже здесь! Её крик был полон не притворства, а чистой, животной правды. Она чувствовала, как из подвала, из вентиляции, из самых стен начинает сочиться та самая, знакомая ей леденящая пустота Изнанки. – Она права! – проревела Робин, увидев Элис. – Вы слышите? Отпустите, вы тупые ублюдки! Это не пожарная тревога! Один из военных, старший по виду, с презрительной гримасой отвернулся от Робин. – Молчи, наркоманка. Твои галлюцинации нам неинтересны. – Затем он обратился к солдатам, держащим Элис. Его голос был ледяным, полным служебного рвения: –Первый объект. Девица Брукс. Кодовое имя «Единица». Задержать по приказу при любых обстоятельствах. Незамедлительно конвоировать на точку «Альфа». Остальных — по обстановке. Они знали её. И они пришли именно за ней. Приказ «при любых обстоятельствах» означал, что они были готовы проигнорировать и демогоргонов, и сам Апокалипсис, лишь бы заполучить её. Элис поняла это с леденящей ясностью. Она была не просто свидетелем или участником. Она была целью. Для Доктора Кей. И, как выяснилось, для людей, которые, казалось бы, должны были защищать этот мир. Внезапно она осознала весь ужас своего положения: зажатая между монстром из другого измерения и бездушной военной машиной, для которой она была лишь «объектом». И где-то наверху Лукас пытался унести спасённую, но всё ещё хрупкую Макс через этот ад. Мысль пронеслась в голове Элис с быстротой молнии: Сила. Сжать, отбросить, разорвать эти руки, держащие её. Её воля сконцентрировалась, как сжимающаяся пружина, энергия уже начала струиться к кончикам пальцев, готовясь вырваться наружу в виде невидимого удара. Но они были подготовлены. Не просто солдаты. Те, кого посылали за «объектом 001», знали, с чем имеют дело. Ещё до того, как её сила материализовалась, один из конвоиров, державший её сзади, резко и точно ударил её в основание черепа жёсткой, обтянутой кожей рукояткой пистолета. Удар был не для того, чтобы убить, а чтобы нейтрализовать. Резкий, оглушающий, выбивающий сознание на грань. Удар. Белые звёзды взорвались перед глазами. Звуки — крики Робин, команды военных, нарастающий гул хаоса — слились в оглушительный, отдалённый гул. Её колени подкосились, но руки солдат не дали ей упасть, лишь грубо поддержали, подтянув выше. В ушах зазвенело, мир заплыл, поплыл... И тогда, сквозь пелену боли и полуобморочного состояния, она увидела. Не глазами. Внутренним, искажённым ударом зрением, которое теперь было распахнуто настежь, без её контроля. Красные нити. Их было много. Они не просто висели в воздухе. Они кишели, как черви, как спутанные провода под напряжением. Они тянулись откуда-то сверху, с этажей, из подвала, и впивались в людей. В медсестру, застывшую в ужасе у стены. В санитара, пытающегося удержать дверь. В офицера, отдающего приказы по рации — от него тянулась не одна, а целый пучок толстых, пульсирующих нитей, уходящих куда-то вглубь здания, туда, откуда шёл тот самый вибрирующий гул. Но самое страшное — нити тянулись и к военным. Их нити были тоньше, но жёстче, как стальные тросики, и исходили не извне, а будто... из их собственных раций, из наушников. И в центре этого паутинного клубка, тусклым, почти угасшим огоньком, она увидела тонкую, порванную, но всё ещё висящую нить, ведущую откуда-то сверху — с её этажа. От Макс. Остаточное эхо. Последний след. Мир качнулся. Её подтащили, заставили идти. Боль в затылке была огненной. Но боль была ничто по сравнению с леденящим откровением этого видения. Векна не просто атаковал. Он уже здесь. И он был не один. И он действовал через чудовищ. Она попыталась открыть рот, чтобы крикнуть Робин, чтобы предупредить, но из горла вырвался лишь хрип. Её волокли к чёрному, незаметному служебному выходу, в то время как главный вход сотрясали новые взрывы и уже совсем близкие, скрежещущие звуки, которые не могли принадлежать ничему человеческому. Она видела, как Робин, всё ещё держащуюся двумя другими солдатами, с ужасом смотрела на неё, пытаясь вырваться. Их глаза встретились. В глазах Робин была ярость, страх, но и понимание: всё пошло не просто не так. Всё пошло так, как и должно было пойти по чьему-то чудовищному сценарию. А Элис, с окровавленным затылком и распахнутым внутренним взором, видела паутину, в которую они все попали. И понимала, что её поимка — не случайность. Это был ход. И следующий ход делал уже не она. Хаос нарастал, как приливная волна. Звуки битого стекла, крики и тот самый, непередаваемый скрежет уже доносились не только сверху, но и с лестничных пролётов. Воздух в вестибюле стал ледяным и пах озоном, пылью и... медью. Запахом крови. Военные, конвоировавшие Элис и Робин, двигались с жестокой, вымученной эффективностью, отталкивая мечущихся в панике гражданских. Их старший, тот самый с пучком красных нитей, ведущих в рацию, вдруг резко шагнул в сторону и перехватил молодую медсестру, которая, рыдая, пыталась протащить носилки с раненым санитаром. – Ты! – его голос прорубил шум, как топор. – Срочно! Успокоительное. Кетамин. В конской дозе. Ей. – Он ткнул пальцем в сторону полубессознательной Элис, которую солдаты едва удерживали на ногах. Медсестра, её лицо было залито слезами и потом, уставилась на него с немым ужасом. – Но... но нужно эвакуироваться! Вы слышите?! На втором этаже... там творится кровавая бойня! Это не люди! Это... – её голос сорвался в истерический визг. Военный не стал её слушать. Он наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели каким-то странным, нечеловеческим нетерпением. – Приказ. Выполняй. Или я оставлю тебя здесь с ними. Его взгляд скользнул в сторону лестницы, откуда донёсся особенно душераздирающий крик, мгновенно оборвавшийся влажным хлюпающим звуком. Медсестра затряслась, её профессиональный долг и инстинкт самосохранения сошлись в смертельной схватке. Страх победил. Кивая и захлёбываясь рыданиями, она бросилась к разбитому дежурному посту, где среди осколков стекла и разбросанных бумаг валялась алюминиевая укладка с экстренными медикаментами. Дрожащими руками она набрала в шприц прозрачную жидкость. Доза была чудовищной, рассчитанной на то, чтобы усыпить слона, а не хрупкую девушку. Она подбежала к Элис. Солдаты грубо оттянули рукав её куртки, обнажив бледную кожу. Медсестра, избегая взгляда Элис, которая смотрела на неё сквозь пелену боли и начинающегося забытья, вонзила иглу. Первая, жгучая волна лекарства ворвалась в вену. Элис почувствовала, как холод растекается по руке, поднимается к плечу, стирая боль в затылке, но на её место приходит страшная, ватная тяжесть. Мир начал плыть ещё сильнее. Красные нити в её видении заколебались, стали менее отчётливыми. И в этот самый момент, когда половина шприца была уже введена, стена рядом с лестничной клеткой взорвалась. Не от взрывчатки. От удара. Гигантской, покрытой слизью массы, которая вломилась внутрь, обрушив штукатурку, арматуру и проводку. И в образовавшийся пролом, с низким, победным рёвом, ввалились демогоргоны. Не один. Трое. Их лепестковые пасти широко раскрыты, когтистые лапы цеплялись за пол, оставляя борозды в полу. Они были здесь. В самом сердце больницы. Время словно замерло на долю секунды. Медсестра застыла со шприцем в руке, её глаза стали огромными от чистого, животного ужаса. Военные, конвоировавшие Элис и Робин, инстинктивно отпрянули, забыв на миг о пленницах, их руки потянулись к оружию. Но это промедление стоило дорого. Демогоргоны, словно почуяв главную цель — сгусток страха, паники и... особой энергии, — разом повернули свои безликие «головы» в их сторону. Ад материализовался в вестибюле Хоукинской мемориальной больницы. С появлением демогоргонов хаос переродился в чистую, немыслимую бойню. Военные, натренированные и вооружённые, попытались организовать оборону. Раздались первые выстрелы — резкие, оглушительные хлопки, которые эхом раскатились по холлу. Пули ударяли в слизистые тела тварей, вырывая клочья плоти, заставляя их взвизгивать от ярости, но не останавливая. Демогоргоны были слишком быстры, слишком яростны, и пули, казалось, лишь распаляли их. Пока медсестра быстро вынимала шприц из вены блондинки,так и не введя ей препарат до конца,один из солдат, пригнувшись за разбитой стойкой ресепшена, выпустил длинную очередь. Демогоргон, словно тень, метнулся в сторону, его коготь размером с мачете рассек воздух и с лёгкостью разрезал и стойку, и человека за ней. Крик обернулся клокотанием. Кровь брызнула на потолок веером. Это было началом конца. Демогоргоны рвали, резали, поглощали. Они не просто убивали — они уничтожали, превращая людей в кровавое месиво за секунды. Крики медсестёр, врачей, раненых слились в один непрерывный, душераздирающий фон. Робин, воспользовавшись секундной неразберихой, когда один из солдат, державших её, бросился в атаку, рванула на свободу. За ней, цепляясь за её куртку, побежала та самая, молодая рыжая медсестра, что только что вводила Элис укол. Они исчезли в темноте служебного коридора, оставив за спиной кошмар. Элис, оглушённая ударом и отравленная первой дозой успокоительного, просто рухнула на холодный линолеум, когда солдаты, державшие её, бросились к оружию. Она лежала, уткнувшись щекой в липкую от чего-то тёплого поверхность, и смотрела в потолок с мерцающими, полупогасшими лампами. Её сознание плавало, но уши улавливали всё с пугающей, гиперреалистичной чёткостью. Звуки. Приглушённые хруст костей. Влажное чавканье и рвущаяся плоть. Бешеный лай автоматных очередей, сменяющийся короткими, отчаянными одиночными выстрелами, а потом — только этот ужасный, мокрый звук поедания. Крики. Сначала громкие, полные ужаса, потом хриплые, прерывистые, и наконец — тишина. Только рычание и чавканье. Один из военных, помоложе, с обожжённым от выстрелов лицом, вдруг наклонился над ней. В его глазах не было уже той служебной жестокости — только животный страх и какая-то искра долга. Он схватил её под мышки и, пригнувшись, потащил через залитый кровью пол, заваливаясь за последнюю, ещё целую колонну в самом дальнем углу вестибюля. Он бросил её там, как тюк, и сам прижался к стене, безостановочно стреляя в мелькающие в полумраке тени. Его выстрелы были последними живыми звуками в этой комнате смерти. Элис, сидя в углу, прислонившись к холодной бетонной стене, смотрела. Её взгляд был стеклянным, отрешённым. Она видела, как демогоргон, похожий на гигантского паука, наваливается на раненого солдата, впивается когтями в бронежилет и буквально разрывает его пополам. Видела, как пол, уже скользкий, заливается новой, тёмной волной крови. Видела оторванную руку в наручнике, всё ещё сжимающую пистолет. Запах — медный, сладковатый, невыносимый — заполнял всё пространство. Когда в живых в этом углу остался только он — тот самый солдат, что её оттащил, — и три сытых, но всё ещё злобно рычащих демогоргона, начинающих обнюхивать воздух в поисках последней добычи, в Элис что-то щёлкнуло. Тяжесть в конечностях от лекарства боролась с холодной волной адреналина. Тошнота подкатила к горлу, горьким комом. Она зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох, наполненный запахом смерти. А потом открыла глаза. И медленно, мучительно, словно против силы гравитации, поднялась. Её ноги дрожали, подкашивались, но она уперлась ладонями в шершавую стену и выпрямилась. Солдат, услышав движение за спиной, на мгновение обернулся, его лицо было искажено паникой. – Сиди тихо! – прошипел он. Но Элис уже сделала шаг вперёд. Шатаясь, она подошла к нему сбоку. В его глазах она увидела тот же ужас, что был у медсестры, но и искру ярости — ярости загнанного в угол зверя. Она не сказала ни слова. Просто резко, изо всех своих оставшихся сил, толкнула его плечом в сторону, в более глубокую нишу за колонной. Он ахнул от неожиданности и грузно шлёпнулся на пол. И теперь она стояла на его месте. Лицом к трём демогоргонам, которые замерли, почуяв новую, странную энергию — не чистый страх, а смесь химического тумана, ярости и той самой, знакомой им пустоты, что была и в их хозяине. Они сгрудились, низко пригнувшись, их лепестки раскрылись, обнажая ряды игловидных зубов. Элис стояла, едва держась на ногах, кровь стучала в висках, смешиваясь с гулом остатков успокоительного. Но её взгляд был теперь ясен. Она смотрела не на монстров. Она смотрела на красные нити, что бились, как пульсирующие артерии, соединяя их с разломом в стене. Она была приманкой. Она была целью. И теперь она была щитом. Хрупким, отравленным, но последним. И она намеревалась использовать это. Воздух сгустился, наполненный запахом крови, пороха и озона. Три демогоргона, низко пригнувшись, готовились к последнему броску. Их тела напряглись, когти впились в кровавый линолеум. Элис стояла перед ними, её фигура казалась хрупкой и неустойчивой на шатающихся ногах. Химический туман в голове боролся с ледяным пламенем ярости и отчаяния. Она не думала о тактике, о сохранении сил. Думала только о красных нитях, о пульсирующей связи, которая вела от них в сердце тьмы. О том, что они — лишь щупальца. И щупальца можно отрезать. Она медленно подняла одну руку. Движение было тяжёлым, будто она поднимала гирю. Пальцы выпрямились, затем сжались в тугой, белый от напряжения кулак. Первый демогоргон, тот, что был ближе всех, просто... разорвался. Не от удара, а изнутри. Будто невидимая рука схватила его за внутренности и резко дёрнула во все стороны. Раздался глухой, влажный хлопок, и тварь разлетелась на клочья слизистой плоти и тёмных внутренностей, забрызгав стены. Второй, отпрянув, взвизгнул, но не успел сделать и шага. Элис, даже не поворачивая головы, просто сильнее сжала кулак. Телекинетическое давление, невидимое и сокрушительное, обрушилось на него, сплющивая, как банку из-под газировки. Хруст ломающихся хитиновых пластин и костей прозвучал отвратительно громко. Третий, самый осторожный, уже начал пятиться к разлому. Но его красная нить была самой яркой. Элис почувствовала её, как провод под напряжением. Она мысленно ухватилась за неё и дёрнула. Демогоргона отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, и ударило о стену с такой силой, что кирпичная кладка треснула. Он рухнул на пол, обездвиженный, его тело неестественно выгнуто. Тишина. Гулкая, оглушающая, пахнущая смертью. Элис опустила руку. Из её носа хлынула струйка тёплой крови, смешиваясь с уже засохшей на щеке. Она безразлично вытерла её тыльной стороной ладони, оставив ещё один красный мазок. Мир вокруг поплыл, потемнел по краям. Не сейчас. Только не сейчас. Она развернулась к военному. Он сидел, прижавшись спиной к колонне, его лицо было пепельно-серым, глаза — огромными, полными такого первобытного ужаса, что, казалось, он поседел за эти три минуты. Он смотрел на неё не как на спасение, а как на новое, ещё более непостижимое чудовище. Элис сделала шаг к нему, и её нога подкосилась. Он инстинктивно вскочил и схватил её за плечи, удерживая на ногах. Его пальцы впились в её куртку. – Эй... эй, держись! Не отключайся, слышишь? Не сейчас! – его голос был хриплым, срывающимся. Он тряс её за плечи, пытаясь вернуть в реальность. – Дыши! Глубоко! Ты... ты только что... Боже... Но Элис уже не слушала его. Её внутренний взгляд, обострённый болью, страхом и остатками силы, пронзил пол. Она увидела их. Четыре красные нити. Яркие, пульсирующие, как живые вены. Они шли не от демогоргонов. Они тянулись из самой толщи бетона, из подвала. И бились в едином, зловещем ритме. – Что... – она выдохнула, её голос был хриплым, как наждачная бумага. – Что находится в подвале больницы? Военный, всё ещё держа её, с трудом перевёл дух. – В подвале? Там... там конференц-зал, архив, котельная... Почему? – Веди меня туда, – приказала она, почти не осознавая, что говорит. Её воля теперь была сосредоточена на этих нитях. Они звали. Или предупреждали. Он колебался, бросая взгляд на вход в служебную лестницу, ведущую наверх, к свободе. Потом посмотрел на её лицо, на кровь под носом, на пустые, но горящие решимостью глаза. И медленно кивнул. Страх перед тем, что было снаружи, и страх перед этой девушкой смешались, и второе оказалось сильнее. Они двинулись, он почти нёс её, спускаясь по тёмной, залитой чем-то липким лестнице в подвал. Воздух здесь был холодным, спёртым, пахло сыростью и...медью. Сильнее, чем наверху. Дверь в конференц-зал была приоткрыта. Из щели лился тусклый, аварийный свет. Он толкнул дверь плечом, втаскивая Элис внутрь. Зал был огромным и пострадавшим. Перевёрнутые столы и стулья, разбросанные бумаги. И в самой глубине, за баррикадой из тяжёлых дубовых столов... Лукас. Он сидел на полу, прислонившись к стене, его лицо было белым от боли. Он крепко обнимал Макс, которая, казалось, спала или снова впала в забытьё. На его ноге, выше колена, зияла рваная, глубокая рана от когтя, тёмная кровь пропитала джинсы и капала на пол. Рядом с ним, прижав к ране окровавленный комок из собственной кофты, сидела Робин. Её лицо было грязным, в царапинах, но сосредоточенным. А чуть поодаль, дрожа всем телом, прижавшись к стене, стояла та самая рыжая медсестра, что убежала с Робин. Она смотрела на входящих широкими, полными ужаса глазами. Лукас поднял голову. Увидев Элис, почти обмякшую на руках у солдата, его глаза наполнились облегчением и новой тревогой. – Элис! Чёрт... Ты жива... Элис, оттолкнувшись от военного, сделала несколько шатких шагов вперёд. Её взгляд скользнул по ране Лукаса, по бледному лицу Макс, по Робин. Потом поднялся выше, к потолку, но её внутреннее зрение было приковано к полу. Четыре красные нити. Они сходились здесь, в этой точке, прямо под ногами Лукаса и Макс. Они пульсировали, становясь всё ярче. Она поняла. Это не просто логово. Это ловушка. И они все попали в неё. Воздух в подвальном зале стал тягучим, как смола. Элис тяжело дышала, каждое дыхание обжигало лёгкие. Её тело было разбитой скорлупой, в которую залили кислоту — боль, лекарство, истощение. Но её глаза, остекленевшие от усталости, были прикованы к пульсирующим, вздувшимся красным нитям на полу. Они бились, как сердца, готовые лопнуть. И тогда послышались шаги. Тяжёлые, мерные, неумолимые. Не скрип, не шорох — а именно шаги, которые отдавались в самых костях здания, в её собственной груди. Они раздались прямо за её спиной, у входа. Она медленно, с трудом поворачивая шею, обернулась. Векна. Он стоял в проёме разрушенной двери, заполняя его собой. Не Генри в костюме, не тень в коридоре воспоминаний. Сама сущность. Искажённое, почерневшее тело, кожа, стянутая в болезненные шрамы, и глаза — две бездонные чёрные дыры, в которых плясали искры чистого, холодного безумия. Он смотрел прямо на неё. И четыре красные нити на полу резко дернулись и потянулись к нему, вплетаясь в его форму. Сердце Элис упало в ледяную пропасть. Страх, острый и животный, сдавил горло. Беспомощность затопила её, как волна. Она была на грани, без сил, почти без сознания. А он был здесь. Во всей своей мощи. Но её ноги, шатаясь, сделали шаг вперёд. Потом ещё один. Она встала между ним и своими друзьями — раненым Лукасом, беззащитной Макс, испуганными Робин и медсестрой, и даже тем перепуганным солдатом, что привёл её сюда. Её спина была прямее, чем позволяло тело. Она не могла защитить их силой. Но она могла встать на пути. – Ну что, сестрёнка, – его голос был скрежетом по стеклу, полным ядовитой нежности. – Игра в героев тебе надоела? Смотри, до чего ты довела своих новых друзей. Все в крови, в страхе. И всё из-за тебя. – Уйди, – прохрипела она, и в её голосе не было ни капли силы, только хриплое упрямство. – Уйти? Но мы только начали. Ты злишься. Боишься. Чувствуешь себя такой... беспомощной. Потому что знаешь правду. Без меня ты — ничто. Просто сломанная кукла, которую кто-то перекрасил и дал новое имя. Ты даже своего настоящего лица показать не можешь. Боишься, что они отвернутся? Он сделал лёгкий, почти небрежный жест рукой. И Макс, лежащая в объятиях Лукаса, резко, с тихим всхлипом, взлетела в воздух. Её тело зависло под потолком, беспомощное, как у марионетки. Лукас вскрикнул, попытался вскочить, но раненная нога подкосилась. – Отпусти её! – крикнула Элис, и в её голосе прозвучала отчаянная мольба. – Видишь? – продолжил Векна, не обращая внимания на её крик. Он поднял руку, и тело Макс дёрнулось, её голова запрокинулась. – Беспомощна. Даже сейчас, когда я держу твою подружку на волоске, ты не можешь ничего сделать. Только стоять и смотреть. Как всегда. Когда родители запирали тебя в комнате за «странности». Когда Валайтес вводил тебе свою отраву. Когда я, твой милый братец Генри оставлял тебя одну в темноте. Ты всегда просто стоишь и смотришь. Его слова били точнее любого удара. Они выворачивали наизнанку каждую её старую рану, каждую детскую травму. Химический туман в её голове начал рассеиваться, не от силы, а от этого жгучего, унизительного чувства правды. Он был прав. Она всегда была жертвой. Всегда была беспомощной. – Сдавайся, Илэс, – его голос стал тише, убедительнее. – Пока не поздно. Вернись. Мы исправим всё, что они сломали. Уберём боль. Уберём страх. Сотрём всех, кто причинил тебе зло. Ты будешь сильной. По-настоящему. Не так, как сейчас — дрожащей, истекающей кровью пародией на силу. А как богиня. Как та, кем ты должна была быть. Он сжал пальцы в воздухе. Тело Макс содрогнулось, из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Её лицо начало синеть. И в этот миг что-то в Элис сломалось. Не сдалось. А наоборот — выпрямилось, закалилось в горниле этой боли, страха и унижения. Туман исчез полностью. На его место пришла ярость. Не слепая, не истеричная. Холодная, сконцентрированная, всепоглощающая ярость. Ярость не на него, а на саму себя — за каждую секунду беспомощности, за каждый момент, когда она позволяла другим решать её судьбу. Ярость, которая превратилась в топливо. – Я сказала... ОТПУСТИ ЕЁ! – её крик был уже не хриплым, а пронзительным, металлическим. Она сжала кулаки. И впервые за долгое время почувствовала свою силу не как нечто чужое, опасное, а как продолжение самой себя. Как гнев, материализованный в реальности. Она почувствовала, как она кипит на кончиках пальцев, как сгущается в воздухе вокруг неё, отвечая на её волю. Векна ухмыльнулся, видя её тщетную ярость. – И что ты сделаешь? Убьёшь её, пытаясь достать меня? Ты... Он не договорил. Элис не стала целиться в него. Её взгляд был прикован к невидимой, но ощутимой хватке, что сжимала горло Макс. И она вскинула руку. Резко, с силой, которую черпала не из запасов, а из самой глубины своего существа, из этой новорождённой, чистой ярости. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Невидимая хватка разорвалась. Макс с тихим стоном рухнула вниз. Лукас и Робин бросились вперёд, чтобы поймать её. А Векну отшвырнуло назад, как от удара невидимого тарана. Он влетел в стену, проломив её, затем во вторую, оставив за собой груду кирпича и пыли. Зал содрогнулся. Элис стояла на месте, её рука всё ещё была поднята. Она тяжело, прерывисто дышала, из носа снова текла кровь, на этот раз алая, яркая. Каждая клетка её тела кричала от боли и истощения. Пыль и обломки кирпича зашевелились. Из пролома в стене, будто из самой тени, поднялся Векна. Его форма, слегка деформированная ударом, тут же выпрямилась, стянулась, шрамы заискрились тёмным светом. Он даже не пошатнулся. Её удар был силён, но не смертелен. Не для него. Он вошёл в зал, и воздух снова стал ледяным и тяжёлым. – Мило, – проскрежетал он, и в его голосе не было ни злобы, ни удивления. Было лишь холодное, интеллектуальное любопытство, как у учёного, наблюдающего неожиданную, но предсказуемую реакцию подопытного. – Первый настоящий укус. Гордись. Он протянул руку. Не резко, а почти лениво. Но пространство перед ним согнулось. Волна невидимой, сокрушительной силы, в тысячу раз более мощной и сконцентрированной, чем у Элис, помчалась к ней. Это было не просто давление — это было желание стереть. Стереть её волю, её сопротивление, саму её суть. Элис не отступила. Она вскинула обе руки, скрестив их перед собой. Её собственная сила рванулась навстречу, выстроив шаткий, дрожащий щит. Две невидимые волны столкнулись прямо в центре зала. ТИШИНА. На долю секунды не было звука. Только вибрация, сотрясающая пол, стены, самые молекулы воздуха. Потом — оглушительный хлопок, как от разрывающейся плотины. Осколки стульев и обломки столов разлетелись в стороны. Лукас, Робин и другие зажмурились, прикрываясь от летящих обломков. Элис почувствовала, как её щит трещит. Её колени подкосились, но она удержалась, вгрызаясь силой мысли в наступающую волну, пытаясь её расколоть, развернуть. Это был не бой, а давление. Непреклонное, всесокрушающее давление океана на хрупкую дамбу. Векна сделал шаг вперёд. Его рука оставалась вытянутой. Волна усилилась. Щит Элис прогнулся с оглушительным скрипом. Она почувствовала, как что-то тёплое и солёное хлынуло у неё из ушей. Голова раскалывалась. Силы таяли с каждой секундой. Она видела, как пространство вокруг неё начинает темнеть, сужаться. Он медленно, методично давил её, загоняя в угол не только физически, но и ментально. – Интересно, – проскрипел он, и его голос был спокоен, как перед бурей. – Так вот какой у тебя потолок. Когда тебя достаточно сильно прижмут к стене. Она не отвечала. Она только держалась, зубы стиснуты до боли, каждая мышца напряжена до предела. Её сознание начало плыть. Белые точки замелькали перед глазами. Вот-вот... вот-вот она рухнет. И всё кончится. И вдруг Векна остановился. Его рука опустилась. Давление, грозившее раздавить Элис, исчезло так внезапно, что она чуть не упала вперёд. Он замер, его чёрные глаза, всегда полные уверенности, на миг потеряли фокус. Он смотрел куда-то в пустоту, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, чему-то внутри. Элис, едва держась на ногах, тоже почувствовала это. Не звук. Не вибрацию. Сдвиг. Крошечный, но фундаментальный сдвиг в самой ткани реальности вокруг них. Как будто одну из множества натянутых струн, на которых держится его мир, кто-то дёрнул и... отпустил. И понимание, мгновенное и ясное, ударило её, как глоток ледяного воздуха. – Холли, – выдохнула она, её голос был хриплым, едва слышным. – Она... сбегает. Из твоего логова. Векна медленно повернул к ней голову. На его искажённом лице не было ярости. Было что-то иное — холодное, расчётливое раздражение, смешанное с... уважением? Нет, не уважением. С признанием достойного противника, который сумел нанести удар не в лоб, а в тыл. – Интересно, – прошипел он. – Маленькая мышка прогрызла дыру в клетке. Но клеток у меня много, сестрёнка. А мышка всего одна. Он посмотрел на неё, на её измождённое, окровавленное лицо, на трясущиеся от напряжения руки. – До скорой встречи, Илэс. Надеюсь, к тому времени ты наконец примешь свою суть. А пока... у меня есть беглянка, которую нужно вернуть в коллекцию. Он развернулся и, не делая никаких жестов, просто раздвинул пространство перед собой. Воздух завихрился, заискрился, и в стене зала открылся разлом — пульсирующая, алая дыра в Изнанку. Оттуда потянуло запахом гнили и статики. Он шагнул в неё, и его фигура растворилась в клубках тьмы. Разлом сжался и исчез с тихим, похожим на вздох звуком. Давление окончательно спало. Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Элис простояла ещё несколько секунд, глядя на то место, где он был. Потом её взгляд помутнел. Ноги окончательно превратились в вату. Мир накренился, поплыл. Она не успела даже вздохнуть. Её сознание, державшееся только на адреналине и ярости, наконец сдалось. Она беззвучно рухнула на залитый кровью и пылью пол, погрузившись в беспросветную, мёртвую темноту. Последнее, что она услышала, был отчаянный крик Лукаса и быстрые шаги, бросившиеся к ней.