Частота забвения

Я... я так устала. Не от боли. Хотя и от неё тоже. От... от постоянного ужаса. Он не снаружи. Он внутри. Я смотрю на свои руки и не знаю, чьи они. Они могут обнять. Или... разорвать. Я боюсь засыпать, потому что во сне я снова там. В его доме. Или в комнате с нарисованным окном. Или на столе у Валайтеса, а он смотрит на меня, как на интересный образец, и я не могу пошевелиться. Я боюсь просыпаться, потому что не знаю, кто проснётся. Элис? Илэс? Номер 001? Иногда я чувствую эту силу... она тёплая, как часть меня. А иногда — ледяная и чужая, как его дыхание в затылке. Я боюсь одной мысли, что могу кого-то... случайно... Я видела, во что превратились те демогоргоны. Во что превратились те солдаты. И я знаю, что во мне живёт что-то, что может сделать то же самое. Я видела столько тьмы. В глазах Генри, когда он перестал быть Генри. В стерильных коридорах лаборатории. В этой... красной пустоте. Иногда мне кажется, что я вся пропиталась ею. Что я сама стала просто ещё одним тёмным уголком этого проклятого мира. И тогда мне хочется просто... перестать. Перестать бороться. Перестать чувствовать. Сдаться. Пусть он заберёт. Пусть Валайтес закончит свои эксперименты. Было бы проще. Было бы тихо. Но потом... потом я вижу вас. Я вижу, как Майк рисует планы на доске, и в его глазах — не страх перед монстрами, а надежда на завтрашний день, на новый поход в кино, на дурацкую вечеринку у бассейна, которой никогда не было. Я вижу, как Лукас не выпускает из рук эту истёртую кассету, потому что для него это не просто плёнка, а спасательный круг для той, кого он любит. Я слышу, как Робин шутит, даже когда у неё трясутся руки, потому что шутка — это её щит, её способ сказать миру, что он её не сломит. Я вижу, как Оди... сжимает кулаки, готовая сражаться за каждого из нас, потому что она знает, каково это — быть одной, и больше никогда этого не допустит. Вы мечтаете. О простых вещах. Об окончании школы. О первой поездке куда-то далеко. О том, чтобы все были вместе и смеялись. Вы держитесь за эти мечты, как за якоря. Вы строите планы на жизнь, которой, кажется, никогда не будет, потому что мир вокруг рушится. И эта ваша... ваша упрямая, наивная, прекрасная вера в «потом»... она меня и держит. Если бы не вы... если бы не ваши глупые споры о «Звёздных войнах», не ваши попытки нарядить ёлку посреди мая, не ваши обещания «в следующий раз мы просто сходим за мороженым»... я бы давно сдалась. Я бы посмотрела в эту тьму внутри и сказала: «Ладно. Забирай. Здесь не за что бороться». Но я борюсь. Потому что я хочу... я тоже хочу этого «потом». Я хочу знать, каково это — проснуться и не бояться собственных мыслей. Я хочу посмотреть фильм и испугаться только того, что на экране, а не того, что шевелится в углу комнаты. Я хочу обнять кого-то и не думать, не навредила ли я ему случайно. Я хочу... я хочу любить. Просто, по-глупому, без всякой силы и меток. И быть любимой. Не как сестра монстра. Не как ценный объект. Не как оружие. А как... просто Элис. Девушка, которая любит молочный шоколад и боится грозы. Я боюсь, что никогда этого не будет. Что тьма внутри меня съест всё это, ещё до того, как я успею попробовать. Но пока вы здесь... пока вы верите в своё «потом»... я буду пытаться верить в своё. Даже если каждый день — это битва. Даже если я боюсь самой себя больше, чем его. Знаете, что самое страшное? Это не мысль о том, что он придёт и заберёт меня. Не видение демогоргонов за окном. Самое страшное — это тихий голос где-то глубоко внутри, который шепчет: «А что, если он прав?» Что если все эти воспоминания о саде, о Генри, о клятве... что если это и есть настоящая я? А всё остальное — Элис, друзья, Хоукинс — просто красивая, хрупкая обёртка, которую когда-нибудь сорвёт. И останется только Илэс. С её болью. С её гневом. С её... силой. И тогда всё, что я люблю, всё, что я пытаюсь защитить, станет для меня просто шумом. Помехой. Или мишенью. Я чувствую, как эта мысль точит меня изнутри, как ржавчина. Каждый раз, когда я использую силу, каждый раз, когда злюсь или боюсь, я слышу этот скрежет. Я смотрю на вас и думаю: «Я умру за них». А потом этот голос: «А может, ты убьёшь для них? Станешь тем, от кого их нужно будет защищать». Я видела, во что превратился Генри. Он не родился монстром. Его сломали. По кусочку. Болью, одиночеством, предательством. А потом он и сам начал ломать. И я... я из той же глины. У меня те же шрамы, та же тьма в крови. Тот же самый страх, который может в один миг перерасти в ярость, способную стереть с лица земли всё. И я боюсь не того дня, когда он победит. Я боюсь того дня, когда я устану побеждать. Когда битва внутри станет такой изматывающей, что проще будет... перестать сопротивляться. Проще будет опустить руки, отдаться этому гулу в голове, этой пустоте, которая манит, как тихая гавань после вечного шторма. Просто сказать: «Всё. Хватит. Я — Илэс. И мир может гореть». Я боюсь, что когда-нибудь я проснусь и не захочу бороться за этот «обычный день». Потому что обычное — это скучно, это сложно, это больно по-другому. А тьма... она обещает покой. Обещает конец борьбе. Обещает силу, перед которой никто не посмеет тебя предать или запереть. И в какой-то из этих бесконечных, чёрных ночей это обещание может показаться слаще, чем все ваши улыбки вместе взятые. Вот что меня пугает до слёз. Не то, что меня убьют. А то, что я сама себя убью. Убью Элис. Позволив Илэс выйти на свободу. И когда это случится... вы должны будете остановить меня. Не жалейте. Не пытайтесь достучаться. Потому что той, которая будет смотреть на вас его глазами, уже не будет во мне ничего нашего, ничего общего. Будет только чудовище, носящее моё лицо и помнящее, как сильно вы меня любили. А это знание в его руках станет самым страшным оружием против вас же. Поэтому... я прошу. Если увидите, что свет в моих глазах сменился на тот, холодный, пустой блеск... если моя сила станет не щитом, а кнутом... бегите. И найдите способ остановить меня. Любой ценой. Потому что я скорее умру, чем причиню вам боль. И если смерть — единственный способ защитить вас от того, во что я могу превратиться... то это будет хорошая смерть. Лучшая, чем вся моя жизнь, полная страха перед самой собой. А пока... пока я ещё здесь... пока я ещё чувствую, как сжимается сердце от вашего смеха и разрывается от вашей боли... держите меня крепче. Любите меня сильнее. Напоминайте мне каждый день, каждую секунду, за что стоит бороться. Потому что ваша любовь — это единственная нить, которая связывает меня с этим берегом. И я молюсь, чтобы она никогда не порвалась. Но я знаю... я знаю, что нити имеют свойство рваться. И я ужасно боюсь того дня, когда это случится.

***

Сознание вернулось к Элис не резко, а плавно, как прилив, накатывающий на берег. Сначала — только ощущение тяжести в веках, потом — смутное осознание, что она лежит. Боль? Она попыталась прислушаться к телу. Ничего. Ни острой вспышки, ни ноющей тяжести. Или её просто не было, или она её не чувствовала — после всего пережитого разница казалась несущественной. Она медленно открыла глаза. Над ней был незнакомый деревянный потолок. Не белая штукатурка её комнаты у Уиллеров, не ржавые балки Вопля. Другой. Простой, потрескавшийся от времени, но... безопасный. Она несколько раз моргнула, возвращая чёткость зрению, и чувство облегчения, тёплое и слабое, растеклось по груди. Слава всем богам, это не его дом. Не его сад. Осторожно, опираясь на локти, она поднялась и оглядела комнату. Скромная, почти аскетичная. Кровать в углу, напротив — деревянный шкаф с потертой фурнитурой, на полу — выцветший коврик. За окном — густая зелень деревьев, а не серое небо Хоукинса. – О, Элис, ты уже очнулась. Голос заставил её вздрогнуть. В проёме двери стоял Майк с неловкой, но искренней улыбкой. В одной руке у него был стакан воды, в другой — таблетка. – Ага... – выдохнула она, поджимая губы, и продолжила изучать обстановку, пока он заходил внутрь. – Мы дома у Хоппера, – объяснил он, присаживаясь на край кровати так, чтобы пружины не скрипели. – Пока Оди и остальные пытались помочь Уиллу окончательно прийти в себя, я, типа, следил за тобой. – Он поставил стакан и таблетку на тумбочку. – Викки сказала, тебе стоит пить обезболивающие ближайшие два дня, если хочешь восстановиться максимально быстро. – Следишь? – нахмурилась Элис, её мозг, ещё вялый, цеплялся за детали. – Кто такая Викки? – А, это подруга Робин. Ну, та самая рыжая медсестра. Она была тогда с вами в больнице. Больнице. Слово прозвучало как спусковой крючок. Элис отвела взгляд, вглядываясь в узоры на деревянной стене, отчаянно пытаясь выудить из пустоты памяти что-то. Всплывали лишь обрывки, лишённые связи: ослепительная вспышка боли в затылке, тёплая кровь на губах, чёрные глаза Векны, заполняющие всё пространство, и затем — густой, беспробудный мрак. Больше ничего. Провал. Она недовольно простонала, чувствуя, как паника, холодная и липкая, начинает подступать к горлу. Она откинулась назад на подушку и закрыла лицо руками, как будто могла спрятаться от собственной амнезии. – Эй, ты чего? – голос Майка стал мягче, обеспокоеннее. Он передвинулся ближе, положив тёплую, твёрдую руку ей на плечо. – Викки сказала, ты неплохо так получила. Так что то, что ты очнулась спустя день после... – День?! – Элис резко убрала руки от лица, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Целый день? Пропущенный, вычеркнутый, в то время как мир, возможно, рушился? – Да, так. Давай спокойно, – поспешил успокоить её Майк, увидев, как её дыхание участилось. – За сутки почти ничего особенного не произошло. Мы просто воссоединились со всеми, а Макс... Макс пришла в себя. Последняя новость ударила по Элис не болью, а волной такого всепоглощающего облегчения, что у неё перехватило дыхание. Словно гиря, которую она неосознанно тащила всё это время, разом свалилась с плеч. – Очнулась? – переспросила она шёпотом, словно не веря, что счастье может быть таким простым и таким огромным. – Слава богу... Она даже не заметила, как её дыхание, только что прерывистое от тревоги, стало частым и глубоким уже по другой причине. И как на глазах, несмотря на все её усилия, навернулась густая, горячая пелена слёз. Они накатили не рыданиями, а тихим, непреодолимым потоком. Слёзы за то, что Макс жива. За то, что они все, пока что, целы. За этот странный, чужой, но безопасный потолок над головой. И за руку Майка на её плече, которая не отпускала, напоминая, что она не одна в этом новом, хрупком «после». Она не стала их смахивать, просто закрыла глаза, позволяя им течь, чувствуя, как вместе с ними из неё вытекает часть того ледяного ужаса, что копился, казалось, целую вечность. Слёзы текли тихо, почти беззвучно, просто увлажняя её кожу и ткань подушки. Майк не говорил ничего, не пытался утешить словами. Он просто сидел рядом, его рука по-прежнему лежала на её плече — тяжёлая, тёплая, живая точка опоры в мире, который только что перестал вращаться с бешеной скоростью. Элис позволила себе эту слабость. Ненадолго. Потом она глубоко вздохнула, сглатывая ком в горле, и открыла глаза. – Ладно, – прошептала она, голос был хриплым от слёз и неиспользования. – Ладно. День. Макс жива. Мы у Хоппера. Хорошо. Она медленно села, уже не опираясь на него, и потянулась к стакану с водой. Рука дрожала, но она крепко сжала стекло, сделала несколько глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной, смывая сухость и горечь во рту. – А что с... с тем местом? – осторожно спросила она, не глядя на Майка. – С больницей? И с... с ним? Майк поморщился. – Больница... ну, в кавычках «оцеплена». Военные и наши ребята там буквально через день после... всего... нашли какой-то подвал, странный. Будто выжженный изнутри. Но его самого не было. Ни следов, ни... ничего. Как сквозь землю провалился. Военные теперь там хозяйничают, но Хоппер говорит, они больше похожи на уборщиков после катастрофы, чем на захватчиков. Видимо, то, что ты там устроила... – он запнулся, – впечатлило. Элис кивнула, не испытывая ни гордости, ни удовлетворения. Только пустую усталость. Она отпила ещё воды и посмотрела на таблетку. – А это что? Не просто обезболивающее, да? Майк вздохнул. – Викки сказала, там лёгкий седативный эффект. Чтобы... чтобы твоя голова отдохнула. И чтобы, – он поколебался, – чтобы «не было неконтролируемых всплесков, пока организм восстанавливается». Её слова. Элис усмехнулась беззвучно, уголком губ. Разумно. Опасно, но разумно. Она взяла таблетку, положила на язык и запила оставшейся водой. Горьковатый привкус быстро растворился. – Уилл? – спросила она следующее, чувствуя, как по телу начинает разливаться лёгкая, ватная тяжесть. Лекарство работало быстро. – Приходит в себя. Медленно. Джойс с ним неотлучно. Он помнит какие-то обрывки... про сад, про красные нити. Говорит, что чувствует, будто его «отпустили». Но ещё очень слаб. Оди и Кали пытаются как-то... стабилизировать его связь с нашей реальностью. Чтобы он не «уплывал» обратно. Элис кивнула, информация укладывалась в голове, как кусочки мозаики, но картина была ещё слишком разрозненной. Веки начали тяжелеть. – А ты? – вдруг спросила она, глядя на Майка сквозь нарастающую дремоту. – Как ты? Он удивился вопросу, потом пожал плечами. – Я? Нормально. На ногах. Злюсь, что не мог помочь больше. Рад, что вы все... что большинство живы. Обычно. Она знала, что он лукавит. Видела тени под его глазами, новую жёсткость в уголках рта. Он тоже прошёл через ад, просто другим путём. Путь ожидания, беспомощности и страха за тех, кого не мог защитить, порой бывает хуже прямого боя. – Спасибо, – прошептала она уже почти неразборчиво. Лекарство и истощение брали своё. – Что... что не бросил. – Никогда, – так же тихо ответил он. – Спи. Отдыхай. Я здесь. Элис не стала сопротивляться. Она позволила тёплой, тёмной волне унести её. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание погрузилось в глубину, было не искажённое лицо Векны и не красные нити. Это было простое, знакомое лицо друга, сидящего на краю кровати в тихой комнате, готового караулить её сон. И в этом был странный, хрупкий, но настоящий мир. Пусть ненадолго. Но мир.

***

Сон Элис не был ни безмятежным, ни кошмарным. Это было просто отсутствие. Глубокое, беспробудное, как погружение в чёрную воду. Ни образов, ни звуков, только тихий гул её собственного измученного организма, заливаемого химическим покоем. Когда она начала всплывать обратно, это было медленно, будто сквозь толщу ваты. Первым вернулось обоняние. Запах старого дерева, воска, пыли и... жареного бекона? Он был настолько обыденным, так резко контрастировал с запахами больницы, крови и озона, что её мозг на миг отказался его обрабатывать. Потом — слух. Приглушённые голоса за стеной. Не крики, не команды, а обычный разговор. Чей-то смех — не истеричный, а настоящий, пусть и уставший. Скрип половиц. И только потом — зрение. Тот же деревянный потолок. Свет за окном был уже другим — не утренним, а предвечерним, золотистым. Она пролежала почти весь день. Элис медленно повернула голову. Тело отозвалось тупой, далёкой болью — не острой, а глубокой, мышечной, как после изнурительной тренировки. Но это была нормальная боль. Боль выздоровления. На тумбочке стоял новый стакан воды. Рядом — бутерброд, завёрнутый в салфетку. Простая забота. Она села, на этот раз уже увереннее. Огляделась. На спинке стула у шкафа висела куртка. Кто-то её почистил — следы крови и грязи были едва заметны. Рядом лежали чистые, простые штаны и футболка, явно из запасов Хоппера, великоватые на неё. Голос за дверью стал чётче. Она узнала Робин. – ...и потом этот идиот Стив пытался накормить демогоргона жареной картошкой, утверждая, что «всем тварям нужно углеводы»! Я не шучу! Раздался сдавленный смех — Макс. Слабый, но живой. Элис задержала дыхание, прислушиваясь. В голосе Макс не было той пустоты, того ужаса. Была усталость и... облегчение. Она медленно встала. Ноги дрожали, но выдержали. Она надела чистую одежду — футболка пахла стиральным порошком и чем-то лесным. Выпила воду. Каждый глоток казался целебным. Затем она подошла к двери, приоткрыла её и выглянула. Она была в гостиной. Небольшой, уютный, захламлённый охотничьими трофеями и книгами, домик Хоппера. На диване, укутанная в плед, сидела Макс. Она была бледной, с тёмными кругами под глазами, но смотрела на Робин, которая размахивала руками, рассказывая историю. На полу, прислонившись к дивану, сидел Лукас, его раненная нога была перевязана, но он улыбался, глядя на Макс. В кресле-качалке, с кружкой кофе, восседал сам Хоппер, слушая с каменным лицом, но в уголках его глаз читалось одобрение. На кухне, у плиты, возилась Джойс, что-то помешивая в кастрюле. Рядом с ней стояла Викки, та самая рыжая медсестра, теперь в гражданском — джинсах и клетчатой рубашке. Они о чём-то тихо говорили. И у окна, спиной к комнате, стояла Одиннадцать. Она смотрела в лес, но её поза была не отстранённой, а скорее... охраняющей. На страже. Кали сидела на подоконнике рядом, что-то чертя в блокноте. Это была не штаб-квартира сопротивления. Это была передышка. Хрупкая, выстраданная, но настоящая. Сцена из жизни, которой у них не было очень давно. Элис стояла в дверном проёме, не решаясь войти, боясь нарушить эту иллюзию нормальности. Но Макс первой её заметила. Её глаза встретились с глазами Элис, и в них не было страха или отторжения. Была тихая, бездонная благодарность. – Элис, – просто сказала Макс, и все разговоры разом смолкли. Все повернулись к ней. Не так, как раньше — с опаской или надеждой. А просто... увидели её. Увидели и приняли её здесь, в этом моменте, в этом странном, временном доме. Робин первая нарушила тишину. – Ну, смотри-ка, красавица ожила! Иди сюда, героиня, пока я не рассказала, как ты в подвале одним взглядом разнесла одного урода. Хоппер тут уже пятый раз переспрашивает, не преувеличиваю ли я. Хоппер хмыкнул , но ничего не сказал. Элис сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она чувствовала их взгляды — тёплые, тяжёлые, полные общей боли и общей надежды. Она подошла к дивану и тут же обняла рыжую подругу. После теплых и долгих объятий та молча протянула ей угол пледа. Простой жест. Но в нём было больше, чем в тысяче слов. Джойс принесла ей миску с дымящимся супом. Простым, овощным. – Ешь. Медленно. Элис взяла миску. Тепло обожгло её пальцы. Она зачерпнула ложку, поднесла ко рту. Вкус был... обычным. И от этого невероятно прекрасным. Она ела, слушая, как разговор постепенно возвращается. Обычные темы: как починить рацию Мюррея, куда делись все носки Хоппера, надоедливые репортёры на окраине города. Никто не говорил о Векне, о красных нитях, о том, что будет завтра. Сегодня был день передышки. День, чтобы просто быть. Чтобы есть суп, слушать глупые истории и чувствовать плечо друга рядом. И Элис, сидя в кругу этих людей, с миской в руках, понимала, что именно за такие моменты она и будет сражаться. Не за громкие победы или уничтожение зла. А за право на этот тихий, пахнущий супом и деревом вечер. За право чувствовать себя просто человеком среди людей. Даже если завтра всё начнётся снова. Сегодня этого было достаточно. Элис доела суп до последней ложки, чувствуя, как тепло разливается по телу, придавая сил. Когда миска опустела, она отложила её в сторону и медленно поднялась. Шум негромких разговоров, смех Робин, ворчание Хоппера — всё это было щитом от тишины, что ждала её в собственных мыслях. Но один вопрос не давал покоя. Она подошла к кухонной стойке, где Джойс мыла посуду. Викки уже ушла куда-то, оставив их наедине. – Джойс? – тихо позвала Элис. Джойс обернулась, вытирая руки полотенцем. Её глаза, всегда такие острые и проницательные, сейчас были просто уставшими, с тенью материнской тревоги. – Да, дорогая? Элис опустила голос ещё ниже, почти до шёпота. – Можно... можно мне поговорить с Уиллом? Джойс на мгновение замерла. Её взгляд стал аналитичным, изучающим. Элис видела, как в её глазах проносятся мысли: «Доверять ли? Не навредит ли? Что она хочет?». Но в них не было страха перед ней. Была осторожность, рождённая любовью. – Он спит, – мягко сказала Джойс. – И сон у него... хрупкий. Он то всплывает, то снова уходит куда-то. – Я не буду его будить, – поспешно заверила Элис. – Я просто... мне нужно его увидеть. Убедиться. И... попросить прощения. Последние слова сорвались с её губ неожиданно даже для неё самой. Но они были правдой. Джойс долго смотрела на неё, потом медленно кивнула. – Комната в конце коридора. Только... будь осторожна. Со мной, и с ним. Элис кивнула, благодарная за доверие. Она прошла по короткому коридору и остановилась перед указанной дверью. На мгновение её охватила робость, почти страх. Что она скажет? Что увидит? Она глубоко вдохнула, взялась за ручку и вошла, плотно закрыв дверь за собой. Комната была маленькой, спартанской — одна кровать, стул, комод. На кровати, под простым одеялом, лежал Уилл. Он казался таким маленьким и хрупким. Его лицо было бледным, почти прозрачным, тёмные ресницы лежали на щеках. Дышал он ровно, но слишком тихо, как будто боялся потревожить воздух. Элис подошла на цыпочках и опустилась на стул рядом с кроватью. Она смотрела на него, и сердце сжималось от знакомой, но от этого не менее острой вины. Он был здесь, в этой беде, во многом из-за неё. Из-за её связи с его мучителем. – Уилл... – прошептала она, и её голос прозвучал громко в тишине комнаты. Он не ответил, не шевельнулся. Не зная, что ещё делать, движимая порывом, которого сама не понимала, она медленно протянула руку. Её пальцы, всё ещё хранящие в себе память о силе, способной ломать стены, с невероятной осторожностью коснулись его тёмных, мягких волос. Она провела по ним, убирая со лба непослушную прядь. Прикосновение было таким лёгким, как дуновение ветерка. Потом её рука опустилась ниже, и тыльная сторона ладони коснулась его щеки. Кожа была холодной. Не просто прохладной от сна, а той странной, безжизненной прохладой, которую она чувствовала только в Изнанке. От этого прикосновения по её спине пробежали мурашки. В этом прикосновении не было силы. Не было попытки вытащить его или исцелить. Это было просто признание. Признание его боли, его борьбы. Признание того, что они оба — жертвы одной и той же тени. И молчаливое обещание: «Ты не один. Я тоже здесь. И мы будем держаться». Она не знала, чувствует ли он это сквозь сон, сквозь туман, что окутывал его разум. Но она сидела так ещё несколько минут, просто глядя на него, чувствуя под пальцами холод его кожи и тихую, упрямую пульсацию жизни где-то глубоко внутри. Тишина в комнате была густой, нарушаемой только их дыханием. Элис сидела неподвижно, её рука всё ещё лежала на холодной щеке Уилла, будто пытаясь передать ему каплю своего тепла, своей живой, пусть и израненной, реальности. И тогда его веки дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Длинные, тёмные ресницы приподнялись, открывая глаза. Они были не такими, как в кошмарах — не затуманенными страхом или пустотой. Они были просто уставшими. Глубокими, как колодцы, в которых ещё плескались отголоски пережитого ужаса, но на дне которых уже пробивался слабый, чистый свет — свет узнавания. Он смотрел на неё, и его взгляд медленно фокусировался. Не на монстре, не на угрозе, не на номер 001. На Элис. На девушке, которая сидит рядом и смотрит на него с такой щемящей болью и нежностью в глазах, что это невозможно спутать ни с чем. И тогда его губы, бледные и сухие, дрогнули. Они растянулись в слабую, едва уловимую, но настоящую улыбку. Не радостную, а благодарную. Улыбку человека, который, пробившись сквозь толщу кошмара, наконец-то увидел знакомое, живое лицо. – Э... Элис? – его голос был хриплым шёпотом, почти неслышным, как шелест сухих листьев. У неё перехватило дыхание. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, опасаясь, что голос выдаст ком в горле. Уилл не стал говорить больше. Казалось, это одно слово забрало у него все силы. Но в его глазах что-то прояснилось. Он медленно, с видимым усилием, приподнял руку из-под одеяла. Он не потянулся, чтобы оттолкнуть её. Он обхватил её за плечо — слабо, почти без сил — и потянул к себе. Элис не сопротивлялась. Она наклонилась, позволив ему притянуть её. И он зарылся лицом в сгиб её плеча, в ткань чужой футболки. Его дыхание стало глубже, сдавленным, будто он пытался вдохнуть её запах — запах жизни, простого стирального порошка и чего-то своего, её — как противоядие от смрада Изнанки и пустоты сада. Она почувствовала, как его худенькое тело вздрагивает. Тихий, беззвучный плач. Не истерика, а слёзы облегчения, выхода, долгожданной безопасности. Он не говорил о страхе, о красных нитях, о том, что видел. Он просто держался за неё, как утопающий за соломинку, и позволял всему, что накопилось, выйти наружу в виде этих тихих слёз. Элис обняла его в ответ, осторожно, боясь причинить боль. Она прижала его к себе, чувствуя, как его холодная щека становится влажной от слёз и теплеет от её кожи. Она закрыла глаза, и её собственные слёзы, покатились по щекам, смешиваясь с его. Они были просто Уиллом и Элис. Двумя напуганными детьми, которые прошли через ад и теперь держались друг за друга, потому что больше не за что было держаться. И в этом простом, человеческом контакте было больше исцеления, чем во всех лекарствах Викки и во всех силах Одиннадцать. Они просидели так, не зная, сколько времени прошло. Пока слёзы Уилла не иссякли, а дрожь в его теле не утихла. Он не отпускал её, и она не торопилась уходить. За дверью был мир с его проблемами, битвами и страхами. Но здесь, в этой комнате, на краю кровати, царил хрупкий, драгоценный мир. И они оба отчаянно цеплялись за него. Время текло медленно, измеряемое только их синхронным дыханием и тихими всхлипами, которые постепенно стихали. Элис почувствовала, как напряжение в тонком теле Уилла начинает отпускать. Она медленно отстранилась, но не выпустила его из объятий полностью. Её руки переместились к его лицу. Большими пальцами, с невероятной бережностью, она вытерла влажные дорожки слёз с его щёк. – Почему? – прошептала она, её голос был хриплым от собственных слёз. – Почему ты плачешь? Уилл прислонился к подушке, его глаза, всё ещё блестящие, блуждали по потолку, собирая мысли. – Всё... сразу, – выдохнул он. – Я... я успел поссориться с мамой. Когда тебя заперли. Я кричал на неё. Говорил, что она не права, что ты нам не враг. А потом... потом я попал туда. Снова. И когда я был там, в его... в его плену, я думал, что больше никогда её не увижу. И последнее, что она помнит обо мне — это мой крик. Он сглотнул, и новая слеза скатилась по виску. Элис мягко вытерла её. – И ещё... там было так тихо. И так одиноко. Я слышал его голос. Он говорил... обещал, что если я сдамся, то увижу папу. Настоящего. И на миг... на миг я почти поверил. И мне стало так стыдно. Потому что я испугался, что предпочту его ложь... правде. Правде о том, что меня здесь любят. Он посмотрел на неё, и в его глазах была не детская наивность, а взрослая, выстраданная боль. – Я плачу, потому что я вернулся. И потому что мне страшно, что часть меня... та, что почти поверила, осталась там. Навсегда. Элис слушала, и каждое его слово отзывалось эхом в её собственной душе. Она понимала. Понимала слишком хорошо этот стыд, этот страх перед тёмным зовом внутри. – А ты? – тихо спросил Уилл, его пальцы слабо сжали ткань её рукава. – Почему ты плачешь? Она на мгновение задумалась, подбирая слова. Потом просто покачала головой, и новая волна слёз накатила на глаза. – Потому что... потому что прямо сейчас, – её голос сорвался, – я чувствую себя просто Элис. Не сестрой монстра. Не объектом 001. Не оружием. Не спасением или угрозой. Просто... девушкой, которая сидит рядом с парнем и плачет, потому что ему больно. И от этого... так хорошо. И так горько. Потому что я знаю, что это ненадолго. Но пока это длится... это самая настоящая вещь на свете. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде не было ни романтики, ни страсти. Было глубокое, почти братское понимание. Понимание двух душ, исколотых одним и тем же шипами, пропитанных одним и тем же ядом, но всё ещё способных чувствовать простую, чистую человеческую боль и человеческое утешение. И тогда, движимые этим порывом абсолютной близости и уязвимости, они оба слегка наклонились. Их губы встретились легко. Не как поцелуй влюблённых, а как печать. Это был поцелуй, лишённый всякой страсти, но полный нежности, благодарности и обещания. Обещания помнить эту простоту, это «просто быть», даже когда мир вокруг снова потребует от них быть героями, монстрами или жертвами. Он длился лишь мгновение. Они отстранились, и на их лицах не было смущения, только тихое, уставшее спокойствие. Уилл слабо улыбнулся, и в его улыбке было меньше боли. Элис вытерла последнюю слезу с его щеки и свою собственную. – Тебе нужно спать, – прошептала она. – Ты останешься? – его голос был уже сонным. – Ненадолго. Пока не уснёшь. Она снова села на стул, взяла его руку в свою. Уилл закрыл глаза, его дыхание скоро стало ровным и глубоким, на этот раз без той ледяной, беспокойной прерывистости. Он держался за её руку, как ребёнок держится за руку матери в тёмной комнате. Элис сидела, глядя на его спящее лицо, и чувствовала странный покой. Мир за дверью никуда не делся. Векна никуда не делся. Её сила, её страх, её метка — всё это было при ней. Но в этой тихой комнате, держа за руку спящего мальчика, она на мгновение обрела то, за что, как она понимала теперь, будет сражаться до конца: право на простую человеческую близость. Право быть просто Элис.

***

Воздух на Вопле был не просто холодным. Он был пронизывающим, каким-то особенно сырым и тяжёлым, словно сам туман, нависший над вышкой, впитывал тепло из всего живого. Или, может, это было не снаружи, а внутри. Элис сидела, сжавшись в комок, на старом, продавленном диване, пытаясь совладать с дрожью, которая пробирала её тело судорожными волнами. От холода? От истощения? От того, что сейчас должно было прозвучать? Она была зажата между Уиллом и Лукасом. С другой стороны от Лукаса был Майк, его поза была напряжённой, готовой вскочить. За диваном, как молчаливые стражи, стояли Хоппер, Джонатан и Нэнси — их лица были серьёзными, покрытыми слоем усталости и «грязи» от похода в Изнанку. Рядом с Уиллом, положив ему руку на плечо, сидела Джойс. Одиннадцать и Кали стояли чуть в стороне, у стены, их силуэты сливались с тенями — две непрочитанные книги, полные скрытой мощи. В центре этого немого круга, перед огромным запылённым стеклом, которое когда-то было частью какого-то оборудования, стоял Дастин. В его руке был чёрный маркер. Он выглядел измотанным, с потухшими от недосыпа глазами, но в них горел холодный огонь учёного, нашедшего ключевой фрагмент головоломки. – Итак, Элис, – начал он, и его голос, обычно такой оживлённый, сейчас звучал устало и деловито. Он щёлкнул колпачком маркера и подошёл к стеклу. – За то время, пока вы боролись в больнице с Векной и демогоргонами... – он быстрыми, уверенными штрихами нарисовал схематичное здание больницы и несколько палочек-человечков внутри, – мы в это время были в Изнанке. В самой Лаборатории. Он провёл жирную линию, отделяющую рисунок, и на другой стороне стекла изобразил квадратное здание с вышкой, подписав «Лаб». Рядом — ещё несколько человечков с подписями: «Дастин», «Стив», «Джонатан», «Нэнси». – Нам удалось связаться. И... мы даже видели Холли. Голос Элис вырвался неожиданно даже для неё: – Видели? – Да. Только видели, – подтвердил Дастин. Его маркер заскользил по стеклу, рисуя клубящиеся, чёрные облака, а из них — падающий вниз, маленький силуэт с подписью «Холли». – Она буквально падала с неба. Прямо вниз. Мы уже думали... – он на секунду замолчал, – но потом она резко остановилась в воздухе. И... буквально полетела обратно наверх. Мы ломали голову, с чем это может быть связано. А когда узнали, что произошло в больнице... поняли. Он повернулся и ткнул маркером в сторону Элис. – Это связано с тем, что я боролась с ним? Вопрос повис в воздухе. Элис медленно кивнула, чувствуя, как дрожь внутри усиливается. Она вспомнила тот момент в подвале: ярость, выброс силы, ощущение, будто что-то трещит. – Именно! – воскликнул Дастин, его голос на мгновение оживился. – В то время, как ты использовала силу сверх своих обычных возможностей, его... назовём это барьер в сознании, начал трещать по швам. И Холли удалось сбежать. Но... – он подошёл к стеклу и над головой нарисованной Элис изобразил тяжёлую, давящую тучу. – Как только ты начала сдаваться, силы стало не хватать, и он учуял неладное. И... – Я поняла, – тихо перебила его Элис, не желая слышать вслух, как её слабость обернулась новой ловушкой для другого. Дастин лишь кивнул и быстро, рукавом своей грязной кофты, стёр рисунок со стекла, оставив лишь размазанные чёрные полосы. Потом взялся снова, уже с новой энергией. – А ещё, теперь мы знаем точное строение Изнанки. Точнее, не совсем Изнанки. Он нарисовал ряд простых домиков и деревья, подписав: «Хоукинс (наш мир)». Рядом, зеркально, изобразил то же самое, но с перевёрнутыми красками, подписав: «Изнанка (отражение)». – Если мы всё время думали, что Изнанка — это просто параллельный мир, то мы очень, очень сильно ошибались. Маркер задвигался быстрее. Он нарисовал между мирами не просто линию, а воронку, чёрную дыру, точку разрыва. От неё вниз, как корни, тянулись оба мира — и Хоукинс, и его Изнанка-отражение. А над этой воронкой, поверх всего, он нарисовал огромную, хаотичную область, заштриховал её тёмным и подписал одним словом: «Бездна». По бокам же, сквозь условные «стены» этой конструкции, он изобразил нечто ещё более пугающее — пустые, незаштрихованные поля с несколькими вопросительными знаками, подписав: «Небытие? Пустота?». – Бездна, – пояснил Дастин, тыча маркером в тёмную область над воронкой, – это то место, где обитает Векна. Демогоргоны. Все эти твари. Это не «другой мир». Это слой. Более глубокий, более хаотичный, более... первичный. Изнанка — это всего лишь тонкая плёнка, первая корка реальности, которую Бездна «продавила», создав искажённое отражение нашего мира. А Векна... – Дастин обвёл воронку, – он как раковая опухоль в точке разрыва. Он питается энергией из Бездны и использует Изнанку как проводник, чтобы добраться до нас. А Холли... Холли, видимо, провалилась ещё глубже. Не в Изнанку. В саму Бездну. Он отступил, давая им всем вглядеться в эту примитивную, но жуткую схему. Она висела на стекле, как диагноз смертельной болезни всей их реальности. Тишина, последовавшая за схемой Дастина, была гробовой. Воздух в помещении Вопля казался ещё более ледяным и спёртым. Схема на стекле висела как приговор, начертанный чёрным по пыльному полю. – И самое ужасное в этой ситуации то, – голос Лукаса прозвучал хрипло, нарушая молчание, – что по моим расчётам, если Бездна продолжит расширяться с текущей скоростью... столкновение с нашим миром, полное слияние слоёв, произойдёт шестого ноября. То есть... Он замолчал, его взгляд упал на пол, словно он не мог вынести веса собственных слов. – Завтра. Слово «завтра» прозвучало не как временной ориентир, а как гулкий удар колокола, отсчитывающего последние часы. – Да, – подтвердил Дастин, с глухим щелчком закрывая колпачок маркера. Звук был невероятно громким в тишине. – И нам нужен план. Как оттолкнуть Бездну, убить Векну и спасти Хоукинс. Если, конечно, это ещё возможно. Может, есть идеи? Вопрос повис в воздухе, обращённый ко всем, но в первую очередь — к тем, кто держал в руках силу. Все взгляды невольно скользнули к Элис и Одиннадцать. Элис опустила глаза, уставившись в потёртый ковёр под ногами. В ушах зазвучал голос Векны, ядовитый и пророческий: «Когда два мира столкнутся, ты уже не сможешь быть собой». Она тяжело сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она пыталась отрицать, отмахиваться, но схема Дастина и холодная математика Лукаса оставляли мало места для иллюзий. Завтра граница станет тоньше воздуха. И что станет с ней, чья сущность была буквально вплетена в эту границу? Пока она боролась со своим внутренним ужасом, вокруг завязалось обсуждение. Голоса были приглушёнными, полными отчаяния и лихорадочных попыток найти хоть какую-то логику в безумии. – Мы не можем «оттолкнуть» целое измерение, – сказала Нэнси, её голос был уставшим, но чётким. – Но мы можем попытаться закрыть точку входа. Воронку. – Воронка — это он, – мрачно заметил Джонатан. – Векна. Он — пробка в этой дыре. Пока он там, она открыта. – Значит, нужно вытащить пробку, – резко сказал Стив, появившись из темноты с окровавленным платком на руке. – Или засунуть обратно, вместе со всей его Бездной. – Оди и Кали, – начал Майк, его взгляд перешёл с одной сестры на другую. – Вы... вы можете как-то повлиять на саму структуру? Не просто на объекты, а на... на саму ткань? Оди раньше закрывала Врата. Одиннадцать покачала головой, её лицо было сосредоточенным. – Те Врата... они были меньше. Точечный разрыв. Это... – она кивнула на схему, – это как пытаться пальцем заткнуть водопад. Нужно... нужно что-то большее. – Иллюзии, – тихо произнесла Кали, впервые заговорив. Все замолчали. – Иллюзии работают на восприятии. Но что, если объект восприятия... сама реальность? Я могу создать барьер восприятия. Ненадолго. Чтобы мир «не видел» дыру. Но это будет как натянуть плёнку на извергающийся вулкан. Она порвётся. – Но это может дать нам время, – вмешалась Робин. – Если Оди будет пытаться «залатать» дыру изнутри, силой, а Кали создаст иллюзию целостности снаружи, на какое-то время это может стабилизировать границу. Или хотя бы замедлить слияние. План обретал черты. Хрупкие, безумные, но черты. И в центре его были они — сестры, две стороны одной медали, сила и иллюзия. – А кто будет прикрывать их? – спросил Хоппер, его бас прорвал гул обсуждения. – Пока они будут заниматься этим... космическим ремонтом, их сожрут те самые твари из этой Бездны, которых будет легион. Все снова посмотрели на Элис. Она наконец подняла голову. Тишина после её слов была оглушительной. Простое движение — подъём с дивана, шаг к стеклу — казалось, заняло вечность. Элис встала рядом с Дастином, её фигура на фоне мрачной схемы выглядела одновременно хрупкой и неумолимой. – Я... – она начала и снова замолчала, собираясь с мыслями. Потом выдохнула: – Я не смогу стоять на защите. Снаружи. На границе. – Почему? – тут же, резко и грубо, выпалил Хоппер. Его голос был полон непонимания и нарастающей тревоги. Они только что нашли ей роль. И она её отвергала? Элис не ответила сразу. Она подняла обе ладони перед собой, как будто держала невидимый шар. Затем медленно, очень медленно, свела их, поставив одну напротив другой на расстоянии сантиметра. – Потому что... когда два мира будут вот так, рядом друг с другом, – её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, – я стану тем, кем изначально планировалось. Звеном. Мостом. Не щитом, а... проводником. И она резко соприкоснула ладони. Раздался негромкий, но отчётливый хлопок, который в гробовой тишине прозвучал как выстрел. Все невольно вздогнули. – Но... – она продолжала, и в её глазах загорелся странный, почти фанатичный блеск отчаяния и надежды. – Я могу помочь вам. Только... не снаружи. А внутри. В самом ядре. В эпицентре. – Она взяла маркер из ослабевших пальцев Дастина и подошла к схеме. Чёрный стержень заскрипел по стеклу. Она нарисовала маленький кружок прямо в центре червоточины, между Хоукинсом и Бездной, и подписала: «Я». Затем провела от этой точки к Бездне жирную пунктирную линию. – Если я буду там, в самой точке разрыва, и если у меня будет... будет то, за что я могу и хочу держаться... – её голос дрогнул, – тогда, возможно, я смогу остаться собой. Смогу использовать эту связь, этот «мост», не чтобы пропустить тьму, а чтобы... чтобы удержать её. Направить её против себя самой. Или просто... быть якорем, который не даст всему рухнуть окончательно. Она отступила, бросая маркер на пол. Он покатился с глухим стуком. – Но для этого... вам нужно будет дать клятву. Она обвела взглядом всех — Майка, Лукаса, Джойс, Хоппера, Нэнси, Джонатана, Стива, Робин, Одиннадцать, Кали. Её лицо было каменным, но в глазах стояла мольба. – Какую? – тихо спросил Майк. Он уже боялся ответа. Элис сделала глубокий, прерывистый вдох. – Если я стану Илэс... если мои глаза станут пустыми, как у него, если я перестану вас узнавать, если моя сила обернётся против вас... – она сглотнула ком в горле, – вы убьёте меня. Так же, как и Векну. Без колебаний. Без сожалений. Потому что той, что будет смотреть на вас, уже не будет во мне ничего нашего. И она будет опаснее его. Потому что она будет знать, как вас ранить сильнее всего. Тишина, наступившая после этого, была не просто отсутствием звука. Это была пустота, втягивающая в себя все надежды. Они смотрели на неё — на эту девушку, которая предлагала себя в качестве живого щита, живого предохранителя и одновременно — главной мишени. И которая просила у них права на смерть от их рук как высшей милости. Джойс первой закрыла лицо руками. Хоппер отвернулся, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Майк побледнел, его губы беззвучно шевелились. Одиннадцать смотрела на Элис с таким выражением боли и понимания, что, казалось, вот-вот разрыдается, но не проронила ни звука. Это была не стратегия. Это была жертва. Осознанная, добровольная, ужасающая. И они должны были принять её условия. Потому что другого пути, возможно, и вправду не было. Потому что только она, со своей проклятой связью, могла войти в самое пекло и хоть как-то на него повлиять. И потому что она доверяла им настолько, что готова была отдать им свою жизнь, чтобы они её отняли, если всё пойдёт не так. – Клянёмся, – прошептал Лукас, его голос был хриплым, но твёрдым. Он смотрел не на Элис, а в пол, как будто давал клятву самому себе. Один за другим, молча, кивками или сдавленными «да», остальные присоединились. Это была не клятва победы. Это была клятва милосердия. Самая страшная клятва из всех возможных. Тяжёлое, гнетущее молчание после их немой клятвы висело в воздухе, как смог. Элис стояла перед ними, её поза была прямой, но внутри всё сжималось в ледяной узел. Дело было сделано. Теперь нужно было обеспечить им шанс. Шанс против неё самой. – Хорошо, – её голос прозвучал слишком громко в тишине, и она сделала его тише, деловитым. – Теперь... о слабых местах. Илэс, той, кем я могу стать, будет не совсем я. Но это буду всё же я. Со всеми... особенностями. Она подошла к схеме на стекле, но не стала ничего рисовать. Просто встала рядом, как живое пособие. – Во-первых, сила, – начала она, глядя в пустоту перед собой. – Она будет сильнее, чем у меня сейчас. Грубее. Менее контролируемой. Она будет питаться из того же источника, что и Векна — из Бездны, через нашу связь. Но у неё будет та же структура, что и у моей. Это значит... концентрация. Если вы сможете отвлечь её, заставить тратить силы на несколько фронтов одновременно, она может потерять фокус. Особенно вначале, пока контроль не стабилизируется. Она коснулась своего виска. – Во-вторых, воспоминания. Вернее, их отсутствие. Илэс не будет помнить вас как друзей. Вы будете чужаками. Препятствием. Но... у неё будут мои воспоминания. Они будут подавлены, но они там. Если вы найдёте способ... триггер. Что-то очень личное, очень сильное. Например... – она на мгновение замолчала, её взгляд скользнул по Уиллу, потом в сторону. – Звук определённой музыки. Изображение. Фраза. То, что было важно мне, Элис. Это может вызвать сбой. Короткий, но возможный. – В-третьих, эмоции. Илэс будет полна гнева, боли, чувства предательства. Но это будут... старые, детские эмоции Генри. Они будут сильными, но примитивными. Её можно спровоцировать на необдуманный поступок, на ярость, которая заставит её потерять осторожность. Но будьте осторожны — в ярости она будет ещё опаснее. – И наконец, физически... я останусь собой. Той же комплекции. Тот же затылок, который уже знает, каково это — получить по нему. – Она слабо, без юмора, усмехнулась. – Тот же предел выносливости. Если Илэс будет тратить силы без перерыва, она истощится. Быстрее, чем Векна, потому что её связь с Бездной будет новой, непривычной. И если... если вы сможете нанести достаточно мощный, оглушающий удар, пока она не сфокусировалась, это может вывести её из строя. Временно. Она закончила и обвела взглядом комнату, проверяя, понимают ли они. Их лица были сосредоточенными, мрачными. Они слушали инструкции по обезвреживанию живой бомбы, которой была их подруга. И тогда тихий, ещё слабый голос прозвучал с дивана: – А есть... есть какой-то другой вариант? Все взгляды устремились на Уилла. – Не... не убивая тебя? Вопрос, такой простой и такой невозможный, повис в воздухе. Все замерли, смотря на Элис. В её глазах на мгновение мелькнула тень той самой надежды, которую она сама в себе пыталась задавить. Потом погасла. Она опустила взгляд, медленно покачала головой. – Я... не знаю, Уилл. Искренне. Я не знаю. Вся теория, всё, что я видела и чувствовала... говорит, что если переход случится, то он будет необратимым. Что Илэс займёт место полностью. Но... – она сделала паузу, собираясь с мыслями, – но я планирую бороться. Изо всех сил. Использовать то, что я сказала — ваше присутствие, воспоминания, всё это — как якорь, чтобы удержаться. План А — это я остаюсь собой и помогаю вам закрыть дыру. План Б... – её голос стал едва слышным, – это то, о чём мы только что договорились. Она посмотрела на Уилла, и в её взгляде была нежность и бесконечная грусть. – Я бы хотела, чтобы был другой путь. Честно. Но я не могу рисковать вами, надеясь на чудо. Чудо... оно должно быть частью Плана А. А на План Б нельзя надеяться. Его нужно быть готовым выполнить. Уилл смотрел на неё, и его глаза наполнились слезами. Он понимал. Он ненавидел это, но понимал. Он кивнул, едва заметно, и уткнулся лицом в плечо Джойс. Элис отвернулась. Инструктаж был окончен. Они знали, как убить её, если это понадобится. Теперь оставалось только ждать завтрашнего рассвета и надеяться, что им не придётся использовать эти знания. Но надежда была роскошью, на которую у них больше не было времени. Была только холодная, страшная готовность. Воздух в помещении Вопля сгустился от запаха маркера и концентрации. Элис, отбросив личную драму, снова подошла к стеклу. Её движения были резкими, целеустремлёнными. Чёрный стержень заскрипел, дополняя зловещую схему. – Если ядро разрыва, точка соприкосновения с Бездной, находится в Лаборатории, – её голос звучал холодно и логично, – то просто сражаться на пороге бесполезно. Нужно лишить его опоры. Взорвать. Уничтожить физическую точку анкера в нашем мире. Она нарисовала квадратное здание с вышкой и поставила над ним жирную чёрную точку, от которой расходились трещины в обе стороны — к «Хоукинсу» и «Бездне». – Но одновременно, – она провела линию к нарисованной ранее вышке Вопля, – пока Бездна будет максимально близка к нашему миру, Оди и Кали должны сделать свой ход. Оттолкнуть её, создать барьер, что-то. Пока ядро разрушено и Векна дезориентирован. – Как мы вообще проберёмся в Изнанку? – перебил её Хоппер, скрестив руки на груди. Его лицо выражало скептицизм. – После цирка в больнице военных стало втрое больше. И теперь они шарят не только по городу, но и по всем лесам в радиусе двадцати миль. К Лаборатории не подступиться. Элис развернулась к нему, и в её глазах мелькнула тень того самого безрассудства, которое когда-то заставило её в одиночку штурмовать дом Генри. – Проберёмся нагло. Возьмём фургон Мюррея. Военные думают, что он — местный чудак. Увидев его ржавое корыто, подумают о доставке пиццы или ещё какой ерунде. А дальше... – она слегка пожала плечами, – дело за мной. Пока они будут пытаться понять, что происходит, мы уже будем на месте. – А после того, как мы разберёмся с патрулями и прорвёмся к точке входа, нам придётся разделиться, – подхватил Дастин, забирая маркер у Элис. Его ум, как и её, уже работал в режиме тактического планирования. Он провёл жирную вертикальную линию, разделяющую схему на две части. – Одна группа идёт в самое пекло — в Лабораторию, к ядру. Другая — на Вопль, на вышку, чтобы обеспечить прикрытие и помочь Оди и Кали. Он обвёл взглядом всех. – Со мной в Лабораторию, – тут же, не дожидаясь обсуждения, сказала Элис. Её голос не терпел возражений. – Пойдут только самые сильные. Без обид, – она бросила быстрый взгляд на Робин, Нэнси, на остальных, – но это так. Если Оди и Кали будут заняты на вышке, то в эпицентре нужны те, кто сможет выдержать не просто бой с демогоргонами, а саму силу разрушения, эхо от взрыва ядра, давление Бездны. Нужны те, кто уже сталкивался с этим лицом к лицу и не сломался. И те, кому есть что терять. По-настоящему. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Со мной идут: Дастин — мозг операции, без него мы взорвём не то. Стив и Джонатан — они уже прошли Изнанку, знают, чего ждать, и умеют драться не только силой, но и головой. Хоппер — потому что кто, как не он, сможет заложить достаточно взрывчатки, чтобы стереть с лица земли целое здание. И... – её взгляд упал на диван, – Уилл. В комнате повисло молчание. Джойс инстинктивно сжала сына в объятиях. – Он... он ещё не оправился, – начала она, но её перебил сам Уилл. Он отстранился от матери, его лицо было бледным, но решительным. – Я иду, – сказал он тихо, но так, что все услышали. Он посмотрел на Джойс, и в его глазах не было детской мольбы, а была взрослая, выстраданная твёрдость. – Мам, я должен. Я чувствую это место. Я чувствую его, Векну. Я был его пленником. И если есть шанс положить этому конец... я должен быть там. Я готов сражаться. По-настоящему. Я не боюсь. – Он солгал в последнем, но так искренне, что это звучало правдивее любой храбрости. Джойс смотрела на него, и слёзы катились по её щекам, но она не стала спорить. Она видела в его глазах то же, что видела когда-то в глазах Джонатана, когда он шёл искать Уилла. Не безрассудство, а долг. Она медленно кивнула, прижав его к себе в последний раз, а потом отпустила. Элис наблюдала за этим, и в её груди что-то болезненно дрогнуло. Она добавила в свой список не потому, что Уилл был силён физически, а потому, что он был ключом. Его связь, пусть и травмированная, могла быть их проводником в самом эпицентре. И его решимость была тем самым «чем-то», за что можно было держаться. – Остальные, – закончила она, обводя взглядом Майка, Лукаса, Робин, Нэнси, Джойс, – обеспечиваете тыл, связь, эвакуацию. И готовитесь принять удар, если... если у нас не получится. План был готов. Безумный, самоубийственный, построенный на наглости, слепой вере в силу нескольких детей и готовности старшего менты взорвать правительственный объект. Но он был. Они разделились на две команды: команду «Ядро» — на уничтожение ада изнутри. И команду «Щит» — на попытку отгородить этот ад от мира. И завтра, с рассветом, они должны были привести его в исполнение. После оглашения плана напряжённая тишина в помещении Вопля сменилась лихорадочной деятельностью. Словно включался какой-то древний, отлаженный механизм, каждый нашёл свою роль. Хоппер, хмурясь, утащил Дастина и Джонатана вглубь помещения, где хранились сомнительные «запасы» Мюррея. Послышался их приглушённый спор о тротиловом эквиваленте и детонаторах. Стив, поморщившись, пошёл проверять оставшееся оружие — биты, ножи, рогатки, — его лицо выражало профессиональную критику к их арсеналу. Майк, Лукас и Робин уселись вокруг рации, которую снова оживил Мюррей, пытаясь выяснить последние передвижения военных патрулей вокруг Лаборатории. Их голоса были сдавленными, полными цифр и названий проселочных дорог. Джойс, обняв на прощанье Уилла, ушла с Нэнси и Викки собирать аптечки и всё, что могло пригодиться для тыловой поддержки. Их движения были быстрыми, точными, но в воздухе витала тень неизбежной беды. Одиннадцать и Кали остались у стены со схемой. Они молча изучали её, изредка перебрасываясь тихими, отрывистыми фразами на своём, понятном только им языке силы и иллюзий. Между ними протянулась незримая нить понимания — им предстояло самое сложное. Элис же стояла в стороне, наблюдая за этим муравейником. План был составлен, роли распределены. Теперь оставалось только ждать и бороться с накатывающей паникой, которая сжимала ей горло. Ей нужно было пространство. Воздух. Пусть даже этот воздух был холодным и пах надвигающейся грозой. Не говоря ни слова, она развернулась и вышла через поскрипывающую дверь наружу. Ночь была не по-осеннему ясной. Над Воплем раскинулось бесконечное, усыпанное звёздами небо, такое огромное и равнодушное, что от его вида становилось не по себе. Холодный ветер гнал по земле сухие листья и шелестел в голых ветвях деревьев. Элис задержалась на шаг, вдохнув полной грудью. Воздух обжигал лёгкие, но был чистым. Ни запаха крови, ни озона, ни химического лекарства. Она начала ходить. Неспешными, а потом всё более быстрыми шагами, из стороны в сторону, перед самым входом в здание. Её руки были засунуты в карманы чужой куртки, плечи напряжены. Она пыталась прогнать дрожь, которая то и дело пробегала по спине. Мысли кружились вихрем: «Ядро. Взрыв. Бездна. Илэс. Клятва. Уилл. Смерть. Завтра. Завтра. Завтра». Она пыталась сосредоточиться на тактике, на деталях, но страх пробивался сквозь все барьеры, холодный и липкий. И тут к ней подбежал Уилл. Он был без куртки , в простой толстовке, и казался ещё меньше на фоне ночи. Его лицо было бледным, но решимость в глазах не угасла. – Элис, – позвал он тихо, останавливаясь перед ней, запыхавшись. Она остановилась, смотря на него. В его глазах она не увидела того ужаса, который клокотал в ней. Увидела что-то другое — ясность. Странную, почти нездешнюю ясность. – Ты же знаешь, почему я должен идти, да? – спросил он, не дожидаясь её ответа. – Это не только потому, что я его чувствую. Она молча кивнула, давая ему говорить. – Когда я был там... в его плену, – Уилл говорил медленно, подбирая слова, – я видел не только тьму. Я видел... связи. Как красные нити, только... другие. Тонкие, едва заметные, как паутинки. Они связывали не его с людьми, а... людей друг с другом. Нас. Всех. Тебя, меня, Майка, Лукаса, маму... Даже его, Векну, с тем, кем он был. Генри. Он сделал шаг ближе, и его голос стал ещё тише, почти интимным. – Эти связи... они не рвались, даже когда всё было совсем плохо. Они просто... тускнели. И я понял, что именно они и держат всё на месте. Не сила. Не барьеры. А это. Просто... то, что мы друг для друга значим. Именно это не даёт Бездне всё поглотить сразу. И я... я хочу быть там, в самом центре, не чтобы сражаться силой. А чтобы... чтобы быть живым напоминанием. Напоминанием об этих связях. Для тебя. Чтобы ты, когда окажешься там, на грани, помнила не только про клятву меня убить. А про то, за что стоит держаться. Про то, почему ты Элис, а не Илэс. Потому что я там буду. И буду помнить тебя. Настоящую. Он закончил и просто смотрел на неё. В его словах не было пафоса, только простая, выстраданная правда ребёнка, который заглянул в самую суть вещей и увидел там не ужас, а надежду. Элис стояла, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле стал таким огромным, что мешал дышать. Слёзы, которых она так боялась, снова навернулись на глаза, но на этот раз они были другими. Не от отчаяния. А от благодарности. От того, что этот мальчик, который сам едва вырвался из лап кошмара, нашёл в себе силы не только не сломаться, но и стать её якорем. Её светом в предстоящей тьме. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, как воздух перед грозой. Слова Уилла висели в пространстве, хрупкие и невероятно тяжёлые. Она не сказала ничего. Просто шагнула вперёт и обняла его. Крепко, по-настоящему, прижимая к себе так, будто хотела вобрать его в себя, спрятать от всего мира, который завтра мог их поглотить. Уилл ответил ей тем же, обхватив её за талию, уткнувшись лицом в её куртку. Они стояли так, посреди холодной ночи, и это объятие было сильнее любых слов, любых клятв и планов. Это был островок абсолютной человечности в океане надвигающегося безумия. – Я люблю тебя, Элис, – прошептал он, его голос был приглушён тканью её одежды, но слова прозвучали ясно, как колокольчик. Она вздрогнула, её объятие стало ещё сильнее, почти болезненным, будто она боялась, что его унесёт ветром. Она прижалась щекой к его волосам, чувствуя, как слёзы катятся по её лицу, смачивая его волосы. – Я люблю тебя, – повторил он, уже увереннее, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его собственные глаза блестели в свете звёзд. – И мне неважно, что ты... что ты сестра монстра. Или номер 001. Или что-то ещё, что они придумали. Он взял её лицо в свои холодные ладони, заставляя смотреть на себя. – Мне важно, что это ты. Ты, которая боится грозы. Которая съедает весь молочный шоколад, если его оставить без присмотра. Которая закатывает глаза на глупые шутки Робин, но потом улыбается в рукав. Которая держала меня за руку, когда мне было страшно. Которая плакала, потому что хотела быть просто человеком. Вот эта ты. Элис. Моя Элис. Он видел её. Настоящую. И принимал. Всю. – Я люблю тебя не как подругу, – продолжил он, и его голос дрогнул, но не от страха, а от силы чувства, которое было слишком большим для его хрупкой груди. – А... больше. Настолько, насколько могу. И я буду там, завтра. Не как груз. А как напоминание. Напоминание о том, что тебя любят. Что ты любима. Несмотря ни на что. И поэтому... поэтому ты должна вернуться. Ты обязана вернуться. Потому что я... я не смогу без тебя. Мы все не сможем. Он замолчал, и слёзы, наконец, потекли и по его щекам, смешиваясь с её. Элис не могла ответить. Слова застряли у неё в горле, перекрытые рыданиями, которые она больше не могла сдерживать. Она просто кивала, сжав его в объятиях так, что, казалось, сломает, и повторяла сквозь слёзы одно-единственное, хриплое слово: – Прости... прости... прости... Она просила прощения за всё: за то, что втянула его в это, за то, что завтра он пойдёт с ней в ад, за то, что могла не вернуться, за то, что была тем, кем была. А он, понимая это, просто держал её, гладил по спине и шептал одно и то же, снова и снова, как мантру, как заклинание против тьмы: – Всё хорошо. Я люблю тебя. Всё хорошо. Я здесь. И в этот миг, под холодным ночным небом, на краю конца света, Элис поняла, что именно это — эта простая, безусловная любовь напуганного мальчика — и есть то самое оружие, которого боится Векна. То самое, что может удержать её на этой стороне. То, ради чего стоит бороться до последнего вздоха. Даже если этот вздох будет последним. Они стояли так, обнявшись, не зная, сколько прошло времени. Слёзы постепенно высыхали на щеках, оставляя после себя солёные дорожки и странное, хрупкое спокойствие. Ночь была тихой, только ветер шелестел в ветвях. Их дыхание выровнялось, синхронизировалось. Их случайно увидела Джойс. Она вышла из Вопля её взгляд скользнул по двору и застыл на двух силуэтах, слившихся в одно тёмное пятно у края леса. Она узнала их сразу — по осанке Элис, по хрупкой фигурке Уилла. Она замерла на пороге. Джойс смотрела на них. Не с ревностью или неодобрением. Сложная гамма эмоций промелькнула на её лице: усталость, бесконечная материнская тревога, щемящая нежность и... понимание. Она видела, как они держатся друг за друга, как два потерянных корабля в одном шторме. Видела остатки слёз, блестевших на их лицах в лунном свете. Она видела не влюблённых подростков, а двух детей, которые нашли друг в друге последнюю точку опоры перед падением в бездну. Она не окликнула их. Не сделала ни звука. Просто медленно, очень тихо, развернулась и скрылась обратно в здании, оставив их наедине со своей болью и своей надеждой. Иногда самое мудрое, что может сделать мать, — это отступить и дать своим детям возможность быть сильными друг для друга. Элис почувствовала, как напряжение в теле Уилла окончательно спало. Она сама отстранилась, но не отпустила его руки. Она смотрела на его заплаканное, но теперь более спокойное лицо и вдруг, сквозь всю тяжесть предстоящего, в ней прорвалась слабая, но упрямая искорка будущего. Не того будущего «после», которое казалось невозможным, а будущего «если». – Знаешь, – сказала она, и её голос был хриплым, но в нём появилась тень улыбки. – Когда всё это закончится... когда мы закроем эту чёртову дыру и победим твоего космического приятеля... нам всем нужно будет пойти на выпускной бал. Вместе. Как нормальные люди. Уилл фыркнул, вытирая остатки слёз рукавом. В его глазах вспыхнул знакомый, немного ехидный огонёк. – Выпускной? Элис, ты пропадала целый год. После завтрашнего, если выживем, ты и так станешь городской легендой. Ты думаешь, тебя просто так на выпускной пустят? Там же дресс-код, а не dress-for-battle-с-демогоргонами. Она рассмеялась. Тихим, сдавленным смешком, но это был смех. Настоящий. – Никто и не заметит, – пожала она плечами с преувеличенной небрежностью. – Надену какое-нибудь платье. Причёску сделаю. Майк меня, как потерянную овцу, за руку приведёт. Все будут слишком заняты, пытаясь понять, с кем же станцует Анджела, чтобы обращать на меня внимание. – О, уверен, – подыграл он, улыбаясь. – А я буду танцевать с тобой стараясь не оставить тебя без ног. – Обещаешь? – Клянусь. Они снова замолчали, но теперь тишина была другой. В ней витала призрачная, невозможная, но такая желанная картина: музыка, глупые банты, неловкие танцы, общее фото. Мир, где самая большая проблема — это спросить кого-то на танец или выбрать между лимонадом и колой. Мир, который они, может быть, ещё смогут отвоевать. – Ладно, – вздохнула Элис, отпуская его руки. – Пора возвращаться. Нам всем нужно хоть немного поспать. Завтра... завтра большой день. – Большой, – кивнул Уилл. Он посмотрел на неё ещё раз, и в его взгляде была вся та любовь и решимость, которые он только что высказал. – Спокойной ночи, Элис. – Спокойной ночи, Уилл.

***

План... этот чёртов план. «Если станешь Илэс — убьём». Просто. Чётко. Логично. Как инструкция по обезвреживанию неисправного механизма. Только механизм этот — я. Мне он не нравится. Не то чтобы я была против логики. Я понимаю её. Лучше, чем кто-либо. Я видела, на что способна... на что она способна. Это необходимость. Холодная, железная необходимость. Но от этого не легче. От этого внутри всё сжимается в ледяной, дрожащий комок. Я до жути боюсь смерти. Не в героическом смысле «страшилища с косой». А в простом, животном, детском. Той самой тишины, которая наступает после. Пустоты. Небытия. Прекращения. Меня. Всё, что я чувствую, помню, боюсь, люблю — всё это просто... исчезнет. Погаснет, как лампочка. И мира для меня больше не будет. Не будет запаха дождя, вкуса шоколада, смеха Робин, тёплой руки Уилла в моей, этого противного скрипа половиц под ногами Хоппера... ничего. Каждый раз, когда я оказываюсь на волоске от неё — когда демогоргон бросается на меня, когда стена рушится, когда Векна сжимает горло силой мысли, — в голове проносится одна и та же мысль, короткая и ясная, как вспышка: «Всё. Конец. Сейчас будет больно, а потом — ничего». И этот миг абсолютного, чистого ужаса перед небытием хуже любой физической боли. От него холодеет кровь и перехватывает дыхание. И я знаю, что если они... если им придётся выполнить план, этот миг растянется. На долю секунды, пока пуля или нож или ещё что-то будет лететь ко мне. И я успею понять. Осознать. И это будет последнее, что я почувствую — этот леденящий, всепоглощающий ужас. И я ненавижу себя за этот страх. Потому что я должна быть сильной. Потому что я согласилась. Потому что это правильно. Но я не воин без страха. Я просто девушка, которую слишком много раз чуть не убили, и каждый раз этот страх въедается глубже, становится частью костей. Я очень, очень надеюсь выжить. Надеюсь, несмотря на все схемы Дастина, на все расчёты Лукаса, на мои собственные знания о Бездне и о себе. Надеюсь, что хватит сил удержаться. Надеюсь, что память об Уилле, о его словах сегодня, о смехе Майка, о хмуром взгляде Хоппера, о тихой решимости Оди — что всё это окажется крепче, чем та тьма, что живёт во мне. Надеюсь на чудо. На ту самую, невозможную случайность, которая всегда спасала в фильмах. Я хочу увидеть завтрашний вечер. Не тот, что после битвы, а просто вечер. Хочу увидеть, как солнце садится за лесом, и знать, что оно взойдёт снова, и мне будет не всё равно. Хочу почувствовать усталость после обычного дня, а не после схватки за существование мира. Хочу, чтобы самый страшный вопрос дня был «что на ужин?», а не «убьют ли меня мои же друзья?». Это маловероятно. Я знаю. Шансы против нас. Против меня. Но пока эта надежда, эта маленькая, тлеющая искра внутри, ещё жива — я буду за неё цепляться. Буду бороться не только за их жизнь, но и за свою. За право бояться, надеяться и просто быть. Даже если последнее, что я сделаю, — это отчаянная, эгоистичная попытка остаться в живых. Потому что я ещё не готова к этой тишине. Не готова к концу. Я хочу больше. Хочу выпускного. Хочу танца. Хочу увидеть, как Уилл вырастет. Хочу... просто хочу жить. Так сильно, что от этой мысли снова сводит желудок и наворачиваются слёзы. И пусть это слабость. Пусть. Но это моя слабость. И я буду держаться за неё до последнего. И больше всего... больше всего я боюсь оставить его. Уилла. Того мальчика, который только что сказал, что любит меня. Не как героиню, не как спасение, а как... просто меня. Когда я смотрю на него, я вижу не просто друга. Я визу отражение. Того же страха. Той же боли от прикосновения к чужому, холодному разуму. Той же борьбы за то, чтобы остаться собой, когда всё внутри и снаружи пытается тебя переделать. Но в нём... в нём нет той ярости, что во мне. Нет этого тёмного, ответного зеркала Векны. В нём есть какая-то... хрупкая чистота. Невинность, которую не смогла до конца убить даже Бездна. Он плакал сегодня не только от страха. Он плакал от любви. И в этом он сильнее меня. В миллион раз сильнее. Он сказал, что пойдёт со мной, чтобы быть напоминанием. Живым напоминанием о том, за что стоит держаться. И эти его слова... они горят во мне сейчас ярче, чем любой страх смерти. Потому что если я стану Илэс, если эти глаза, полные такой нежности и понимания, станут для меня просто помехой, целью... это будет хуже, чем любая смерть. Это будет предательство. Не их ко мне — а моё к нему. К тому доверию, что он мне подарил, обнажив свою самую ранимую часть. Я думаю о его руке в моей. О том, как он зарылся лицом в моё плечо, будто искал защиты. А я... я должна была его защищать. От всего. И в первую очередь — от себя самой. И теперь этот «План Б»... это не просто моя смерть. Это разрыв той тончайшей нити, которую мы только что протянули между нами. Это оставит его с ещё одной раной. С знанием, что тот, кого он полюбил, обернулся монстром, и его друзья были вынуждены её уничтожить. Какое послание это даст ему о мире? О любви? Он так верит в эти связи. В «паутинки», как он их назвал. Верит, что они могут удержать всё на месте. И я хочу верить вместе с ним. Отчаянно хочу. Потому что если его вера окажется сильнее моей тьмы... тогда есть шанс. Тогда, может быть, мне не придётся просыпаться в теле Илэс и видеть, как его лицо искажается ужасом при виде меня. Тогда, может быть, я смогу просто... остаться. Чтобы обнять его снова. Чтобы сказать ему то, что не смогла сегодня — что я тоже его люблю. Не «больше», не «иначе». Просто люблю. Как важнейшую часть этого хрупкого, драгоценного мира, который он для меня олицетворяет. Он мой якорь. Не в смысле тяжёлой гири, которая тянет ко дну. А в смысле точки отсчёта. Когда всё плывёт, темнеет, когда голос Векны становится громче моего собственного, я буду искать его лицо в памяти. Его слова. Его слёзы на моей куртке. И буду цепляться за это, как утопающий за соломинку. Потому что ради того, чтобы снова увидеть его улыбку — не грустную, а настоящую, без тени сегодняшней боли, — я готова пройти через ад. Готова бороться с самой собой. Готова сделать всё, чтобы этот чёртов «План Б» остался просто кошмарной теорией, которой не суждено сбыться. Я должна выжить. Не просто «не умереть». А вернуться. К нему. Чтобы он знал, что его любовь, его вера — они что-то значили. Что они оказались сильнее. Чтобы мы могли, как он пошутил, вместе посмеяться над тем, как он наступит мне на ноги на том самом, невозможном выпускном. Чтобы у него было одно меньше призраков в коллекции. Одно меньше «что если». Поэтому, даже когда завтра тьма будет давить со всех сторон, даже когда связь с Векной станет невыносимой, а сила будет звать сдаться... я буду вспоминать его глаза. И буду драться. За право снова обнять этого мальчика, который научил меня, что даже в самом сердце кошмара можно найти нечто настолько светлое и хрупкое, что ради этого стоит пережить любой страх. Даже страх самой себя.

***

Элис стояла у края полянки перед Воплем, прислонившись к холодному металлу вышки. Утро было серым, предгрозовым, воздух пах сырой землёй и напряжением. И на этом фоне два силуэта на траве казались особенно странными и значимыми. Одиннадцать и Кали сидели спиной друг к другу, на расстоянии вытянутой руки. Они не разговаривали. Их глаза были закрыты. Но между ними витала почти осязаемая энергия — не агрессивная, а сосредоточенная, как будто они настраивали два сложных инструмента на одну волну. Элис понимала, что они внутри. В сознании Оди. В том пространстве, куда она сама могла проникнуть только как незваный гость, а они — как полноправные хозяйки. Они что-то решали. Договаривались. Создавали тот самый, безумный план «отталкивания Бездны» на уровне, недоступном обычному пониманию. Сегодня Элис чувствовала себя… противоречиво. Хуже, чем когда-либо, и в то же время — странно спокойно. Плохо было физически. Каждое движение отзывалось глухой, разлитой по всему телу болью — последствия вчерашней битвы, передозировки успокоительным, нервного истощения. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими. А ещё была эта постоянная, подспудная тошнота от предчувствия. Не просто страх. А физиологическое отвращение к тому, что должно было случиться. Как будто её тело, её самая глубинная сущность уже знали, что сегодня их попытаются разорвать пополам. Но было и хорошо. Вернее, не хорошо, а… ясно. После ночных слёз, после слов Уилла, после того, как она признала свой самый глубокий страх, внутри воцарилась какая-то ледяная, безэмоциональная ясность. Принятие. Она знала, за что будет сражаться. Знала, чего боится. Знала, что может проиграть. И это знание, вместо того чтобы парализовать, давало странную, пустую свободу. Нечего было больше скрывать — ни от себя, ни от других. Оставалось только делать. Она наблюдала за сёстрами, и в её груди шевельнулась… не зависть. Скорее, грусть. они были друг у друга. Они говорили на одном языке, понимали природу своей силы. У Элис же не было никого, кто понимал бы её связь с Векной изнутри. Она была одна в своём аду. Но у неё были они. И этого, как выяснилось, могло быть достаточно. Она оттолкнулась от вышки, чувствуя, как холод металла просачивается сквозь ткань куртки. Пора было идти внутрь. Проверить снаряжение. Обменяться последними, ничего не значащими словами с остальными. Украсть ещё несколько мгновений обыденности — вкуса слишком крепкого кофе от Хоппера, глупой шутки от Робин, серьёзного взгляда Майка. Она бросила последний взгляд на Оди и Кали. Они всё ещё сидели неподвижно, две половинки одного целого, готовящегося к невозможному. И Элис, сестра другого монстра, пошла им навстречу, неся в себе свой собственный, тихий ураган из страха, надежды и абсолютной решимости. Сегодня всё закончится. Так или иначе.

***

Утро, точнее, то, что от него осталось, окрасилось в свинцово-серые тона, когда к Воплю, подпрыгивая на колдобинах, подкатило жалкое на вид корыто — фургончик Мюррея. Он был цвета ржавчины и отчаяния, с одним помятым крылом и выцветшей надписью сбоку, которую уже невозможно было разобрать. За рулём сидел сам Мюррей, его обычно экспрессивное лицо сейчас было сосредоточенным и невероятно серьёзным. Он выглядел как человек, который везёт не детей на пикник, а приговорённых к последней поездке. Дверь Вопля открылась. Никаких слов напутствий, никаких громких речей. Тишина, нарушаемая только скрипом петель и тяжёлым дыханием, была красноречивее любых слов. Первой вышла Элис. Она была в той же чужой, великоватой куртке, руки глубоко в карманах. Её лицо было бледным, почти прозрачным, взгляд устремлён куда-то внутрь себя. Она молча прошла к открытым задним дверям фургона, её шаги были лёгкими, почти неслышными. Она вскарабкалась внутрь и, не глядя по сторонам, прошла в самый дальний угол грязного кузова. Там, среди ящиков со «снаряжением» (канистры, свёртки, тротиловые шашки в бережной упаковке Хоппера), она села на голый металлический пол, вжалась спиной в холодный угол и закрыла глаза. Её грудь медленно поднималась и опускалась в попытке глубокого, успокаивающего дыхания, которое никак не хотело успокаиваться. За ней потянулись остальные. Дастин с тяжёлым рюкзаком, набитым проводами и самодельной электроникой. Стив и Джонатан — с оружием за спиной и каменными лицами. Хоппер последним вынес ящик со взрывчаткой, аккуратно поставил его в центре и сел рядом, положив на него руку, как на гроб. Уилл вышел, держась за руку Джойс. На прощание они крепко обнялись, Джойс что-то шепнула ему на ухо, и он кивнул, его лицо было строгим и взрослым. Затем он забрался внутрь и сел напротив Элис, не говоря ни слова, просто смотря на неё. Следом грузилась вторая группа, та, что отправлялась на Вопль. Майк, Лукас, Робин, Нэнси и Джойс. Они несли рации, дополнительные аккумуляторы, аптечки. Их движения были такими же молчаливыми, автоматическими. Они расселись по другую сторону от ящика со взрывчаткой. Одиннадцать и Кали вышли последними. Они обменялись долгим взглядом с Элис, которая приоткрыла на мгновение глаза, и молча заняли места рядом друг с другом, снова закрыв глаза, уходя в свою внутреннюю настройку. Задние двери с глухим лязгом захлопнул Хоппер. Звук был таким окончательным, что по спине у многих пробежали мурашки. Внутри фургона стало темно, лишь тусклый свет пробивался через заляпанные грязью окошки. Мотор Мюррея взревел, фургон дёрнулся с места. Они поехали. Абсолютная тишина царила внутри. Никто не говорил. Не было даже перешёптываний. Только рёв мотора, дребезжание кузова на ухабах и прерывистое, слишком громкое дыхание. Они ехали навстречу своей судьбе, и слова были теперь бессмысленны. Каждый был наедине со своими мыслями, страхами, последними молитвами или проклятиями. Элис сидела в своём углу, прижав колени к груди. Сквозь закрытые веки она видела не тьму фургона, а вспышки: красные нити, чёрные глаза Векны, лицо Уилла в лунном свете, схему на стекле. Она чувствовала вибрацию пола, входящую в её тело, смешиваясь с внутренней дрожью. Она пыталась дышать. Просто дышать. И держаться за тот хрупкий образ «после», который они с Уиллом нарисовали прошлой ночью. Это был её якорь. Единственный, который у неё оставался. Пока фургон нёс их всех — и команду «Ядро», и команду «Щит» — к военной базе, за которой начиналась Изнанка, а за ней — конец всему или новое, невозможное начало. Тишина в трясущемся фургоне становилась невыносимой. Она давила, гудела в ушах громче мотора, наполняясь призраками того, что должно было случиться. Она была живой, пульсирующей, и её нужно было разорвать, прежде чем она разорвёт их изнутри. Именно Дастин, как главный архитектор этого безумия, нарушил её. Его голос прозвучал негромко, но чётко, пробиваясь сквозь гул. – Ладно. Последний раз. Для тех, кто в танке, – он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе мёртвым грузом. Он откашлялся. – Повторяем. Фаза первая: «Наглость». Он посмотрел на Мюррея через перегородку, но говорил для всех: – Мюррей ведёт нас прямо к КПП у лесной дороги к Лабе. У него есть фальшивые бумаги на «доставку сантехнического оборудования для экстренного ремонта». Пока охрана будет пялиться на его лицо и эти бумаги, мы, – он кивнул на Элис, – делаем своё дело. Элис открыла глаза, но не смотрела ни на кого, уставившись в стену. – Я создаю отвлекающий шум. Мысленный. Небольшой, но достаточно неприятный, чтобы вызвать замешательство, головную боль. На несколько секунд. Этого хватит, чтобы проскочить. Если не сработает… – она пожала плечами, – Фаза «Наглость» переходит в фазу «Безумие», и мы прорываемся силой. Надеюсь, до этого не дойдёт. – После прохода КПП, – продолжил Дастин, – мы разделяемся. Группа «Щит»: Майк, Лукас, Робин, Нэнси, Викки. Вы выдвигаетесь на позицию у подножья Вопля. Устанавливаете связь, готовите периметр. Ваша задача — обеспечить безопасность Оди и Кали и быть нашим ушами снаружи. Майк кивнул, его челюсти были сжаты. – Группа «Ядро», – Дастин обвёл взглядом сидящих вокруг ящика со взрывчаткой, – это мы. Пробираемся к точке входа — тому самому старому разлому у фундамента Лаборатории. Хоппер, ты сразу начинаешь расчёты и закладку зарядов вокруг эпицентра. Всё, что может гореть и взрываться — туда. Хоппер мрачно кивнул, похлопав по ящику. – Группа «Барьер», – Дастин посмотрел на Одиннадцать и Кали. – Вы занимаете позицию на самой вышке Вопля. Как только почувствуете, что граница истончилась до предела, что Бездна начала «продавливаться», начинаете. Оди — силой пытаешься создать обратное давление, «залатать» дыру. Кали — накрываешь область иллюзией целостности, чтобы ослабить её влияние на нашу реальность и дать Оди время. Вы — наш главный и единственный щит. Одиннадцать и Кали синхронно кивнули, их лица были масками сосредоточенности. – И, наконец, ключевой момент синхронизации, – Дастин выдохнул. – Взрыв. Он должен произойти в пик активности Бездны, когда Векна будет максимально сфокусирован на прорыве, а вы, – он указал на сестёр, – уже начнёте свою работу. Взрыв в физическом якоре дестабилизирует его, ослабит связь. Это даст вам шанс, – он снова посмотрел на Оди и Кали, – и откроет нам, – он обвёл свою группу, – путь в самое ядро. Туда, где, по нашим догадкам, он и находится. Он помолчал, давая информации улечься. – После взрыва связь с внешним миром, скорее всего, прервётся. Далее — импровизация. Наша цель в ядре — найти Векну и… обезвредить. Любой ценой. Ваша цель на вышке — удержать барьер как можно дольше, пока мы это делаем, или пока… пока всё не кончится. Он замолчал. План, озвученный вслух в тесном, трясущемся пространстве, звучал ещё более безумно и самоубийственно, чем в голове. – Вопросы? – спросил Дастин в пустоту. Вопросов не было. Не потому, что всё было ясно. А потому, что вопросы были слишком большими, и на них не было ответов. «Что, если взрыв разрушит не якорь, а нас?», «Что, если барьер не выдержит и секунды?», «Что, если в ядре нас встретит не Векна, а сама Бездна?». – Тогда… всё, – тихо сказал Дастин и откинулся на холодную стену фургона, закрыв глаза. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наполненной не страхом, а готовностью. Хрупкой, смертельной, но готовностью. Они мысленно прошли каждый шаг. Каждый знал свою роль в этом последнем, отчаянном акте. Осталось только сыграть его. А фургон тем временем, ведомый безумцем Мюрреем, всё ближе подбирался к освещённым прожекторами воротам, за которыми начинался их последний бой. Дорога сменилась ухабистой грунтовкой, а затем — гладким, неестественно ровным асфальтом периметра военной базы. Прожекторы, слепящие даже сквозь грязные стёкла, выхватили из темноты колючую проволоку, вышки и бетонные блоки. КПП. Двое солдат в касках с автоматами уже выходили навстречу, жесты требовательные. Мюррей снизил скорость, на его лице застыла маска преувеличенной, идиотской услужливости. Он опустил стекло. – Добрый вечер, офицеры! Срочная доставка, сантехника для третьего блока, прорвало, понимаете ли, всё… Но один из солдат уже смотрел не на него, а в тёмную глубину фургона. Его рука потянулась к рации. В этот момент Элис, всё ещё сидящая в углу, зажмурилась. Она не стала создавать «шум». Времени не было. Она сконцентрировалась на самом простом, самом примитивном импульсе: ДИСКОМФОРТ. Резкий, пронзительный, как удар ледяной иглой в висок. Она послала этот импульс вперёд, накрыв обоих солдат. Один ахнул, схватился за голову, его автомат беспомощно опустился. Второй замер, лицо исказилось гримасой внезапной мигрени. На вышке кто-то закричал. – Сейчас! – рявкнул Хоппер Мюррею. Мюррей не раздумывал. Он вдавил газ в пол. Жалкий двигатель взревел, фургон рванул вперёд, снося шлагбаум с оглушительным треском. Сирена завыла позади них. Свет прожекторов метнулся, пытаясь поймать их. – Прямо к старому фундаменту! К разлому! – крикнул Дастин, вцепившись в сиденье, чтобы не улететь. Фургон нёсся по территории базы, уворачиваясь от бетонных вышек, оставляя за собой след из искр от погнутого бампера. Впереди, в конце аллеи, виднелась знакомая, зловещая громада старого корпуса Лаборатории. А рядом с ним — та самая зона, где воздух мерцал, как над раскалённым асфальтом. Врата. Они были уже не скрыты — их расширили, укрепили какими-то металлическими конструкциями. И перед ними стоял отряд. Не просто солдаты. Люди в защитных костюмах, с приборами в руках. И среди них — женщина в белом халате поверх бронежилета. Доктор Кей. Её лицо, обычно холодное и аналитичное, сейчас было искажено яростью и… торжеством? Она что-то кричала, указывая рукой на несущийся на них фургон. – ОНИ ЗДЕСЬ! ОТКРЫТЬ ОГОНЬ! ОСТАНОВИТЬ ИХ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! Раздались первые выстрелы. Пули забарабанили по капоту, разбили одно из стёкол. Фургон дернуло, но Мюррей, с перекошенным от ужаса и решимости лицом, продолжал гнать прямо на врата, прямо на стреляющий отряд. Элис поднялась. Её движения были медленными, почти плавными, как будто она двигалась под водой. Она прошла шатающейся походкой к задним дверям. – Открой, – сказала она Хопперу, не повышая голоса, но с такой силой в глазах, что он, не раздумывая, дёрнул за ручку. Двери распахнулись, впуская внутрь рёв мотора, вой сирен и сухой треск автоматных очередей. Фургон всё ещё нёсся, приближаясь к мерцающему разлому. Элис стояла в проёме, её волосы развевались от набегающего ветра. Она увидела летящие в них снопы трассирующих пуль. Увидела лицо доктора Кей, которая целилась прямо в неё из пистолета. Элис взмахнула рукой. Не для атаки. Для защиты. Пространство перед открытыми дверями фургона сжалось, стало плотным, как будто там возник невидимый, вязкий щит. Пули, долетев до этой невидимой границы, резко замедлились, словно попав в густой мёд, и зависли в воздухе, образуя призрачное, смертоносное облако перед самым носом у несущегося транспорта. Это зрелище было настолько противоестественным, что на мгновение даже стрельба стихла. Доктор Кей не стреляла больше. Она просто стояла и смотрела на Элис. Их взгляды встретились сквозь зависшие пули, сквозь гул и хаос. Во взгляде Кей была не просто ненависть. Было признание. Признание того, что её самый ценный, самый опасный образец вырвался из-под контроля и теперь стал тем, чем она, возможно, и хотела её сделать — оружием. Но оружием, направленным против неё. Элис разжала ладонь. Зависшие пули, кроме одной, с глухим стуком посыпались на асфальт, отскакивая рикошетами. А одну пулю — ту самую, что выпустила из своего пистолета доктор Кей — она удержала. Пуля повисла в воздухе, вращаясь. Элис посмотрела на неё, потом на женщину в белом халате. Она сложила пальцы в подобие пистолета, прицелилась. И мысленно, всем своим желанием, всей накопленной болью от её «процедур», выстрелила. Пуля не полетела с винтовочной скоростью. Она рванулась вперёд с дикой, телекинетической силой, пробив воздух со свистом. Она ударила доктора Кей не в лоб, не в сердце. В правое плечо. Точно в то место, где рука держала пистолет. Раздался хруст кости, короткий, отчаянный крик. Пистолет выпал из обездвиженной руки. Кей рухнула на колено, хватаясь за рану, её лицо побелело от шока и боли. И в этот момент фургон Мюррея, не сбавляя скорости, врезался в мерцающую, искажённую плоскость разлома. Мир снаружи — прожекторы, крики, выстрелы — резко пропал, сменившись гнетущей, неестественной тишиной и знакомым багровым свечением. Они въехали в Изнанку