Частота забвения

Фургон, тяжело дыша, как раненый зверь, замер у подножия громадной Лаборатории. Мерцание Изнанки окрашивало его ржавые бока в багровые и сизые тона. Дверь со скрипом открыл Мюррей, его лицо под маской бравады было пепельно-серым. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием. Хоппер первым двинулся, грузно спрыгнув на землю. Он взял под мышку два аккуратных, но зловещих свёртка с взрывчаткой. Джонатан и Стив молча взяли своё импровизированное оружие — дробовик и копья с наконечниками из ножей. Уилл обнял Джойс в последний, долгий, безмолвный раз. Она прижала его к себе так крепко, что, казалось, хотела вобрать обратно, спрятать. Потом он отстранился, его лицо было сухим и решительным, и вышел наружу, не оглядываясь. Элис медленно поднялась. Её ноги были ватными. Она прошла к открытым дверям и на пороге обернулась. Её взгляд скользнул по тем, кто оставался внутри — по Майку, Лукасу, Робин, Нэнси. По Одиннадцать и Кали, уже погружённым в свою внутреннюю подготовку. Она будет скучать по ним. По этой хрупкой, шумной, живой обычности, что они олицетворяли. По каждому смеху, каждой глупой шутке, каждому взгляду. Всё это время, пока она будет бороться там, внутри, с самой тьмой, часть её сознания будет цепляться за эти образы. – Ну что ж, голубки, настало ваше время сиять! – прокричал Мюррей, захлопывая двери с оглушительным лязгом. Он бросился обратно на водительское сиденье. – Ни пуха ни пера! Как только мы будем на точке, сразу же вам сообщим! Фургон, ведомый Мюрреем, рванул прочь, увозя команду «Щит» к подножью Вопля. Элис осталась стоять с группой «Ядро». Она тяжело вздохнула, подняв голову. Лаборатория высилась перед ними, чудовищная и знакомая одновременно. Она никогда здесь физически не была, но каждый кирпич, каждый поворот коридора отзывались в её памяти эхом чужого опыта. Запах стерильности, гуляющий даже здесь, в Изнанке. Давление тишины за толстыми дверями. Это было место Генри. Место, где из мальчика делали Векну. И теперь ей предстояло войти туда. – Ну, идём, – пробормотал Хоппер, похлопав её по плечу тяжелой, грубоватой ладонью. Его прикосновение было якорем в реальности. Он развернулся и, не дожидаясь ответа, двинулся к зияющему чёрному проёму в стене — главному входу, теперь представлявшему собой лишь дыру, окаймлённую оборванной арматурой. За ним, как тени, последовали Джонатан, Стив и Уилл. Элис сделала последний, глубокий вдох багрового воздуха Изнанки и шагнула внутрь. Внутри было ещё страшнее. Не потому, что было темно, а из-за абсолютной, мёртвой тишины. Ни гула оборудования, ни шагов. Только их собственное дыхание, эхом отдававшееся в пустых бетонных коридорах. Стены были покрыты странными, пульсирующими наростами, похожими на жилы. Они поднимались по широкой лестнице, ведущей в центральную часть здания. Хоппер, взяв на себя роль полевого командира, остановился на площадке между этажами. Его голос, приглушённый, но чёткий, нарушил гнетущую тишину. – Значит так. Передаём по цепочке, – он посмотрел на каждого. – Я и Уилл остаёмся с Элис. Мы движемся вниз, в предполагаемый эпицентр, в подвал или в самое сердце этого улья. Наша задача — найти точку для главного заряда и прикрывать Элис. Он перевёл взгляд на Джонатана и Стива. – Вы, парни, идёте на крышу. Устанавливаете там серию зарядов меньшей мощности. Диверсия, отвлечение, и... страховка. Если что-то пойдёт не так внизу и всё полетит к чертям, ваш взрыв должен обрушить верхние этажи, создав завал и, возможно, ослабив структуру ядра. Только без лишних движений, – он пригрозил пальцем, – иначе мы все взлетим на воздух раньше, чем увидим хоть одного демогоргона. Взрывать — только по моему сигналу или в самом крайнем случае. Понятно? Джонатан и Стив обменялись кивками. Их роль была ясна — опасная, смертельная, но необходимая. – Связь, – добавил Хоппер, похлопав по рации на своём ремне. – Проверяем каждые пять минут. Тишина — значит, проблемы. Тогда действуем по обстановке. Все всё поняли? Они снова кивнули — Уилл, Джонатан, Стив. Элис лишь молча смотрела вглубь коридора, откуда, как ей казалось, на них уже смотрели. Их группа разделилась. Одна часть пошла наверх, в свет багрового «неба» Изнанки, неся смерть на крышу крепости. Другая, с Элис во главе, двинулась вниз, в самое чрево здания, на встречу с тем, кто, возможно, ждал их там. И с той частью её самой, которая отзывалась на зов этого места тихим, тревожным гулом в крови. Спуск в подвал был похож на погружение в чрево гигантского, спящего чудовища. Лестница была узкой, покрытой липкой, похожей на смолу слизью. Воздух становился гуще, тяжелее, насыщенным тем самым сладковато-гнилостным запахом, который Элис помнила по «саду» в сознании Генри. Она привела в не большую, но просторную комнату. Когда Хоппер осторожно отодвинул покосившуюся дверь, луч его фонаря выхватил из тьмы не стерильный зал с оборудованием, а... игровую комнату. Это было жутко. Стены были когда-то яркими, с детскими рисунками, теперь выцветшими и покрытыми тёмными пятнами плесени. На полу валялись игрушки — плюшевый мишка без глаза, деревянный кубик, машинка с отломанным колесом. В углу стоял маленький столик с двумя стульями. И прямо напротив входа зияло огромное, разбитое зеркало в массивной раме. За ним была видна обычная бетонная стена, но отражение в осколках было искажённым, как будто показывало не эту комнату, а что-то другое. Элис замерла на пороге. Как только она переступила его, по её пальцам, по рукам, по всему телу разлилось странное ощущение. Не боль, не холод. А... резонанс. Как будто камертон внутри неё внезапно начал вибрировать в унисон с самой материей этого места. Кожа покрылась мурашками. В ушах зазвенел тонкий, высокий звук, которого не было. – Здесь, – прошептала она, и её голос прозвучал неестественно громко в мёртвой тишине. – Максимальная точка соприкосновения. Ядро. Оно не в фундаменте. Оно... в памяти этого места. В нейтральной территории. В комнате, где он мог быть просто ребёнком. Она медленно прошла мимо игрушек, которые будто смотрели на неё пустыми глазницами, и остановилась прямо перед разбитым зеркалом. Её собственное отражение дробилось в десятках осколков, каждый показывал её под иным, искажённым углом: то взрослую, измученную женщину, то девочку с бледным лицом, то тень с горящими глазами. А за её спиной в осколках мелькали не Хоппер и Уилл, а смутные силуэты других детей, призраки, застрявшие в этом месте. Хоппер тем временем установил свой ящик со взрывчаткой у стены и присел на корточки, начиная готовить основной заряд. Его движения были точными, но взгляд постоянно метался к Элис и к двери. Уилл стоял рядом с ним, его глаза были прикованы к Элис, полные тревоги и поддержки. И в этот момент из рации Хоппера, с шипением и помехами, пробился голос Дастина: – ...Хоппер! Хоппер, приём! Мы... шшш... на месте. Забираемся на вышку. Связь тут... кшш... паршивая. Оди и Кали уже начинают... настройку. Элис... кшш... если слышишь, можешь начинать. Проникать. Время... время на исходе. Мы ждём сигнала на взрыв. Как только почувствуешь, что связь установлена... дай знать. Повторяю, можешь начинать. Сообщение было отрывистым, наполненным треском и ужасом того, что творилось наверху, на Вопле. Но суть была ясна. Занавес поднимался. Последний акт начинался. Хоппер посмотрел на Элис, его лицо было каменным. – Ты слышала? Элис не обернулась. Она смотрела на свои отражения в разбитом зеркале и кивнула. Её дыхание стало глубже, ровнее. Она закрыла глаза, отгородившись от жуткой комнаты, от игрушек, от друзей. Она сосредоточилась на той частоте, что вибрировала в её костях. На метке 001 на запястье, которая вдруг стала тёплой, почти горячей. На памяти о Генри — не о Векне, а о мальчике, который, возможно, играл в этой самой комнате. – Прикройте меня, – тихо сказала она, и это была не просьба, а констатация факта. – Это займёт время. И... он почувствует. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась холодной поверхности самого большого осколка зеркала. В момент прикосновения резонанс внутри неё усилился, превратившись в гул. Комната, Хоппер, Уилл — всё поплыло, стало неважным. Элис начала медленно, шаг за шагом, погружать своё сознание туда, куда лишь однажды попадала против воли — в лабиринт воспоминаний и боли, что звался сознанием Генри Крила. Искала дверь в его сад. Чтобы отвлечь, чтобы найти слабину. Или чтобы в последний раз посмотреть в глаза брату, которого потеряла, и монстру, которого должна была уничтожить. Прикосновение Элис к зеркалу было похоже на запуск древнего, дремавшего механизма. Воздух в игровой комнате сгустился. Пыль на игрушках завибрировала и приподнялась. Свет от фонаря Хоппера заколебался, отбрасывая на стены прыгающие, неестественные тени. Сама Элис замерла, её фигура стала неподвижной, как изваяние, только грудь медленно поднималась и опускалась в странном, медитативном ритме. Её глаза были закрыты, но под тонкими веками, казалось, двигались сны. Хоппер наблюдал за ней секунду, его лицо было напряжённым. Затем он схватился за рацию, прижал кнопку. Его голос, низкий и сдавленный, нарушил гнетущую атмосферу. – Дёргайте уши, орлы! Элис входит. Повторяю, Элис начинает проникновение. Она подключилась. Ждите сигнала. Статичный треск был ему ответом несколько секунд. Потом голос Дастина прорвался сквозь помехи, но теперь в нём слышалась не просто тревога, а настоящая, леденящая паника. – Понял! Понял, Хоппер! Но... кшш... вам нужно торопиться! Бездна... она не просто рядом. Она опускается! Буквально! Мы тут на вышке, и... и небо... оно не просто красное. Оно... кшш... шевелится. Как чёрная масляная плёнка, которая медленно стекает вниз! Оди говорит, что давление нарастает экспоненциально! У нас есть минуты, может, десятки минут, но не больше! Повторяю, торопитесь! Как только она установит связь — давайте сигнал! Иначе будет поздно закрывать что бы то ни было! Сообщение оборвалось, оставив после себя лишь зловещее шипение. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. «Опускается». «Шевелится». «Минуты». Хоппер перевёл взгляд с рации на неподвижную Элис, потом на Уилла. Парень стоял, сжав кулаки, его глаза были прикованы к Элис. Он слышал. Он понимал. – Чёрт, – прошептал Хоппер, стиснув зубы. Он бросил взгляд на свой ящик со взрывчаткой. Заряд был почти готов. Но он был бесполезен, пока Элис не сделает свою часть работы. Они зависели от её скорости в мире, где времени не существовало в привычном понимании. – Эй, – тихо сказал он, обращаясь больше к воздуху, чем к кому-то конкретно, как будто его слова могли долететь до сознания Элис. – Ты слышишь, девочка? У тебя нет вечности. У нас её нет. Шевели там своими мозговыми извилинами. Найди его, сделай что должна, и давай отсюда валить, пока это небо не рухнуло нам на головы. Он снова присел рядом с зарядом, проверяя соединения дрожащими, но точными пальцами. Каждая секунда тикала в его голове громче любого часового механизма. А Элис в это время была уже далеко. Её сознание скользило по тёмным, пульсирующим коридорам чужой памяти, ведомое резонансом и жгучей меткой на запястье. Она искала сердцевину. И где-то там, наверху, в мире, который медленно погружался в кипящую тень, Одиннадцать и Кали готовились принять на себя первый, сокрушительный удар опускающейся Безды. Часы, отмерявшие последние мгновения Хоукинса, начали свой безумный, ускоренный отсчёт. Мысленный толчок, рывок — и перед ней была не тёмная пустота, а знакомая, жуткая в своей «нормальности» гостиная дома Генри. Тот самый, с зелёными обоями и тяжёлой мебелью. И за большим обеденным столом — дети.Двенадцать бледных, застывших фигурок. Они сидели, держась за руки, образуя немой, жуткий круг. Их головы были запрокинуты, глаза закатились, оставив лишь белки. Они были не здесь. Их сознания были где-то в глубине этого искусственного мира, питая его своей жизненной силой, своей верой в эту игру. И в центре этого круга, держа за руки двух детей по бокам, сидел Генри. Не Векна. Генри. В том же костюме, в очках. Его глаза тоже были закрыты, на лице — выражение странного, сосредоточенного покоя. Он был дирижёром этого тихого ужаса. Элис не раздумывала. Её сознание, уже сконцентрированное до остроты лезвия, вскинулось. Это был не физический удар, а всплеск чистой, направленной воли, сродни тому, что она использовала в больнице. Волна энергии ударила в Генри, отрывая его от стула и швыряя в потолок. Он ударился о штукатурку с глухим стуком, а затем рухнул обратно на пол, в центре круга перепуганных, но всё ещё недвижимых детей. Контакт прервался. Дети вздрогнули разом, как по команде. Их головы резко упали в нормальное положение, глаза заморгали, в них вернулся осознанный, животный ужас. Они вскочили с мест, опрокидывая стулья, их крики наполнили гостиную — пронзительные, сбивчивые, полные дезориентации и страха. – Это она! – завопила одна из девочек, рыжая и щуплая, указывая дрожащим пальцем прямо на Элис. – Та самая злодейка, про которую рассказывал Генри! Она пришла всех нас забрать! Элис обошла лежащего без движения Генри и подбежала к девочке, присмотревшись. – Холли! – выдохнула она, узнавая черты маленькой сестры Майка, но искажённые страхом и странным, недетским истощением. Она обняла её, пытаясь передать хоть каплю безопасности, но Холли была напряжена как струна. Элис быстро отстранилась, понимая, что времени на утешения нет. – Вам нужно срочно уходить! Сейчас же! Искать выход! Он сейчас встанет, и будет хуже! – Но... но они мне не верят! – Холли, захлёбываясь, оглядела остальных детей, которые сбились в кучу, глядя на Элис как на ведьму. – Они думают, что я... что я связалась с монстром! Они думают, что ты и Макс и есть эти самые монстры! Что вы пришли за нашими душами! Элис чувствовала, как за её спиной пространство шевельнулось. Воздух стал тяжелее. Она резко обернулась. Генри на полу пошевелился. Он медленно, с неестественным хрустом, поднимался на локти. Его голова повернулась, и когда он поднял взгляд, в его глазах не было ни человеческой боли, ни удивления. Только ледяная, бездонная ярость. Ярость того, чей священный ритуал только что нарушили. – Невероятно, – прошипел он, его голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. – Ты не просто пришла в мой дом, сестрёнка. Ты ворвалась в мою гостиную. И разбудила моих... гостей. Он поднялся во весь рост, поправляя пиджак. Очки на нём были целы, но взгляд из-под них был уже не человеческим. Это был взгляд хозяина, чьё владение осквернили. И все дети в комнате, включая Холли, инстинктивно отпрянули от него и от Элис, оказавшись зажатыми между двумя угрозами, не зная, какая из них страшнее. Взгляд Элис, обострённый до предела, видел не просто испуганных детей. Он видел паутину. Яркие, пульсирующие красные нити, выходящие из центра груди каждого ребёнка и сходящиеся в один толстый, живой канат, который тянулся прямо к стоящему Генри. Он держал их на короткой привязи, как марионеток, питаясь их страхом, их верой в эту реальность, их детской энергией. У Холли нить была самой тонкой, почти прозрачной — последствия её попытки бегства и вмешательства Элис. Но она всё ещё была. – Извини, Холли, – прошептала Элис, её голос был полон сожаления, но в нём не было колебаний. – Но по-другому никак. Она положила руки на плечи девочки. Не для утешения. Для фокуса. Её сознание сконцентрировалось на той единственной, едва заметной нити, что связывала Холли с Генри. Элис ощутила её структуру — хрупкую, но упругую, как струну. Она представила, как сжимает её между двумя невидимыми лезвиями своей воли. И дёрнула. Раздался звук, которого не было слышно ушами, но который отозвался во всём её существе — тонкий, высокий щелчок, как лопнувшая струна. Красная нить, связывавшая Холли, порвалась, вспыхнув на миг яркой искрой и рассыпавшись пеплом. Холли ахнула, как будто её отшвырнуло невидимой силой. В её глазах мгновенно помутнело, а затем прояснилось. Страх перед Элис сменился чистым, ясным осознанием. Она огляделась, увидела других детей, увидела Генри с его чудовищной паутиной, увидела саму себя в этом кошмарном доме. И поняла. – А теперь бегите! – крикнула Элис, отпуская её и разворачиваясь к остальным детям. – Все! Разрывайте цепи! Он держит вас только вашим же страхом! Вспомните, кто вы! Вспомните свои настоящие дома! Её слова, подкреплённые взрывом освобождения Холли, подействовали как шоковая терапия. Дети замерли, их взгляды метались от Элис к Генри и обратно. Некоторые инстинктивно схватились за грудь, почувствовав, как что-то невидимое, но тяжёлое, начинает ослабевать. Генри зарычал. Звук был низким, животным, идущим из самой глубины. Его лицо исказилось. Он протянул руку, и красные нити, связывающие остальных детей, натянулись, заставив их вскрикнуть от боли. – Ты... портишь всё, Илэс! – прошипел он. – Они счастливы здесь! У них есть дом! Семья! Я дал им то, чего они были лишены! – Ты дал им тюрьму! – парировала Элис, шагнув вперёд, становясь живым щитом между ним и детьми. Её собственная сила загудела в ответ на его ярость. – И я освобожу их. Одного за другим. Начинай, Холли! Веди их! Ищите свет! Ищите трещины! Холли, больше не колеблясь, схватила за руку ближайшую девочку. – Бежим! За мной! – её голос, детский и испуганный, но полный решимости, прозвучал как команда. И это стало сигналом. Один за другим, видя, как Холли рвётся к выходу из гостиной, другие дети начали бороться с невидимыми путами. Элис чувствовала, как нити напрягаются, рвутся. Каждый разрыв отзывался в Генри новым взрывом ярости и, возможно, болью. Он терял контроль. Терял свою «семью». А Элис стояла перед ним, готовая принять на себя всю тяжесть его гнева, чтобы дать детям шанс на побег из этого сада кошмаров. Ярость Генри, лишённая теперь тонкого контроля, вырвалась наружу чудовищной, грубой силой. Он не стал жестикулировать. Просто взглянул на Элис, и пространство вокруг неё сжалось. Невидимые тиски обхватили её тело, сдавили рёбра, оторвали от пола. Её подняли в воздух, беспомощную, как куклу, на высоту нескольких футов. Боль пронзила её, знакомый ужас удушья сдавил горло. Но в этот раз Элис не замерла. Ярость, холодная и ясная, вспыхнула в ней в ответ. Она не стала бороться с тисками снаружи. Она сконцентрировалась на самой структуре его силы, на той самой частоте, что была ей знакома. И вырвалась. Резким, отточенным движением воли, как ныряльщик, вырывающийся из водоворота. Тиски разжались с глухим хлопком, и она грузно упала на пол, приземлившись на согнутые ноги, едва удержав равновесие. Они стояли друг напротив друга в опустевшей гостиной. Крики убегающих детей затихали в коридорах. Воздух трещал от статики их противостояния. – Упрямая, как всегда, – прошипел Генри. Его лицо больше не было лицом брата. Оно было маской холодной, нечеловеческой решимости. – Но сегодня... сегодня твоё упрямство сыграет против тебя. Ты почувствовала это, да? Резонанс. Бездна дышит нам в спину. Граница истончилась до плёнки. Наше слияние... оно уже не выбор. Оно неизбежно. Как притяжение двух магнитов. Ты можешь вырываться сколько угодно. Но когда миры сойдутся, не останется ни Элис, ни Генри. Останется целое. Настоящее. То, чем мы всегда должны были быть. Он сделал шаг вперёд, и его тень, искажённая странным светом комнаты, потянулась к ней, будто живая. – Перестань сопротивляться, Илэс. Прими это. Вместе мы сможем перекроить реальность. Создать мир без боли, без предательства. Тот самый сад, но... больше. Лучше. Для всех, кто достоин. Элис выпрямилась. Её дыхание было прерывистым, но голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. – Ты говоришь о слиянии. О целостности. Но ты забываешь одну вещь, Генри. Она тоже сделала шаг навстречу, и их силы столкнулись в воздухе невидимым фронтом, заставив дрожать оставшуюся мебель. – Целое состоит из частей. И одна из этих частей — я. Не твоя эхо, не твоё отражение. Я — Элис. Со своими воспоминаниями. Своей болью. Своей... любовью. К ним. – Она кивнула в сторону, куда убежали дети. – И если наше «слияние» и вправду неизбежно... то я позабочусь о том, чтобы оно обернулось против тебя. В её глазах вспыхнуло не просто сопротивление, а нечто большее — стратегическая, холодная уверенность. – Ты хочешь поглотить меня, чтобы стать сильнее. Чтобы твой сад расцвёл. А я... я войду в тебя. Со всем, что я есть. Со всей памятью о солнечных днях, о друзьях, о смехе. О том, каково это — быть любимой не как часть плана, а просто так. И эта память... она будет как вирус в твоей идеальной, мёртвой системе. Как трещина в твоём зеркале. Она будет глодать тебя изнутри. Напоминать тебе, чем ты был. И чем ты не стал из-за своей ненависти. Она улыбнулась, и улыбка была безрадостной, почти жестокой. – Так что давай, братец. Тащи меня в свою Бездну. В своё слияние. Посмотрим, чья сущность окажется крепче. Кто кого переварит. Я готова. Готова стать твоим кошмаром. Твоим раскаянием. Твоим концом. Не как жертва. А как оружие, которое ты сам же и заточил. Ярость, смешанная с зародившимся сомнением, исказила лицо Генри. Он не стал продолжать словесную дуэль. Вместо этого он просто взмахнул рукой. Не сжимая, а отбрасывая. Волна телекинетической силы ударила Элис в грудь, подняла её и швырнула через всю гостиную. Она влетела спиной в массивный деревянный шкаф с грохотом, который сотряс стены. Древесина треснула, с полок посыпались старые книги и безделушки. Боль пронзила спину и плечи, в глазах потемнело. – Тебя... я разберусь с тобой позже, – прошипел Генри, его голос был ледяным. – Сначала мне нужно вернуть моё... стадо. Он развернулся и быстрыми, решительными шагами вышел из гостиной, скрывшись в коридоре, ведущем вглубь дома, откуда доносились ещё не затихшие испуганные голоса детей. Элис, оглушённая ударом, несколько секунд лежала среди обломков, отчаянно пытаясь вдохнуть. Боль в спине была адской, но страх за детей был сильнее. Она оттолкнулась от разбитого шкафа, поднялась на шаткие ноги, опираясь на стену. Голова кружилась. «Он идёт за ними. Он их вернёт. Или сделает с ними что-то хуже...» Она не могла бежать за ним по пятам — он был сильнее, и в прямой конфронтации в его логове у неё не было шанса. Но она знала этот дом. Не физически, а сущностно. Она знала его план, его логику. Это был не лабиринт, а сад с дорожками. И пока Генри шёл по главной аллее, загоняя детей в тупик, она могла найти короткий путь. Стиснув зубы от боли, она рванула не в коридор, а к дальнему окну гостиной. Оно выходило не на улицу, а в странную, сюрреалистичную чащу леса, что начиналась прямо за стенами дома. Элис распахнула его и, не раздумывая, выпрыгнула наружу. Здесь воздух был другим — холодным, влажным, пахнущим прелыми листьями и чем-то металлическим. Но она бежала, не обращая внимания на боль, следуя внутреннему компасу, который тянул её к источнику детского страха и к тонкому, чистому лучу решимости — к Холли. Она свернула с тропинки, продираясь сквозь колючие кусты, её одежда рвалась, кожа царапалась. И наконец выбежала на небольшую поляну. Там они были. Холли и остальные дети. Они сбились в кучку, дрожа, их лица были бледными от ужаса. Они услышали шаги и обернулись, готовые снова бежать, но увидев Элис, замерли в нерешительности. – Элис! – выдохнула Холли, в её глазах было облегчение. Элис, тяжело дыша, подбежала к ним. Она упала на колени, чтобы быть с ними на одном уровне, и схватила Холли за плечи. – Слушай меня, – её голос был хриплым, но быстрым и чётким. – Он идёт. По главной дороге. У вас есть пять минут.Вам нужно бежать. Сейчас же. И слушать Холли. – Она посмотрела на остальных детей, в её взгляде была не просьба, а приказ. – Она знает дорогу. Она уже однажды почти выбралась. Она ваш проводник. Доверьтесь ей, как доверились бы старшей сестре. Она перевела взгляд обратно на Холли, в её глаза. – Беги к старому дереву. Тому, что с дуплом. Помнишь? Там... там должна быть трещина. Слабое место. Толкните её вместе, изо всех сил. И не оглядывайтесь. Бегите, пока не окажетесь на свету. На настоящем свету. Холли кивнула, её маленькое личико стало суровым и взрослым. Она обернулась к другим. – Вы слышали? За мной! Быстро! Элис встала, готовая снова броситься в лес, чтобы отвлечь Генри, дать им время. Но перед тем как уйти, она последний раз посмотрела на этих напуганных, потерянных детей, которые цеплялись теперь за Холли как за спасательный круг. Она дала им шанс. Теперь всё зависело от их скорости и от её способности задержать монстра, который уже, наверное, почуял, куда они свернули.

***

Тем временем, в настоящем времени, на вершине Вопля, буря достигла своего пика. Воздух гудел так, что сводило зубы. Багровое «небо» Изнанки, которое до этого медленно, неотвратимо опускалось вниз, словно гигантская маслянистая волна, внезапно замерло. Оно больше не двигалось. Оно просто висело над ними на опасно низкой высоте, пульсируя чёрными и алыми прожилками, как гниющая, но живая плоть. От него исходило такое давление, что даже дышать было трудно. Это была не тишина, а звенящая, угрожающая пауза. Одиннадцать стояла на самом краю площадки вышки, её руки были вытянуты вперёд, лицо искажено нечеловеческим напряжением. Из её носа и ушей тонкими струйками текла кровь. Перед ней, в воздухе, клубилось сияющее, дрожащее поле силовой энергии — её попытка создать барьер, «оттолкнуть» эту массу. Но это было похоже на попытку удержать падающую гору. Рядом, в такой же позе, стояла Кали. Её глаза были закрыты, брови сведены воедино от концентрации. Вокруг них и над площадкой мерцал призрачный, неустойчивый образ — иллюзия целого, невредимого неба, чистого и тёмного, со звёздами. Это был тонкий, хрупкий мыльный пузырь, натянутый над брешью в реальности. Он не мог остановить Бездну, но, казалось, слегка сбивал её с толку, замедлял её внутренние процессы, давая Один хоть какую-то точку опоры. Дастин, пригнувшись за укрытием из металлических балок, не отрывал взгляда от своего самодельного детектора, который теперь трещал и зашкаливал. Он смотрел на замершую тучу, на лица сестёр, и его мозг, привыкший искать закономерности, анализировал. – Хоппер! Хоппер, приём! – он закричал в рацию, перекрывая гул. Его голос сорвался. – Ты слышишь? Бездна остановилась! Повторяю, движение прекратилось! Она... она не опускается дальше! Но давление... чёрт, Хоппер, давление зашкаливает! Это как... как если бы она во что-то упёрлась! Или... или её что-то отвлекло изнутри! Он перевёл дух, глядя на Оди и Кали. Их силы явно боролись с чем-то чудовищным, но не с движением, а с статикой. С удержанием этой невыносимой тяжели на месте. – Может, это... может, это Элис! Может, она там, внутри, делает что-то, что мешает ему сосредоточиться на прорыве! Но это не может длиться вечно! Наши девочки на пределе! Тебе нужно торопить её, Хоппер, или давать сигнал к отходу, пока мы ещё можем создать хоть какой-то коридор! Понимаешь? Она остановилась, но это предвестник чего-то худшего! Джим кивнул, с тяжёлым стуком убирая рацию обратно на пояс. Его взгляд, полный тщетной ярости, скользнул по неподвижному лицу Элис, по алой струйке, медленно сползавшей от её ноздри к губе. Он подошёл и ущипнул её за руку — резко, почти грубо, пытаясь физически вернуть её в реальность. Мускулы под его пальцами были напряжены как стальные тросы, но сознание оставалось в иных мирах. – Уилл, – Хоппер повернулся к парню, его голос был низким, сдавленным гнетущей тишиной подвала. – Ты можешь подключиться? К её сознанию? Нащупать, что там? Уилл, бледный как полотно, с тенью чужого ужаса в глубине глаз, медленно, с огромным усилием покачал головой. – Нет. Только к... к нему. К Векне. А его сознание... – он замолчал, прислушиваясь к внутренним ощущениям, к тому холодному, чужеродному присутствию, что всегда маячило на краю его восприятия. – Оно очень, очень далеко. Или... или оно здесь, но спрятано за чем-то другим. Я не могу. Его взгляд снова прилип к Элис, к кровавой струйке. Это было знаком. Знаком битвы, идущей там, куда они не могли заглянуть.

***

Тем временем, в лесу памяти, воздух звенел от ненависти. Элис стояла, её дыхание рвалось из груди. Напротив неё, замерший как хищник перед прыжком, стоял Генри. Его обычная, ледяная маска рассыпалась. Глаза стали стеклянными, лишёнными всякой человеческой глубины; мелкие сосуды на белках лопнули, залив их мутным красным цветом. Он выглядел не просто разгневанным — он выглядел осквернённым, доведённым до той самой животной ярости, которую так тщательно скрывал. – Отойди, – прошипел он, и слова выходили сквозь стиснутые зубы, будто выталкивая наружу яд. – Не мешай мне. В последний раз говорю. – Нет. Ни за что, – ответила Элис. Её голос не дрогнул, хотя всё её существо сжималось в ожидании удара. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, но эта боль была напоминанием о её собственной, отдельной от него, плоти. – Знаешь, что бывает с теми, кто нарушает обещания? – Генри сделал один, плавный, неумолимый шаг вперёд, сокращая и без того крохотную дистанцию между ними. Его тень, искажённая сюрреалистичным светом леса, накрыла её. – Они умирают, Илэс. Даже если это сестра. – Ты первый нарушил обещание, – парировала Элис, не отступая ни на дюйм. В её глазах вспыхнула не просто обида, а горечь давнего, детского предательства. – Ты бросил меня. На растерзание Валайтесу, на опыты, на одиночество. Ты выбрал силу, а не меня. Её слова, казалось, достигли какой-то особой, уязвимой точки. Генри вздрогнул, как от удара током. А затем его лицо исказила такая гримаса бешенства, что оно стало почти неузнаваемым. – А сейчас ты здесь только благодаря мне! – взревел он, и его голос, обычно такой контролируемый, прозвучал хрипло, надрывно, заглушая шелест листьев. – Моим силам! Моей воле! Если бы не я, если бы не то, что я сделал, ты бы и осталась гнить в этой чёртовой лаборатории! Лечить больных на голову! Вытирать сопли тем, кто слабее тебя! Ты была бы ничем, Элис! Ничем! Он выдохнул, и из его груди вырвался звук, похожий на смех, но лишённый всякой радости. – Я дал тебе цель. Я дал тебе силу. Я вернул тебя. А ты... ты благодаришь меня тем, что встаёшь на пути к нашему истинному предназначению. С защитой каких-то жалких, ненужных душ! Его рука резко дёрнулась в сторону — не к Элис, а к темноте леса, откуда доносились приглушённые всхлипы. Из тени, будто вытолкнутая невидимой силой, вышла маленькая девочка — одна из тех, что убежала с Холли. Её лицо было залито слезами, тело скрючено от ужаса. Генри даже не посмотрел на неё. Он просто сжал кулак в воздухе. Девочка вскрикнула, схватившись за горло. Её ноги оторвались от земли. – Видишь? – спросил Генри, и в его голосе вновь появились ледяные, методичные нотки. – Вот она, твоя «любовь». Вот она, твоя «защита». Хрупкая. Бесполезная. И сейчас я покажу тебе, что с ней происходит, когда ей противостоит настоящая сила. Выбор за тобой, сестрёнка. Отступи. Или смотри. Он медленно начал сжимать кулак. Хрящи в тонкой шейке девочки затрещали. –ОТПУСТИ ЕЁ!– Крик Элис был вырван из самой глубины души, грубый, лишённый всякой дипломатии. Она рванулась вперёд, её собственная сила уже клубилась на кончиках пальцев, готовая вырваться наружу, чтобы ударить, оттолкнуть, освободить... Но она не успела. Второй кулак Генри сжался в воздухе. Тот же самый невидимый, леденящий ужас впился в её собственное горло. Воздух перекрыло мгновенно. Звук захлебнулся. Её ноги оторвались от земли, и она повисла в метре от него, беспомощная и задыхающаяся, зеркальное отражение страдающей девочки. Боль была острой, физической, но хуже было чувство полной власти, исходящее от него. – Мы... можем... решить... иначе... – выжала она сквозь сжатое горло, глядя на него, на его ухмылку. – Как же? – спросил Генри, мягко, почти любопытно. Его голос был мелодичным на фоне их беззвучной борьбы. Он разжал кулак, держащий девочку, всего на миллиметр — ровно столько, чтобы она, захлёбываясь, смогла сделать жалкий, свистящий вдох. И тут же снова сжал его, заставляя её затрепетать в новой волне боли. Он играл. Как кот с мышью. С двумя мышками сразу. – Ты предлагаешь поговорить, сестрёнка? После всего, что ты натворила? После того, как разорвала мои связи, посеяла панику в моём доме, украла моих... гостей? Он сделал шаг ближе к Элис, зависшей в воздухе. Его глаза, налитые кровью, изучали её лицо, искажённое нехваткой воздуха. – Ты говорила о вирусе. О памяти. О любви. Слабость, обёрнутая в красивую бумагу. Вот он, твой выбор. Сила решает. Всегда. Я могу сломать её шею. Прямо сейчас. Или твою. Или обе сразу. Это вопрос лишь того, чья смерть будет для тебя невыносимее. Он наклонил голову, притворно задумчиво. – Может, её? Чтобы ты навсегда запомнила, как из-за твоего упрямства умирает невинный ребёнок? Или твою? Чтобы она, выжив, навсегда осталась с мыслью, что ты не смогла её спасти? Выбирай, Илэс. Покажи, что в тебе важнее: твоё «правое дело»... или та самая «любовь», о которой ты так громко кричала. Это была пытка чистой воды. Не физическая — моральная. Он ставил её перед невыносимым выбором, ломал её через её же собственные принципы. Слёзы от боли и ярости выступили на глазах у Элис. Она металась в невидимых тисках, её взгляд метался между безумным, торжествующим лицом брата и синеющим личиком девочки. Любой ответ, любое действие здесь было поражением. Согласиться — предать себя и всех, кого она защищала. Упираться — стать соучастником убийства. Генри ждал. Наслаждаясь её мукой. Зная, что выигрывает, каким бы ни был её следующий шаг. Он доказал свою точку: в его мире, мире силы и контроля, её человечность была лишь уязвимостью, которую можно было использовать, чтобы сломать её. Внезапно тишину подвала, нарушаемую только прерывистым дыханием Элис и напряжённым молчанием Хоппера и Уилла, разорвал резкий, искажённый помехами голос из рации на поясе Джима. – Хоппер! Хоппер, ты слышишь? Приём! Это был Стив. Его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал сдавленно, быстро, сквозь явственное шипение и треск. В нём слышалась не тревога, а холодная, отточенная ярость и спешка. Хоппер вздрогнул, вырванный из наблюдения за Элис. Он рванул рацию к лицу, едва не сорвав её с крепления. – Я здесь, Харрингтон! Говори! Что у вас? – У нас гости! – почти прокричал Стив, и на фоне его слов послышались отдалённые, приглушённые звуки — не природные шумы Изнанки, а металлический лязг, грубые окрики, чёткие, отрывистые команды. – Не демогоргоны! Люди! Военные! Они уже на территории! Штурмуют здание с восточного крыла! Их много, Хопп, и они идут на пролом! Слова обрушились на Хоппера как удар в солнечное сплетение. Военные. Не монстры из кошмаров, а люди с оружием, тактика, протоколы. Враг, к которому нельзя применить дробовик или копьё с такой же лёгкостью. Враг, который мог всё испортить, вломиться в их хрупкий, отчаянный план и превратить его в кровавую бойню. – Чёрт! – выругался Хоппер, его мозг лихорадочно работал. – Как они прорвались? Где Джонатан? – Со мной! – тут же отозвался голос Джонатана, глухой и напряжённый. – Мы на верхних этажах, заряды почти установлены. Но мы их видели в окна... целый отряд, в полной экипировке. Они не просто исследуют, Хоппер. Они зачищают. Стреляют на поражение во всё, что движется. И они идут сюда. Прямо на нас. – Выходим! Немедленно! – приказал Хоппер, его командирский тон вернулся, перекрывая панику. – Бросайте всё и уходите к точке эвакуации! Ваша задача — не ввязываться в бой! Повторяю, уклоняйтесь! – Понял, но... – голос Стива на мгновение прервался, заглушённый громким, близким треском — не взрыва, а автоматной очереди, отчётливо различимой даже сквозь помехи. – ...Они уже близко! Мы отрезаны от лестницы! Придётся прорываться через западное крыло! Хоппер, если они спустятся вниз... – Они не спустятся, – прохрипел Хоппер, его взгляд упал на неподвижную Элис, на её бледное лицо с кровавой дорожкой. Он понял. Это был отвлекающий манёвр. Или худшее из совпадений. Но военные здесь, в Изнанке, означали лишь одно: кто-то на той стороне открыл врата шире. Или Векна нашёл новых, более податливых инструментов. – Мы закончим здесь. Скорее. А вы — живо выбирайтесь оттуда. Это приказ. – Пытаемся! – коротко бросил Стив, и связь оборвалась, оставив после себя лишь нарастающее, зловещее шипение. Хоппер опустил рацию. В воздухе подвала повисла новая, более осязаемая и смертельная угроза. Теперь у них был не только тикающий часы слияния миров и битва в сознании Элис. Теперь у них на пятках был спецназ с приказом на уничтожение. Они оказались в ловушке между молотом и наковальней: изнутри давила тёмная сущность Векны, а снаружи, по бетонным коридорам Лаборатории, уже стучали сапоги солдат, готовых стереть с лица земли всё аномальное — включая их. Он посмотрел на Уилла.Парень всё понял без слов. Его лицо стало ещё белее, но в глазах не было паники — только та же острая, сосредоточенная решимость, что была у Хоппера. – Время вышло, – хрипло прошептал Джим, больше не к Элис, а к самому себе, к судьбе, которая снова и снова загоняла его в угол. Он потянулся к ящику со взрывчаткой, его пальцы нащупали холодный металл детонатора. Теперь любой сигнал сверху мог быть последним. И они должны были быть готовы взорвать всё к чертям, даже если Элис ещё не закончила. Даже если это означало похоронить их здесь вместе с Векной и со всей надеждой. В лесу памяти последние силы Элис были на исходе. Темнота уже закрадывалась по краям её сознания, а лицо девочки, которую держал Генри, становилось синим. В её душе произошёл надлом — не капитуляция, но тактическое отступление, рождённое отчаянием и холодным расчётом. – Стой! – выдохнула она, и в её голосе была хриплая нота, которую Генри принял за сломленную волю. – Дай... дай мне время. Минуту. Чтобы... привыкнуть к мысли. И тогда... я согласна. Я стану с тобой заодно. Генри замер. Ухмылка, широкая и торжествующая, медленно растеклась по его лицу. Это была победа. Не просто физическая, а глубинная, над самой её сутью. Он снисходительно кивнул и разжал кулак, держащий девочку. Та с тихим стоном рухнула на землю, жадно хватая ртом воздух. – Разумное решение, сестрёнка, – проговорил он, делая несколько плавных шагов, чтобы вплотную подойти к зависшей в его хватке Элис. Он почти не обращал внимания на спасённого ребёнка — та была уже неинтересна, победа была здесь, перед ним. Он приподнял её подбородок силой мысли, заставляя смотреть в свои красные глаза. – Ты наконец-то видишь истину. Мы не враги. Мы — две половины. И вместе... – он начал говорить, его голос стал завораживающим, убедительным, рисующим картины нового мира, где они будут его богами. Но в этот самый момент, в подвале реальной Лаборатории, произошло нечто чужеродное. Снаружи, в коридорах, уже слышались отрывистые команды и тяжёлые шаги. Военные, ведомые холодной логикой зачистки и, возможно, какими-то полученными данными об аномалиях, активировали нестандартное оборудование. Раздался нарастающий, пронзительный вой — не звук в привычном понимании, а вибрация, ультразвуковой импульс, смешанный с электромагнитным полем. Глушитель. Уилл первый схватился за голову с тихим стоном — его связь с Изнанкой, всегда бывшая фоном, искривилась и стала болезненной. Хоппер почувствовал, как зазудели старые шрамы, а в ушах зазвенело. Но самый страшный удар приняла на себя Элис. Её тело, всё ещё стоявшее в игровой комнате, вдруг затряслось в конвульсивном спазме. Из её носа хлынула не струйка, а настоящая струя алой крови. Из её горла вырвался крик — нечеловеческий, полный такой агонии и ужаса, что Хоппер и Уилл инстинктивно отпрянули. Это был крик разрываемой души. В мире Генри произошло землетрясение. Небо — то самое, искусственное небо его сада — вдруг покрылось мерзкими, цифровыми помехами, как испорченная видеоплёнка. Лес вокруг них задрожал, образы поплыли, потеряли чёткость. Сила, питавшая этот мир — та самая, что была родной и для Элис, — была атакована, искажена грубым внешним вмешательством. Речь Генри оборвалась. Его ухмылка исчезла, сменившись яростным, животным недоумением и болью. Он ощутил это вмешательство как осквернение, как кислоту, вылитую на его самый сокровенный холст. Он повернул голову, будто пытаясь услышать источник этого диссонанса, и его взгляд, полный внезапного, дикого прозрения, вернулся к Элис. – Что... что они сделали с тобой ? – прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не только злоба, но и что-то вроде паники, осознания, что игра вышла за пределы доски. Он увидел, как её образ тоже начал мерцать, терять плотность. – Это твои люди? Они пытаются нас разорвать? Глупцы! Они не понимают, что могут разрушить всё! Элис, охваченная невыносимой болью от разрывающей её на части вибрации, почти не слышала его. Её связь с миром Генри, и без того напряжённая, рвалась под внешним давлением. Но в последний миметр, прежде чем её сознание с громким, внутренним щелчком отдернуло обратно в реальность, она успела увидеть его лицо — искажённое не гневом, а внезапным, жутким пониманием уязвимости. И услышать его последние слова, брошенные ей уже в пустоту: – Это не конец, Илэс. Это только отсрочка. Ты моя. И ничто в вашем жалком мире не спасёт тебя от этого.

***

В игровой комнате Элис рухнула на колени, давясь кашлем, извергая кровь на пол, покрытый плесенью. Её глаза, дикие и невидящие, с трудом сфокусировались на Хоппере. – Глу... глушитель... – выдохнула она, её голос был разорванным шёпотом. – Он... в ярости. Мир дрожит... – Она схватилась за голову, будто пытаясь удержать её от распада. Возвращение было мучительным, как выдергивание крючков из самой ткани разума. Она была ранена не физически, а сущностно. И где-то там, в искажённом теперь лесу, оставалась часть её, напуганные дети, и разъярённый, обманутый в своей победе Генри, который теперь знал, что на них обоих открыли охоту. Рев Элис, полный нечеловеческой боли, был как сигнал воздушной тревоги. Хоппер не думал. Он действовал на чистом инстинкте выживания и командном рефлексе. – Уилл, хватай её! – рявкнул он, уже срываясь с места и налету подхватывая Элис под мышки, пока она, давясь кровью и кашлем, пыталась подняться с колен. Её тело было обмякшим, неслушающимся, будто кости превратились в тряпки. Уилл, бледный от ужаса, но движимый тем же животным порывом, бросился к её ногам, схватив их. Они вдвоем, тяжело дыша, подняли её на весу, как мешок с песком. Элис слабо попыталась вырваться, её сознание ещё металась между двумя мирами, но её сила была полностью выжжена искажающей вибрацией глушителя. – Дверь! Назад по коридору! – скомандовал Хоппер, спотыкаясь на первом же шаге под её весом и своим собственным адреналином. Он бросил последний взгляд на ящик со взрывчаткой, оставленный у разбитого зеркала. Заряд был готов. Но детонатор был с ним. Если им придётся... они смогут это сделать на расстоянии. Если успеют. Они вынесли Элис из игровой комнаты в тёмный, липкий от слизи коридор. Зловещий вой глушителя здесь был ещё сильнее, он исходил отовсюду — из стен, из пола, вибрировал в самой кости. Это было физически невыносимо. За спиной, из дальнего конца коридора, донёсся резкий окрик на непонятном языке, а следом — короткая, контрольная очередь автомата. Пули со свистом врезались в бетонную стену в десяти метрах от них, откалывая куски штукатурки. – Бежим! – прохрипел Хоппер, и они, неловко неся Элис, бросились в противоположную сторону, вглубь подвального лабиринта. Их единственным планом теперь было бегство. Бегство от военных. Бегство от этого места. Бегство от надвигающегося конца, который, казалось, теперь преследовал их со всех сторон. Элис, болтаясь в их руках, наконец прошептала, её голос был едва слышен над воем и отдалёнными выстрелами: – Дети... я их... оставила... Он... он их найдёт... – Заткнись и держись, – сквозь зубы процедил Хоппер, сворачивая за угол и почти вмазываясь в покрытую плесенью стену. – Сейчас мы все будем найдены, если не свалим отсюда. Они бежали, спотыкаясь в полутьме, неся свою раненую, сломленную надежду, в то время как Лаборатория вокруг них содрогалась от вторжения двух миров: одного — от звуков штурма и воя техники, другого — от безмолвной, яростной боли обиженного бога в его разваливающемся саду. Они ворвались в комнату, едва не выбив сгнившую дверь плечом. Это было архивное хранилище — каморка, заваленная пыльными металлическими стеллажами, доверху забитыми папками с истлевшими этикетками. Воздух пах пылью, плесенью. Хоппер, с силой оттолкнув один из массивных шкафов от стены, создал узкую, тёмную щель. – Сюда, – прошептал он, и с Уиллом они практически втолкнули Элис в это укрытие. Она сползла на пол, прижавшись спиной к холодному металлу, и тут же схватилась за голову. Её лицо скривилось от немой муки. Глушитель не умолкал, его пронзительный вой, не слышимый уху, но ощущаемый на клеточном уровне, словно ввинчивался в её череп, раскалывая сознание. Она сжала виски, пытаясь физически удержать разум от распада. – Тише, – Хоппер приложил палец к губам, и его взгляд, острый как у загнанного волка, встретился с Уиллом. Парень кивнул, его дыхание было частым и поверхностным от страха. Хоппер жестом указал на противоположный угол комнаты, за груду опрокинутых ящиков с бумагами. Им нужно было разделиться. Увести опасность от Элис, если войдут. Они бесшумно, крадучись, пересекли комнату и замерли в новой засаде. Хоппер прижался к стене, медленно, бесшумно оттянув затвор своего дробовика. Уилл сжал в потной ладони импровизированное копьё, его глаза были прикованы к двери. Тишина в комнате была звенящей, нарушаемой только их собственным сердцебиением и едва слышным, прерывистым дыханием Элис из-за шкафа. Но снаружи, в коридоре, звуки приближались. Тяжёлые, размеренные шаги, приглушённый радиообмен хриплыми голосами, металлический лязг снаряжения. Они были методичны, неспешны, как сама смерть. Луч фонаря скользнул под дверь, выхватывая из тьмы клубы пыли. Затем раздался удар приклада по древесине. Дверь, и так еле державшаяся на петлях, с треском подалась внутрь. В проёме, заливаемые сзади мерцающим светом фонарей, возникли две массивные, закованные в тёмную тактическую экипировку фигуры. Винтовки с подствольными фонарями и глушителями были готовы к бою. Их лица скрывали противогазы с огромными стёклами-иллюминаторами, делая их безликими, похожими на роботов-жуков. Они вошли, осматривая комнату. Лучи их фонарей медленно и методично ползали по стеллажам, по грудам бумаг, выискивая движение, тепло, жизнь. Хоппер затаил дыхание. Его палец лежал на спусковом крючке. Он видел, как луч скользнул в его сторону, осветил пыль на ящике перед ним... и двинулся дальше, к тому углу, где прятался Уилл. Один из солдат что-то произнёс, его голос был искажён противогазом и радиостатистикой. Он сделал шаг вглубь комнаты, прямо к шкафу, за которым сидела Элис. Его сапог в тяжёлом берце наступил на рассыпавшуюся папку, раздавив её с сухим хрустом. Он был в метре от её укрытия. Его луч света упирался в боковую грань шкафа, освещая клочья паутины и толстый слой пыли. Ещё одно движение, один шаг в сторону — и он увидит её. Хоппер медленно, сантиметр за сантиметром, начал поднимать дробовик. Его взгляд встретился с глазами Уилла через комнату. В них читалось одно: сейчас. Тишина в комнате стала густой, как смола. Звук снаружи — вой глушителя, отдалённые выстрелы — отступил на второй план. Здесь и сейчас была только эта комната, эти двое солдат, и три сердца, отчаянно бьющиеся в темноте, готовые к последнему, отчаянному прыжку. Время, казалось, застыло в тот миг, когда луч фонаря скользнул по краю шкафа. Потом Хоппер взорвал эту тишину. Его дробовик грохнул в замкнутом пространстве, оглушительно и беспощадно. Он не целился в центр масс — он стрелял по противогазу ближайшего солдата с расстояния в пять метров. Картечь с грохотом разбила стекло иллюминатора, и человек, даже не вскрикнув, отлетел назад, как тряпичная кукла. Второй солдат инстинктивно рванул ствол в сторону выстрела, но не успел. Хоппер, уже сместившись, выстрелил второй раз, почти в упор, в ноги противнику. Солдат с грохотом рухнул, но успел нажать на спуск. Очередь прошила потолок, осыпая всех цементной пылью. Хоппер, воспользовавшись паникой и темнотой, рванул к упавшему, но живому солдату, собираясь добить его прикладом. Но было уже поздно. – Хоппер! – крикнул Уилл, его голос сорвался. Из коридора хлынул ослепительный свет. Не фонарей, а мощных прожекторов. Голоса, теперь громкие и чёткие, выкрикивали команды: «Не двигаться! На землю!» В дверях, заполняя весь проём, стояла новая группа. Их было четверо. Прицелы лазерных целеуказателей, как кровавые точки, заплясали на груди Хоппера и Уилла. Любое движение означало смерть. Хоппер замер, его дробовик всё ещё в руках. Он видел лица за прозрачными щитками шлемов — хладнокровные, профессиональные. Это был конец драки. – Брось оружие! Руки за голову! На колени! – раздалась отрывистая команда. Джим медленно, с ненавистью в каждом движении, опустил дробовик на пол и поднял руки. Уилл, дрожа, сделал то же самое, выпустив из рук копьё. Их окружили, грубо прижали лицом к пыльному полу, заломили руки за спину холодными стальными наручниками. Всё это время Элис сидела за шкафом, стиснув зубы от боли, которую не мог заглушить даже адреналин. Сквозь щель она видела вспышки, слышала крики, чувствовала, как её друзей скручивают. Бессилие и та самая, внутренняя боль от глушителя слились в один огненный шар отчаяния. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, найти хоть крупицу сил. А когда открыла глаза — её окружало не пыльное архивное хранилище. Она сидела, вжавшись спиной не в холодный металл, а в шершавую, живую кору огромного, чёрного дерева в центре сада. Перед ней, на коряге, тикали часы Векны. Их циферблат был бледным, как лунный свет, стрелки — из заострённых костей. Тиканье было не механическим, а органическим, похожим на стук чьего-то высохшего сердца. Каждый удар отзывался ледяной иглой в её висках. Она вжалась в кору сильнее, охваченная страхом, знакомым по самым глубоким кошмарам. И тогда из тени, отлитой стрелками лунных часов, вышел Он. Не Генри в пиджаке. Векна. Он был воплощённым концом. Часы начали бить. Глухой, тяжёлый бой, будто колокол, отмеряющий срок. Бум... Бум... Бум... Каждый удар совпадал с шагом Векны, приближающегося к ней. С каждым ударом мир вокруг — и архивная комната в реальности, и Сад в сознании — терял краски, звуки, саму ткань реальности. Он отмерял не час. Он отмерял их время. И оно истекало. – Ты думала, убежишь в своем жалком мире, сестра? – голос Векны был тише тиканья часов, но от этого лишь страшнее. – Здесь, в сердце всего, что я создал... время принадлежит мне. И твоё — тоже. Голос Векны был не громким, но каждое слово падало в тишину сада, как камень в чёрную воду, оставляя круги леденящего смысла. – Бегство – иллюзия, Илэс, – произнёс он, и в его пустых глазах отразилось мерцание костяных стрелок. – Ты уже под моим влиянием. Глубже, чем думаешь. Каждая твоя мысль, каждый страх, каждая попытка сопротивления... всё это питает моё понимание тебя. Ты – открытая книга, написанная моей же рукой. Он сделал последний шаг, и теперь стоял прямо над ней, блокируя свет лунных часов. Его тень была ледяной. – Убеги сейчас. Вернись в свой хрупкий мир, к своим хрупким друзьям. И я отпущу тебя. Но знай: с каждым вздохом, с каждым ударом твоего сердца, связь будет крепнуть. Ты станешь моим проводником. Моим вторым оружием. Ты будешь видеть мир моими глазами, чувствовать его боль, и однажды... ты сама откроешь мне дверь, даже не осознавая этого. Потому что ты – часть целого. А целое – это я. Он медленно протянул руку. Его движение было неспешным, неотвратимым, как ход тех самых часов. Элис, парализованная ужасом и всепроникающим холодом его присутствия, не смогла пошевелиться. Она лишь закатила глаза, пытаясь отвернуться, когда его ледяные пальцы обхватили её левое запястье с чудовищной, сковывающей силой. Там, под кожей, пульсировала метка — татуировка 001. Его коготь, холодный как могильный иней, прикоснулся к коже. Не давя. Просто положив остриё на первую цифру. – Это не клеймо тюрьмы, – прошипел Векна, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде... удовлетворения. – Это дарословие. И я забираю его обратно. Чтобы оставить своё. И он провёл когтем.

***

В архивной комнате реального мира её тело, всё ещё скрытое за шкафом, вдруг выгнулось в немой судороге. Из её горла вырвался хриплый, сорванный стон. Она рванула запястье к себе, инстинктивно зажимая его другой рукой. Когда помутнение сознания рассеялось, и её зрение прорезало слепящую боль, она поняла, что сидит одна. В тишине. Глушитель выл. Но в комнате было пусто. Ни Хоппера. Ни Уилла. Ни тел солдат. Только разбросанные папки, опрокинутые ящики и её собственное, прерывистое, паническое дыхание. На полу у двери валялся один пустой гильзник от дробовика Хоппера, да тёмное, маслянистое пятно, которое могло быть чем угодно. Её друзей забрали. Она медленно, дрожащими руками, разжала пальцы, прижимающие левое запястье. И замерла. Кожа была залита кровью, она чувствовала боль. Острую, свежую, как будто разрез был сделан секунду назад. И она чувствовала нечто другое – ледяную пустоту, зияющую дыру там, где раньше была... связь? Принадлежность? Часть её истории? Она была одна. В пустой комнате, в самом сердце вражеской территории, с врагом в своей голове и с обещанием, что даже если она выберется, она уже обречена стать орудием в его руках. Часы где-то в глубине её сознания, в саду, продолжали свой мерный, неумолимый ход.

***

на вершине Вопля, затишье кончилось. Давление, которое несколько минут держалось на грани невыносимого, внезапно сорвалось в новое, чудовищное измерение. Воздух, и без того густой, стал похож на расплавленный свинец. Бездна содрогнулась. Это не было движением — это был внутренний спазм, судорожное сокращение гигантского мускула. Мерцающая, чёрно-багровая масса, висевшая над ними, вдруг продвинулась вниз. Не плавно, а рывком, на несколько метров, как ядовитый студень, сочащийся через невидимую преграду. Расстояние между её пульсирующей поверхностью и головами защитников катастрофически сократилось. Теперь от неё исходило не просто давление, а физический жар — сухой, выжигающий дыхание. Одиннадцать, стоявшая на краю, вскрикнула. Кровь хлынула из её носа уже не струйкой, а потоком, залив подбородок и шею. Её колени подломились, и она рухнула на одно колено, но руки, вытянутые вперёд, всё ещё дрожали, удерживая сияющий, но теперь крошащийся по краям, барьер. Он трещал, как тонкий лёд под невыносимой тяжестью, испуская снопы искр. Рядом с ней Кали задыхалась. Иллюзия чистого звёздного неба над их головами померкла, заколебалась, как мираж в пустыне. На её лбу выступили капли холодного пота, смешиваясь с кровью, сочащейся из её ушей. Её сила, всегда бывшая более тонкой, манипулятивной, не была предназначена для такой грубой, силовой борьбы. Она была как тетива лука, натянутая до предела и вот-вот готовая лопнуть. – Держись, Оди! – закричал Дастин, его голос был полным беспомощного отчаяния. Он смотрел на детектор, где все показатели ушли в красную зону и замерли там. – Кали, не отпускай! Ещё чуть-чуть! Но «чуть-чуть» заканчивалось. Бездна, продвинувшись, теперь не просто давила. Она изучала. С её нижней, обращённой к ним поверхности начали отрываться капли чёрной, маслянистой субстанции. Они не падали, а медленно плыли вниз, против всякой логики, словно управляемые разумом. Одна такая капля, размером с кулак, коснулась края силового поля Одиннадцать. Раздалось шипение, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Барьер в этом месте помутнел, истончился. Боль, дикая и острая, ударила в Один, будто её саму коснулись кислотой. Она вскрикнула, её концентрация на миг дрогнула. Этого мига хватило. Бездна издала звук. Низкий, гулкий, похожий на скрежет движущихся тектонических плит, смешанный с миллионом отдалённых, безумных шёпотов. Это был звук голода. И триумфа. Она снова сделала рывок. Меньший по расстоянию, но сокрушительный по силе. Силовой барьер Одиннадцать лопнул, как мыльный пузырь, с яркой, слепящей вспышкой и оглушительным хлопком, отбросившим её назад по металлическому настилу. Иллюзия Кали развеялась в клочья, как дым. Она сама упала на спину, беззвучно открыв рот в немом крике, глаза закатились. Теперь ничто не отделяло их от живой, дышащей тьмы, которая заполнила собой всё «небо» и медленно, неотвратимо, начала обволакивать вершину вышки, как чёрная лава, стекающая в чашу кратера. Конец, который они пытались отодвинуть, пришёл. И он был тихим, тёплым и абсолютно беспощадным. Воздух вышки стал густым и обжигающим. Бездна, обволокшая их со всех сторон, не убивала мгновенно — она переваривала. Металл под ногами начал тихо шипеть, покрываясь тонкой, липкой плёнкой. Свет от фонарей и мерцание Изнанки тускнели, поглощаемые наступающей тьмой. Одиннадцать поднялась на локтях, вытирая окровавленную ладонью лицо. Её глаза, полные боли и усталости, горели странным, ясным огнём. Она смотрела не на опускающуюся массу, а сквозь неё, как будто видела что-то в самой её глубине. – Он там, – её голос был хриплым, но твёрдым. – Векна. Он не просто управляет ею... он в ней. Его сознание — ядро Бездны. Она медленно, с усилием поднялась во весь рост, игнорируя протянутые руки Майка. – Если мы хотим ударить по нему... нам нужно туда. В самое сердце. – Туда?! – голос Майка взлетел до визга. Он схватил Оди за плечо, заставляя её обернуться. Его лицо было искажено не просто страхом, а настоящим ужасом. – Оди, ты слышишь себя? В это? Мы не знаем, что там! Мы не знаем, что случилось с Элис, с Хоппером, с Джонатаном, со Стивом, с Уиллом! Они могут быть уже... – он не смог договорить, сглотнув ком в горле. – Мы не можем просто... прыгнуть в это! Одиннадцать посмотрела на него, и в её взгляде была нежность, смешанная с неумолимой решимостью. – Они держатся. Я чувствую. Но им нужна... другая атака. Снаружи... – она кивнула на поглощающую их тьму, – ...не работает. Нужно бить изнутри. Как Элис. Но... больше. – Майк, – тихо сказал Дастин. Он не отрывал взгляда от Оди, потом перевёл его на Кали, которая, придя в себя, молча смотрела на сестру, словно между ними проходил безмолвный диалог. – Она права. Мы здесь просто ждём, пока это нас съест. Как лабораторные крысы. Мы все — часть этого... этого бардака. Элис пошла в его память. А что, если Бездна — это его... его настоящая память? Его сущность? Может, там и есть ключ. – Дастин, нет! – закричал Майк, но его протест звучал уже слабее, отчаяннее. Дастин уже доставал рацию. Его пальцы дрожали, но голос, когда он заговорил, был удивительно чётким и спокойным, как у офицера, передающего последнее донесение. – Всем оставшимся на связи... это Дастин с Вопля. Мы... меняем план. Барьер не держит. Мы идём внутрь. В Бездну. Потому что он там. Он сделал паузу, глотнув воздух, который всё больше пах озоном и смертью. – Элис, если ты слышишь... – он посмотрел в сторону, где внизу, под слоями реальности и кошмара, могла быть их подруга, – ...торопись. У нас... не осталось времени. Мы идём на встречу. Надеюсь, ты уже там. Он отпустил кнопку. Одиннадцать подошла к самому краю, к тому месту, где пол вышки плавно переходил в пульсирующую, чёрную субстанцию Бездны. Она обернулась, её взгляд скользнул по лицам: по Майку с его разбитым отчаянием, по решительному Лукасу, по испуганной, но не отступающей Робин и Нэнси, по бледной, кивающей Кали. – Руки, – просто сказала Оди. Они, не говоря ни слова, сомкнули круг, взявшись за руки. Майк в последний миг, со стоном, вцепился в ладонь Одиннадцать. Она сжала её в ответ. И без разбега, без крика, просто сделав шаг вперёд все вместе, они позволили живой тьме поглотить себя. Бездна сомкнулась над их головами, не оставив ни следа, ни звука. Вершина Вопля опустела, медленно растворяясь в однородной, бесконечной черноте. Их отчаянная атака превратилась в прыжок в неизвестность, в самое сердце врага, с последней надеждой, что где-то там, в других слоях этого кошмара, Элис ещё держится и сможет услышать их немой призыв.

***

В сыром, тускло освещённом подсобном помещении Лаборатории, куда их согнали, царила гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием пленников и скрипом тактической экипировки охранников. Хоппер, Джонатан, Стив и Уилл стояли на коленях, руки закованы за спинами. Их лица были в синяках, у Джонатана рассечена бровь, у Стива текла кровь из носа. Напротив них, расставив ноги, стоял командир штурмовой группы — мужчина с обветренным, бесстрастным лицом и холодными глазами цвета стали. Он методично обыскивал их, вытаскивая из карманов жалкие остатки снаряжения. Рация Хоппера уже лежала у его ног. Именно в этот момент из рации, лежавшей на бетонном полу, сквозь шипение и треск пробился искажённый, но узнаваемый голос Дастина: «...Элис, если ты слышишь... торопись...» Командир замер. Его глаза, до этого скользившие по пленникам без интереса, сузились. Он медленно наклонился, поднял рацию к уху, хотя сообщение уже закончилось. Тишина в комнате стала звенящей. Он выпрямился. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, медленно прошёлся по каждому из них, пока не остановился на самом молодом и беззащитном — на Уилле. Парень не выдержал этого взгляда и опустил глаза. – Так вот как зовут Объект Ноль-Ноль-Один на самом деле, – произнёс командир. Его голос был ровным, без эмоций, как у человека, констатирующего факт. – «Элис». Мило. Он сделал два неспешных шага и остановился прямо перед Уиллом. Без лишних слов он выхватил из кобуры тяжёлый пистолет с глушителем, щёлкнул предохранителем и упёр холодный ствол прямо в лоб Уилла. Парень вздрогнул, зажмурился, его дыхание превратилось в частые, короткие всхлипы. – У нас нет времени на допрос с пристрастием, – продолжил командир, его голос по-прежнему звучал спокойно, что было страшнее любой ярости. – Вы знаете, где девчонка. Объект. Элис. Я задаю вопрос один раз. Где она? Хоппер напрягся, готовый рвануться, связать его, что угодно, но винтовки ещё трёх солдат, направленные на него, Джонатана и Стива, не оставляли шансов. – Мы... мы не знаем, – хрипло выдавил Хоппер. Командир даже не взглянул на него. Он пристально смотрел на Уилла. – Неправильный ответ, – сказал он мягко. – Видите ли, у нас протокол по работе с аномальными субъектами. Особенно с теми, что классифицированы как «катализаторы слияния». Если она не с вами... значит, она готовит что-то. И мы это прервём. Он слегка надавил стволом на лоб Уилла, заставляя того откинуть голову. – Порядок будет таким, – произнёс командир, как будто зачитывал инструкцию. – Сначала я размазываю мозги этого пацана по полу. Потом беру следующего, – его взгляд скользнул на Джонатана, который побледнел ещё больше. – Потом — третьего, – взгляд на Стива. – А уж ваш начальник, – он кивнул в сторону Хоппера, – будет наблюдать. Пока не заговорит. Или пока не кончатся пацаны. Вопрос: где Объект Ноль-Ноль-Один? Его палец лёг на спусковой крючок. Тихий, металлический щелчок курка прозвучал громче любого выстрела. Время в комнате остановилось. Уилл замер, ожидая конца. Хоппер, стиснув зубы до хруста, видел, как солдаты у его друзей тоже готовы открыть огонь. Это был тупик. И цена правды — или лжи — измерялась жизнями детей. Хоппер, сквозь прицелы винтовок, встретился с его взглядом. В глазах Джима бушевала буря: ярость, бессилие, отчаяние и холодный, командный расчёт. Он не мог выдать Элис. Не только потому, что это была Элис, а потому, что это была их последняя, хрупкая надежда. Но он видел и лицо командира — человека, для которого они были не людьми, а переменными в уравнении «зачистки». Этот человек не блефовал. Медленно, почти незаметно, Хоппер покачал головой. Не командиру. Уиллу. Взгляд его говорил: «Молчи. Что бы ни было». Уилл, с трудом переводя дыхание, уловил этот сигнал. Его глаза, полные слез и ужаса, встретились с хопперовскими. И он, едва заметно, отрицательно кивнул. «Нет. Не говорим». Это был акт немыслимого мужества, принятый за долю секунды, когда дуло пистолета упиралось тебе в мозг. Хоппер перевёл взгляд на командира. Его голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, но абсолютно твёрдым, без тени колебаний: – Я сказал. Мы не знаем. Он ожидал выстрела. Готовился услышать хлопок, увидеть, как Уилл рухнет. Но командир не выстрелил. Он просто, с отвратительной, расчётливой жестокностью, пнул Уилла сапогом в лицо. Удар тяжёлого берца был коротким, точным и сокрушительным. Раздался глухой, мокрый звук. Голова Уилла дёрнулась назад с неестественной резкостью. Он даже не вскрикнул — лишь выдохнул весь воздух из лёгких со свистящим стоном и рухнул на бок на бетонный пол, без сознания, кровь мгновенно залила его нос и разбитый рот. – УИЛЛ! – заорали хором Джонатан и Стив, рванувшись к нему, но приклады винтовок грубо придавили их обратно к полу. Хоппер издал звук, похожий на рычание раненого зверя, натянув наручники до хруста в запястьях. Командир даже не посмотрел на лежащее тело. Он методично перевёл пистолет, теперь направив его на Джонатана, чьё лицо было искажено смесью ужаса и ярости. – Следующий, – произнёс он тем же ровным, бесстрастным тоном. – Повторяю вопрос для глухих: где девчонка? Объект.Элис. У вас есть пять секунд, чтобы вспомнить то, что вы «не знаете». Пять. Командир, не отводя ствола от лба Джонатана, начал говорить. Его голос звучал не как угроза, а как чтение сухого, ужасающего медицинского заключения. – Вы не понимаете, с чем связались, – начал он, и его холодные глаза скользнули по Хопперу, потом вернулись к Джонатану. – Объект Ноль-Ноль-Один. Она не ваша подружка. Это оружие. Опасное. За её ангельской внешностью скрывается... нестабильность. – Четыре, – отсчитал он, не меняя тона. – Она не просто сильная. Она – катализатор. В закрытых условиях лаборатории были... инциденты. Сотрудники безопасности с переломанными позвонками. Она щёлкает шеи как орешки. Без прикосновения. Может убить взглядом, если её спровоцировать. Это не метафора. Это зафиксированные данные. – Три. – Её сила не подконтрольна полностью даже ей самой. Неконтролируемые всплески. Особенно в моменты гнева, страха. Она может разрушить комнату, не моргнув глазом. И вы, идиоты, выпустили это на волю. Думали, что приручили? Он слегка наклонился к побледневшему Джонатану. – Два. – Но самое опасное в ней — не сила. А мозги. Она отличный стратег. Хладнокровная, расчётливая. Её побег из максимально охраняемого сектора не был случайностью. Она всё спланировала. Отвлекающие манёвры, использование уязвимостей в расписании, манипуляция персоналом. Мы считали её пассивной, подавленной. Она всех обвела вокруг пальца. И сейчас, где бы она ни была, она не прячется. Она готовит что-то. Что-то, что может сделать вспышку в Хоукинсе похожей на салют. И вы... вы её прикрытие. Её расходный материал. Палец на спусковом крючке напрягся. Взгляд командира стал абсолютно пустым, как у машины, выполняющей протокол. – Последний шанс. Где она? Командир только собрался произнести последнюю цифру, когда раздался первый глухой стук. Не выстрел. Звук падающего тела в полной амуниции. Один из солдат, стоявших у двери, беззвучно осел на пол, как подкошенный. Его товарищ обернулся, и его глаза за стеклом противогаза расширились в немом ужасе, прежде чем он сам схватился за горло, издав булькающий звук, и рухнул рядом. Третий солдат успел вскрикнуть и повернуть ствол в сторону темноты за спиной командира, но его винтовка вдруг согнулась пополам с жутким скрипом, будто её сдавили в тисках невидимой руки, а его самого отбросило в стену с такой силой, что бетон покрылся паутиной трещин. Всё это произошло за три секунды. В полной тишине, нарушаемой только звуками падающих тел. Командир резко развернулся, отводя пистолет от Джонатана. Его бесстрастная маска наконец треснула. В его глазах мелькнуло непонимание, а затем — холодное, профессиональное признание угрозы. В дальнем углу комнаты, из тени, где раньше никого не было, стояла Элис. Она смотрела прямо на него, не мигая. Ствол пистолета теперь был направлен точно в центр её лба. Командир увидел это и... заметил другое. На её левом запястье, которое она держала слегка приподнятым, та самая татуировка 001. Но теперь цифры были не просто нарисованы. Они кровоточили. Тёмно-алая кровь сочилась из-под кожи, будто кто-то действительно вырезал их недавно. – Объект Ноль-Ноль-Один, – произнёс командир, и его голос впервые зазвучал напряжённо, но полным твёрдой решимости. – Руки за голову. Сдайся. Сопротивление бесполезно. Элис не шевельнулась. Только уголки её губ дрогнули в чём-то, что должно было быть улыбкой, но выглядело как оскал загнанного, но ещё опасного зверя. Потом она медленно, с театральной небрежностью, подняла правую руку. Не для того, чтобы сдаться. Она сложила пальцы, изобразив пистолет — указательный палец как ствол, большой палец как курок. И медленно, не отводя пустого взгляда от командира, приставила этот «ствол» из пальцев к собственному виску. – Что ты делаешь? Прекрати! – рявкнул командир, но в его голосе прозвучала нотка неподдельного, животного замешательства. Это был жест безумия. Или... вызова. Она не отвечала. Просто смотрела. И её палец-курок дёрнулся, имитируя выстрел. Беззвучно. Инстинкт, тренировка, непонимание — что-то заставило командира, человека, видевшего всё, зеркально повторить её жест. Но он не нажимал. Она — нажала. Не на свой висок. Её взгляд, всё это время пустой, вдруг сфокусировался на его руке с пистолетом с такой силой, что, казалось, мог её прожечь. И палец командира, против его воли, сам рванул спусковой крючок до упора. Хлопок с глушителем был тихим, приглушённым. Но в замкнутом пространстве он прозвучал оглушительно. Выстрел прозвучал. Командир вздрогнул. На его лице застыло выражение абсолютного, немого шока. Из-под края его шлема, у виска, показалась алая струйка. Он медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени, потом тяжело рухнул лицом вниз на бетон, рядом с бездыханным телом Уилла. Его собственный пистолет выпал из ослабевшей руки и откатился к ногам Элис. В комнате воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Тела военных лежали неподвижно. Элис стояла, тяжело дыша, дрожа всем телом от перенапряжения. Кровь с её запястья капала на пол, образуя маленькие, тёмные лужицы. Она только что не просто убила. Она заставила человека убить самого себя. И в её глазах, когда она наконец перевела взгляд на Хоппера и остальных, не было ни триумфа, ни ужаса. Только пустота и леденящая душу усталость. Тот самый «неконтролируемый всплеск» только что произошёл. И он был куда страшнее, чем мог описать любой протокол. Тишина после выстрела длилась не больше двух секунд. Элис, словно очнувшись от транса, резко дёрнула головой. Её пустой взгляд сменился лихорадочной, животной срочностью. Она даже не взглянула на тела, не посмотрела на Хоппера. Просто резко взмахнула правой рукой в сторону пленников. Не было видимого жеста силы, лишь короткий, сухой щелчок, похожий на лопнувшие замки. Наручники на запястьях Хоппера, Джонатана и Стива сами собой расстегнулись и с грохотом упали на бетон. Она скользнула в луже крови у ног командира и рухнула на колени рядом с Уиллом. Его лицо было страшной маской из крови и грязи, нос явно сломан, губа рассечена. Он не дышал? Нет, едва слышный, хриплый свист вырывался из его горла. – Нет, нет, нет... – забормотала она, её голос сорвался. Она не стала щупать пульс, не стала делать искусственное дыхание. Она действовала инстинктивно, так, как чувствовала. Обеими руками, окровавленными от своего запястья, она обхватила голову Уилла, аккуратно приподняв её с холодного пола. Её пальцы вцепились в его виски, в волосы. Она закрыла глаза, с силой вдавливая в себя весь окружающий кошмар: запах смерти, боль в своих костях, отчаянный стук собственного сердца. И попыталась найти его. Ту тонкую, почти оборванную нить жизни, что теплилась где-то глубоко в его помутнённом сознании, ту самую связь с Изнанкой, что всегда делала его уязвимым, но сейчас могла быть якорем. – Уилл, – прошептала она, и в её шёпоте была не просьба, а приказ, обращённый к самой ткани реальности вокруг него. – Слышишь меня? Возвращайся. Это не твоё место. Это не твоя боль. Возвращайся сюда. Она не лечила его физически — у неё не было на это сил или знаний. Она пыталась сделать нечто большее: силой своей воли, своей частотой с тем же искажённым миром, что пытался поглотить Уилла раньше, вытолкнуть его сознание из пропасти шока и боли обратно в тело. Её собственная кровь, смешиваясь с его кровью на его лице, казалось, пульсировала в такт её отчаянному внутреннему импульсу. Хоппер, потирая освобождённые запястья, подбежал к ним, но замер в двух шагах, понимая, что происходит что-то за гранью его понимания. Джонатан и Стив, в шоке оглядывая комнату, уставились на эту сцену: бледная, окровавленная девушка, держащая на коленях их избитого друга, будто пытаясь вымолить или вырвать у самой смерти его душу обратно. Воздух вокруг них слабо мерцал, и казалось, что тени в углу комнаты на мгновение сгустились, прислушиваясь.

***

Оно не было пустотой. Оно было местом, но собранным из обломков, теней и кошмаров. Под их ногами хрустел песок, не песчинками, а чем-то вроде измельчённого стекла и костей, отливавшим тусклым багровым светом от невидимого источника. Воздух был густым, вязким и обжигал лёгкие запахом праха и чего-то сладковато-гнилостного. Они шли, прижимаясь друг к другу, образуя живой островок в этом море искажённой реальности. Небо над ними было не «небом», а сплошной, пульсирующей чернотой, из которой иногда проступали очертания, напоминающие то гигантские рёбра, то корни чудовищного дерева. – Это... его воспоминания? – неуверенно прошептала Нэнси, её взгляд скользил по странным, остроконечным скалам, которые больше походили на окаменевшие когти или сломанные зубы. – Или его представление о мире, – глухо ответил Лукас, сжимая в руке свою рогатку, чувствуя её абсолютную бесполезность здесь. Они шли, не зная куда, ведомые лишь внутренним чутьём Одиннадцать, которая шла впереди. Её лицо было напряжённым, но решительным. Она чувствовала тягу, болезненный магнитный резонанс, исходящий из самой сердцевины этого места. И тогда ландшафт изменился. Песчаная равнина оборвалась, уступив место гигантской впадине, больше похожей на кратер. А в центре этого кратера возвышалось Оно. Существо, если это можно было так назвать, было колоссальным. Оно напоминало паука, но перевёрнутого: длинные, костлявые, похожие на сегментированные щупальца «ноги» упирались в «небо» — в ту самую пульсирующую черноту, образуя свод. А его «тело», массивное и неправильной формы, покоилось внизу, в центре кратера, будучи скорее якорем, чем центром. Оно было не из плоти и хитина, а из чего-то иного: из спрессованной тьмы, из теней, из осколков разбитого стекла и ржавого металла, пронизанных живыми, багровыми прожилками, которые слабо пульсировали. Оно не двигалось. Оно не дышало. Оно просто было — архитектурное кошмарное сооружение, памятник самому себе. Все замерли, охваченные леденящим душу благоговейным ужасом. Это не было похоже ни на демогоргона, ни на что-либо ещё, с чем они сталкивались. – Мама мия... – выдохнула Робин. Но Одиннадцать не смотрела на «ноги» или «тело». Её взгляд был прикован к пространству под этим существом, к тому месту, где сходились его якорные щупальца, в самую густую концентрацию тьмы и багрового свечения. Она сделала шаг вперёд, её лицо исказилось от интенсивности чувства. – Он здесь, – прошептала она, и её голос, тихий, прозвучал громче любого крика в этой мёртвой тишине. – Не оно. Он. Векна. Внутри. Это... это не тело. Это его тюрьма. Или его трон. Он в самом центре. Она указала рукой в самое сердце сгустка тьмы под перевёрнутым пауком. – Там. Его сознание. Ядро всего этого. – Она обернулась к остальным, и в её глазах горела не надежда, а холодная, неумолимая решимость. – Мы должны добраться туда. Пока Элис отвлекает его с другой стороны. Это наш шанс. Двигаться к существу было пыткой для всех чувств. Каждый шаг по песку, хрустевшему как кости, отдавался в висках низким гулом. Багровый свет, исходящий от пульсирующих прожилок, отбрасывал длинные, искажённые тени, которые, казалось, тянулись к ним, пытаясь ухватить. Они подошли к основанию одной из гигантских, упирающихся в «небо» «ног». Вблизи она оказалась не монолитной, а состоящей из тысяч спрессованных, скрученных вместе форм: обломков зданий, искореженных машин, даже смутных очертаний человеческих фигур, застывших в вечном крике. Между этими наслоениями зияли чёрные, неоформленные проходы. – Здесь, – сказала Одиннадцать, её голос был напряжённым. Она почувствовала наибольшую концентрацию... присутствия. Не физического, а ментального. Влажного, тяжёлого, как предгрозовая туча. Майк схватил её за руку. – Оди, мы точно должны туда? Это выглядит как... как пасть. – Да, – просто ответила она и шагнула в ближайший чёрный проём. Остальные, обменявшись полными страха взглядами, последовали за ней. Внутри было не темно. Странный, внутренний свет исходил от самих стен, от тех самых спрессованных обломков. Он был тусклым, мерцающим, окрашивая всё в оттенки кровавого рубина и сизого пепла. Они шли по узкому, извилистому туннелю, который больше напоминал гигантскую артерию или кишечник. Воздух стал ещё гуще, каждый вдох требовал усилия. Давило не только физически, но и на разум — навязчивые, бессвязные образы мелькали на периферии зрения: вспышки лабораторных огней, детские лица, искажённые страхом, бесконечные коридоры. Наконец туннель вывел их в обширную, куполообразную полость в самом центре «тела» существа. Здесь «стены» были глаже, образованы из чего-то, напоминающего чёрный, отполированный обсидиан, испещрённый теми же багровыми жилами. В центре зала на полу лежал сложный, похожий на щит или герб, узор из впадин и выпуклостей. Это место ощущалось как сердцевина, как тронный зал. Но он был пуст. Ни Векны. Ни детей, которых они надеялись найти и освободить. Ничего. Только гнетущее, звонкое безмолвие и пульсация багрового света. – Где он? – прошептала Нэнси, её голос дрогнул, эхом отразившись от гладких стен. Одиннадцать стояла посреди зала, её лицо выражало не страх, а глубокое, леденящее недоумение и тревогу. Она повернулась на месте, её внутренний радар, всегда безошибочно указывавший на Векну, здесь металился, показывая на всё вокруг. Он был везде. И нигде. – Он... не здесь физически, – наконец сказала она, и в её голосе прозвучала догадка, страшнее любого подтверждения. – Его сознание... оно рассеяно. Оно это всё. Этот зал... это не место, где он сидит. Это... точка фокуса. Но он не в фокусе. Он отвлёкся. В этот момент раздался глухой, скрежещущий звук, идущий отовсюду сразу. Тот самый проход, через который они вошли, вдруг схлопнулся. Стены сомкнулись, как гигантские челюсти, без следа поглотив туннель. Свет в зале померк на мгновение, а когда вернулся, его оттенок стал более зловещим, алюминиево-серым. Они не просто не нашли Векну. Они сами попали в ловушку в самом сердце его существа. И теперь, запертые в этой пустой, резонирующей пустоте, они понимали: его отсутствие было не провалом их плана, а частью его плана. Он был где-то ещё. С Элис. И оставил для них клетку. Звенящая тишина в пустом зале давила сильнее любой угрозы. Свет, теперь холодный и металлический, отбрасывал от их фигур длинные, острые тени, которые сходились в центре, на том самом узоре, будто указывая на их самих как на цель. – Ловушка, – глухо произнес Лукас, его глаза метались по гладким, непроницаемым стенам. – Он знал, что мы придём. – Он не просто знал, – тихо сказала Кали, прижимаясь к стене и закрывая глаза, как будто пытаясь нащупать тонкую ткань иллюзии. Её руки дрожали. – Он... пригласил. Это ощущение... это не защита. Это приманка. Он отвлёк своё внимание, чтобы мы вошли сюда. Одиннадцать стояла неподвижно в центре зала. Её взгляд был прикован к сложному узору под ногами. Она медленно опустилась на колени и провела пальцами по вырезам в чёрном обсидиане. Они были холодными, безжизненными. – Он не просто ушёл, – прошептала она. – Он... оставил часть себя. Замок. И ключ. Майк подбежал к ней. – Что ты имеешь в виду, Оди? Какой ключ? Мы заперты! Она подняла на него глаза. В её взгляде не было паники. Было странное, сосредоточенное понимание. – Он всегда говорил о целостности. О слиянии. Этот зал... он нейтрален. Он не «я» Векны. Он... место встречи. Место, где должно было произойти слияние. С ним. Или... Её голос оборвался. Она посмотрела на свои руки, потом на пустой узор. – ...или место, где его сознание должно было быть собрано воедино, чтобы его можно было уничтожить. Он не здесь, потому что он везде в Бездне. Рассеян. Чтобы ударить по нему, нужно сначала собрать его здесь. Привлечь. – Привлечь как? – спросила Нэнси, её ум уже работал, ища выход. – Мы же и есть приманка? – Не мы, – покачала головой Оди. Она встала. – Наши силы. Наши связи. Особенно... – она перевела взгляд на Кали, потом на своё собственное запястье, будто чувствуя эхо чужой боли. – ...особенно то, что связано с ним. Элис. Она держит его внимание сейчас. А мы... мы можем создать иллюзию . Достаточно сильную, чтобы его рассеянное сознание потянулось сюда, как железные опилки к магниту. – Ты предлагаешь... позвать его? – голос Робин звучал недоверчиво. – В ловушку, где мы сидим? – Да, – твёрдо сказала Одиннадцать. – Но не просто позвать. Ударить. В момент, когда он сфокусируется здесь, пытаясь поглотить... мы нанесём удар. Все вместе. Не силой, чтобы разбить... а силой, чтобы разорвать. Разорвать связи, которые держат его сознание вместе в Бездне. Освободить... или уничтожить. Это был план отчаяния. Игра в цыплёнка со вселенским злом. Они должны были зажечь себя как маяк в этой пустоте, зная, что маяк привлечёт не корабль спасения, а акулу, жаждущую их света. И попытаться всадить ей гарпун в пасть в самый последний момент. – Если это не сработает... – начал Майк. – Тогда он соберёт здесь всю свою силу и сотрёт нас с лица Земли... ну, с чего бы там ни было, – закончила за него Робин с горькой усмешкой. Одиннадцать посмотрела на каждого из них по очереди. На своих друзей. На сестру. – Другого выхода нет. Двери нет. И время... время кончается. Для всех. Для Элис. Для Хоукинса. Она протянула руки. – Помогите мне. Дайте мне вашу силу. Вашу... память. Всё, что связывает вас с этим местом, со мной, с ним. Я направлю это. Как ударную волну. Они медленно, в полной тишине, снова сомкнули круг вокруг неё в центре узора. Рука в руке. Глаза, полные страха, но и решимости. Они зажмурились, пытаясь сосредоточиться не на пустоте вокруг, а на том, что было дорого: на воспоминаниях о доме, о смехе, о солнечном свете, о простых, человеческих моментах, которые и были полной противоположностью этому мёртвому, абстрактному кошмару. Одиннадцать закрыла глаза. Её сила, сила Кали, их общая, хрупкая человечность — всё это смешалось в единый, тонкий, но пронзительный сигнал. Не крик вызова. А тихий, настойчивый звон. Звон разбитого стекла, детского смеха, скрипа качелей и шёпота листьев — всего того, что Векна презирал, чего не понимал и что, возможно, как надеялась Оди, было для него самым невыносимым диссонансом. Они звонили в колокол в самом сердце его мира. И ждали, когда придет монстр.

***

В подвальной комнате пахло кровью, порохом и смертью. Уилл на её коленях вдруг вздрогнул всем телом, словно его ударило током. Его веки затрепетали, и он издал тихий, болезненный стон. Глаза открылись — мутные, дезориентированные, полные боли. – Уилл? Ты слышишь меня? – Хоппер тут же опустился рядом, его грубые пальцы осторожно коснулись лица парня. – Голова... – прохрипел Уилл, пытаясь сфокусироваться. – Всё кружится... – Сотрясение, наверное, – проворчал Хоппер, но в его голосе слышалось огромное облегчение. Он посмотрел на Джонатана и кивнул. – Помоги мне его поднять. Осторожно. Джонатан, всё ещё бледный и дрожащий от адреналина, кивнул и подошёл с другой стороны. Вместе они аккуратно подхватили Уилла под руки, помогая ему встать на шаткие ноги. Тот опёрся на брата, зажмурившись от приступа тошноты и головокружения. Элис всё это время сидела на корточках, наблюдая за ними. Но её взгляд был не здесь. Он был направлен внутрь. Она почувствовала это ещё до того, как услышала — внутреннее давление, холодную тяжесть в висках. И тогда он донёсся: Бой часов. Не в ушах. В костях. В самой душе. Низкий, мерный, неумолимый удар. Бум. Потом ещё. Бум. Часы Векны в её сознании отсчитывали последние секунды. Она видела их перед своим внутренним взором: бледный циферблат, костяные стрелки. Минутная стрелка с жуткой, механической точностью приближалась к цифре двенадцать. Ещё немного. И всё. Она резко встала, так быстро, что её закружилась голова. Её лицо, и без того бледное, стало пепельным. – Вам нужно уходить, – выдохнула она. Голос был плоским, лишённым интонаций, но в нём слышалась такая острая, неотложная тревога, что все замолчали и смотрели на неё. – Сейчас. Срочно. Стив, вытиравший кровь с лица рукавом, уставился на неё. – Уходить? Куда, Элис? Нас тут только что чуть не расстреляли, снаружи, наверное, полная армия этих ублюдков, а Изнанка, на минуточку, медленно съедает город! – Не знаю! – почти крикнула она, и в её глазах мелькнула паника, которую она не могла больше сдерживать. Она схватилась за своё левое запястье. – Куда угодно! Наверх, вниз, сквозь стены! Главное — подальше от меня! Она обвела их взглядом — Хоппера, держащего Уилла, Джонатана, Стива. – Он идёт. Или... он уже здесь. Он собирается. И когда он ударит, он ударит через меня. Сила... она будет неконтролируемой. Я не смогу её сдержать. Я не смогу вас защитить. Вы будете... в эпицентре. Она сделала шаг назад, отдаляясь от них, будто была заразной. – Бегите. Найдите Одиннадцать. Найдите других. Предупредите их. А меня... забудьте. Она чувствовала, как граница между её сознанием и сознанием Векны истончается с каждым ударом часов. Скоро не останется ни «её», ни «него». Останется только взрывная волна сливающихся сил, и всё, что окажется рядом, будет стёрто. Её друзья, её случайные союзники — они были мишенями в тире, и она вот-вот станет оружием, которое выстрелит в них. Они выбежали из комнаты смерти, оставив Элис одну посреди трупов и её собственного, тихого безумия. Решение далось нелегко — Хоппер метнул на неё последний тяжелый взгляд, полный ярости и беспомощности, прежде чем рвануться вперёд, почти волоча за собой опирающегося на Джонатана Уилла. Стив прикрывал тыл, его взгляд метался по тёмным коридорам. Но почти сразу стало ясно, что что-то не так. Коридоры Лаборатории, которые раньше были просто пустыми, бетонными и мрачными, теперь изменились. Они не изменились физически — те же стены, те же двери. Они изменились ощущением. Воздух стал гуще, тяжелее, и в нём появился едва уловимый, назойливый гул, будто от работающего гдето далеко гигантского трансформатора. Свет от их фонарей (один из которых они сорвали с тела солдата) стал дрожать, отбрасывая пляшущие, неестественно длинные тени, которые, казалось, тянулись за ними, живя своей собственной жизнью. – Мы здесь уже были, – хрипло сказал Джонатан, остановившись у очередного пересечения. Он ткнул пальцем в едва заметную трещину в стене. – Я её запомнил. Мы ходим по кругу. – Не может быть, – проворчал Хоппер, но неуверенность прокралась в его голос. Он посмотрел на Уилла. – ты что-нибудь чувствуешь? Куда идти? Уилл, прижимая ладонь к разбитому лицу, с трудом сфокусировал взгляд. Он попытался прислушаться к тому внутреннему компасу, что всегда указывал на Векну. Но сейчас этот компас бешено вращался, показывая сразу везде. Он покачал головой, и это движение причинило ему новую волну боли. – Всё... искажено. Он... он не в одном месте. Он везде. Как туман. Именно тогда они свернули за очередной угол и уперлись в тупик. Не тупик в привычном смысле. Коридор просто... заканчивался. Не стеной, а чем-то вроде густого, непроницаемого смога, чернильно-чёрного, в котором плавали слабые искры багрового света. И смог этот медленно, но верно наползал на них, сокращая пространство коридора. – Чёрт! Назад! – скомандовал Хоппер. Они развернулись и бросились обратно, но следующий коридор, по которому они только что пришли, теперь тоже упирался в такую же стену из живого мрака. Их загоняли в угол. Сжимали пространство, как пальцы вокруг горлышка мыши. – Он играет с нами, – прошептал Уилл. Стив, пятившийся спиной к надвигающейся тьме, вдруг резко остановился. Его взгляд застыл на стене слева от них. Там, где раньше была штукатурка и краска, теперь проступало... изображение. Нет, не изображение. Тень. Чёткая, недвусмысленная тень человеческой фигуры, отброшенная невидимым источником света. Фигура стояла прямо, руки были опущены, а силуэт головы был увенчан знакомыми, остроконечными очертаниями. Тень не двигалась. Она просто была там. И смотрела на них. – Ребята... – голос Стива стал тихим, полным леденящего ужаса. Он медленно, будто против своей воли, поднял руку и указал. – Смотрите. Все повернули головы. Хоппер поднял фонарь, направив луч прямо на стену. Тень от этого не исчезла и не изменилась. Она оставалась чёткой, чёрной, как провал в реальности. И тогда тень повернула голову. Прямо на них. Из тени не донёслось ни звука. Но в воздухе, уже насыщенном ужасом, чтото щёлкнуло. И в самом центре тени, на месте лица, открылись два крошечных, точечных света. Не огоньки. Не отражения. А две микроскопические, багровые звезды, холодные и безжалостные. Это был он. Векна. Не его тело. Его присутствие. Его воля, проецируемая на саму материю этого проклятого места. Он нашёл их. И теперь наблюдал. Знал, что они в ловушке. И ждал. Ждал, пока смог сожмёт их окончательно, или пока они не сойдут с ума от одного его взгляда, пронзающего их через простую тень на стене. Бегство оказалось иллюзией. Они были не мышами в лабиринте. Они были насекомыми под увеличительным стеклом, и солнце, которое их сейчас сожжёт, было холодным и бесконечно чёрным. Тень на стене не нападала. Она просто была. И этого было достаточно. Стив замер, не в силах оторвать взгляд от этих двух крошечных багровых точек. Они не мигали. Они просто горели холодным, безразличным светом, впитывая в себя его надежду, его храбрость, превращая их в пепел. Воздух вокруг тени казался ещё холоднее, и из неё струился лёгкий, неосязаемый страх, как запах гниющего цветка. – Не смотри на него, – прохрипел Хоппер, отводя взгляд с усилием, будто отрывая прилипшую кожу от раскаленного металла. – Это ловушка для разума. Идём! Но «идти» было некуда. Чёрный смог с обоих концов коридора продолжал медленно, неотвратимо наползать, сокращая их крошечный островок бетона до размеров клетки. И с каждым сантиметром, на который отступал свет их фонаря, тень Векны становилась чётче, будто питаясь самой тьмой. Затем тень пошевелилась. Не вся. Только рука. Теневой силуэт медленно, с ужасающей, театральной плавностью поднял руку и указал пальцем. Не на них всех. На Стива. В ту же секунду Стив вскрикнул. Не от боли. От шока. Он почувствовал ледяное прикосновение к щеке. Настоящее, физическое, будто кто-то провёл по ней сосулькой. Он шарахнулся назад, потирая кожу, но на ней не было ни влаги, ни следов. Только леденящий холод, проникающий внутрь. – Он здесь! – закричал Стив, его голос сорвался. – Он трогает меня! Хоппер навёл на тень дробовик, но рука его дрожала. В кого стрелять? В стену? – Игнорируй! Это иллюзия! Но это была не просто иллюзия. Это была игра. Жестокая, изощренная. Тень опустила руку. И снова подняла. На этот раз указательный палец медленно, с устрашающей нежностью, коснулся тени на стене, отбрасываемой самим Стивом. Точнее, тени его горла. И у Стива перехватило дыхание. Невидимые, ледяные пальцы сдавили его гортань с такой силой, что он услышал хруст хрящей. Он захрипел, вцепившись руками в свою шею, но там ничего не было. Только необъяснимое, сокрушительное давление, исходящее из пустоты. Его лицо начало синеть. – Стив! – Джонатан бросился к нему, пытаясь оттащить его, но его отшвырнуло невидимой силой, ударив о противоположную стену. Тень Векны наблюдала. Багровые точки-глаза светили ровно. Он не душил Стива насмерть. Он дозировал. Ослабил хватку ровно настолько, чтобы Стив, давясь, смог сделать жалкий, свистящий вдох. Потом снова сжал. И снова отпустил. Это было удушение по расписанию. Пытка бессилия и ожидания финала. – Прекрати! – зарычал Хоппер и выстрелил в стену прямо под тенью. Картечь оставила на бетоне осыпавшуюся язву, но тень даже не дрогнула. Она была не частью стены. Она была проекцией. Затем внимание Векны переключилось. Его тень повернула голову к Хопперу. И Хоппер вдруг услышал. Голос. Не из ушей. Изнутри черепа. Гладкий, спокойный, знакомый до боли голос. Голос Сары, но лишённый всякой теплоты, механический. «Папа... почему ты не спас меня? Почему оставил одну? Ты ведь коп. Ты должен был защищать». Хоппер застонал, схватившись за голову, пытаясь вытолкнуть этот ядовитый шёпот. А тень уже смотрела на Уилла, который, прижавшись к брату, смотрел на всё это в ужасе. Никакого голоса. Просто... воспоминание. Яркая, болезненная вспышка: комната в Изнанке, та самая, где его поразила тень Векны в первый раз. Холод, проникающий в каждую клетку, чувство, как твоя собственная воля высасывается, заменяясь чужой, чёрной пустотой. Уилл вскрикнул и упал на колени, его тело сотрясала дрожь посттравматического шока, вызванного намеренно, искусственно. Векна не спешил их убивать. Он методично, с хирургической точностью, ломал их. Одного за другим. Стива — физически, через удушение-игру. Хоппера — психологически, вскрывая его вину. Уилла — возвращением в самый страшный момент его жизни. Джонатана держали в стороне, заставляя наблюдать за мучениями брата и друзей, бессильным что-либо изменить. Это была не битва. Это была демонстрация. Он показывал им, что полностью контролирует реальность вокруг них. Что их храбрость, их попытки сопротивляться — просто жалкие судороги в его ладони. И он наслаждался этим. Каждым их стоном, каждым вздохом отчаяния. Он загонял их в угол не только физически, но и ментально, готовя к тому моменту, когда сломает окончательно. Или когда придёт Элис, чтобы увидеть, что он с ними сделал. Игра длилась бесконечно и мгновенно одновременно. Для Стива время растянулось в череде удушающих спазмов, когда каждый вздох был победой, а каждый новый приступ ледяного давления — предвестником конца. Для Хоппера это был адский хор внутренних голосов, шептавших о каждой его неудаче, о каждом лице, которое он не смог защитить. Для Уилла — бесконечный цикл переживания того самого проникновения тьмы, снова и снова, пока его разум не начал трещать по швам. Джонатан, прижатый к стене невидимой силой, мог только смотреть, и его собственная ярость и беспомощность были для него такой же пыткой. Векна не уставал. Он экспериментировал. Он заставлял стены вокруг них слабо пульсировать, как живые, навязывая им ритм, от которого тошнило. Он искажал свет фонаря, превращая тени друзей в уродливых, гротескных пародий на них самих, которые начинали двигаться независимо. Он создавал звуки — отдалённые детские всхлипы, которые обрывались леденящим смехом, или наоборот, тихие, успокаивающие голоса, зовущие сдаться, обещающие покой, если они просто перестанут сопротивляться. Это было медленное, методичное растворение их воли, рассудка, самой их идентичности. Они перестали быть группой. Каждый был заперт в своей собственной, персонализированной камере пыток, созданной из его же глубочайших страхов и слабостей. И затем, так же резко, как началось, всё прекратилось. Давление в горле Стива исчезло. Он рухнул на пол, давясь чистым, безболезненным воздухом. Голоса в голове Хоппера умолкли, оставив после себя лишь звенящую пустоту и головную боль. Уилл перестал дрожать, его сознание, измученное, наконец вырвалось из петли кошмара. Ослепляющая вспышка белого, беззвучного света. Они не упали. Они просто... оказались в другом месте. Пол под ними был не бетонным, а гладким, холодным, отполированным до чёрного зеркального блеска. Они лежали в беспорядочной куче, отдышиваясь, их глаза с трудом привыкали к новому свету. Он исходил не сверху, а от самих стен — тех самых гладких, обсидиановых стен с багровыми прожилками. Воздух был тем же — густым, пахнущим озоном и тлением, но теперь в нём висела не только угроза, но и густой, безмолвный шок. Хоппер первым поднял голову и увидел их. Майк, Лукас, Дастин, Нэнси, Робин. И в центре, на коленях, с закрытыми глазами и струйками крови под носом — Одиннадцать и Кали. Все они были здесь. В этой же самой, куполообразной пустой зале, запертые вместе. Их друзья обернулись на звук их падения. Лица, полные отчаяния и концентрации, исказились в немом изумлении и ужасе. – Хоппер? – прошептала Нэнси, её глаза широко раскрылись. – Стив! Джонатан! Уилл! – крикнул Дастин, порываясь встать, но его удержала на месте общая решимость не нарушать круг. Одиннадцать открыла глаза. Её взгляд, полный сосредоточенной силы, встретился с взглядом Хоппера. В её глазах он прочитал то же самое, что чувствовал сам: это не спасение. Это не совпадение. Это была сборка. Векна не просто мучил их по отдельности. Он собирал все части воедино. Всех, кто представлял угрозу, всех, кто был связан с Элис, всех, в ком была сила сопротивляться. Он загнал их всех в одну клетку. В самое сердце своего существа. В пустой тронный зал, который теперь перестал быть пустым. Он наполнился их страхом, их болью, их отчаянием. Игра в кошки-мышки была окончена. Теперь начиналось что-то иное. Возможно, финальный акт. Они были все вместе. И все — в ловушке. Воздух в обсидиановом зале сгустился до состояния желе. Багровые прожилки в стенах вспыхнули ярче, начали пульсировать в такт медленному, тяжёлому ритму, напоминающему сердцебиение гиганта. Тьма в углах зала сжалась, стала плотнее, и из неё, плавно, без единого звука, вышел он. Не тень. Не проекция. Векна. Он не смотрел на Одиннадцать, концентрирующую силу. Не на Хоппера с его яростью. Его взгляд обвёл всех, медленно, оценивающе, как коллекционер, разглядывающий надоевших, но всё ещё ценных насекомых в банке. – Помеха, – произнёс он наконец. Его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие по шёлку. В нём не было ни ярости, ни триумфа. Только холодная, усталая констатация. – Вы все — просто помеха. Шум. Статик на частоте, которая должна быть чистой. Он сделал шаг вперёд. Никто не пошевелился, парализованные не страхом, а сокрушительным весом его присутствия. – Моё воссоединение с Илэс... оно неизбежно. Два магнита. Две половины одного целого. Но вы... вы держите её. Цепляетесь за неё своими слабыми, жалкими связями. Вашими воспоминаниями. Вашей... привязанностью. Он остановился прямо перед кругом, его пустой взгляд упал сначала на Уилла, который съёжился под этим взглядом. – Чувствительный мальчик. Ты напоминаешь ей о невинности. О том, что можно быть слабым и выжить. Тебя она хотела спасти. Тебя я убью первым. Медленно. Чтобы она почувствовала, как рвётся эта связь. Как гаснет твой слабый огонёк. Затем он повернулся к Джонатану. – Старший брат. Опора. Ты — символ долга, семьи. Ты для неё маяк в мире, где семьи не было. Я сломаю тебя. Не физически. Я сотру твою личность. Оставлю пустую оболочку, которая будет кричать её именем, не помня, кто она. Взгляд скользнул к Стиву. – Храбрец. Защитник. Пустой титул. Ты играешь в героя, потому что больше ничего не умеешь. Я покажу тебе истинную беспомощность. Заставлю смотреть, как умирают те, кого ты клялся защитить, и не пошевелить при этом пальцем. Потом он посмотрел на Хоппера, и в его глазах впервые мелькнуло что-то вроде интереса. – Страж. Отец. Ты ближе всех к пониманию силы... и её цены. Ты пытаешься заменить ей того, кого она потеряла. Я вырву эту роль из твоих рук. Заставлю её увидеть тебя не защитником, а причиной боли. Я убью тебя её же руками. Или её — твоими. Как будет интереснее. Он обвёл взглядом остальных — Майка, Лукаса, Дастина, Нэнси, Робин. – Шумная стая. Вы — её «нормальность». Её иллюзия выбора. Вы не представляете для меня угрозы. Вы — просто фон. И я сотру этот фон. Один за другим. Пока не останется только тишина. И она. Наконец его взгляд остановился на Одиннадцать. Долгий, безмолвный взгляд. Багровые прожилки в стенах вспыхнули яростно. – А ты... ты просто ошибка. Подделка. Искра, возомнившая себя пламенем. Ты будешь гореть. Дольше всех. Пока не поймёшь, что твоя сила — лишь жалкое эхо того, чем мы являемся. Он отступил на шаг, подняв руки, ладонями вверх, как дирижёр перед оркестром. – Ваше время истекло. Вы отслужили свою роль — удержали её здесь, в этом мире, достаточно долго, чтобы я собрал все части. Теперь вы больше не нужны. И я очищу путь. Начиная с самого слабого звена. Его пальцы сжались в кулаки. Воздух завизжал. Он начал не с Уилла. Он начал со всех сразу. Стены зала содрогнулись, и из них, из багровых прожилок, начали выползать тени — не бесформенные, а принимающие очертания их худших кошмаров, их личных демонов. Векна не просто угрожал. Он начинал приводить свой приговор в исполнение, методично и беспощадно, намереваясь стереть каждого из них из реальности Элис, сделав её одинокой, пустой и готовой к слиянию. Игра была окончена. Началась зачистка.

***