Между до и после

Стив наблюдал, как дверь захлопнулась за спиной Хендерсона. В воздухе повисло ощущение окончательности. Перебросив ключи от машины из одной руки в другую, он тоже вышел. «Сами по себе те дни выдались для всех очень тяжёлыми, но отнюдь не так, как для Дастина. Только несколько часов спустя он отыскал его в приёмном покое. Сгорбленная спина, скрещённые на коленях руки, кровь с которых он не смывал, несмотря ни на какие уговоры. Иногда он поднимал голову, задерживая взгляд на проходящих мимо врачах, но потом опускал её, глядя куда-то сквозь. “Я не мог перестать убеждать себя в том, что передо мной был всё тот же Хендерсон. Надоедливый, упрямый мальчишка, состарившийся на сотню лет всего за один день" Он вышел на парковку к своей «Бэхе», но не спешил садиться. Прислонился к капоту, чувствуя, как холодный металл просачивается сквозь тонкую ткань ветровки. Солнце садилось, заливая асфальт густым оранжевым светом, который казался сейчас неуместным. Он снова видел его. Не того Хендерсона, что только что ушёл, того, что сидел в больнице, превратившись в молчаливый памятник собственной боли. Удар хлыстом, и неприглядная картинка вспыхнула ярко: Стив, с силой запихивающий Дастина в салон машины, его собственный голос, полный раздражения: «— Боже, Хендерсон, уйми наконец свою одержимость!» Он так и не сел тогда рядом. Усевшись на бордюр, раскинув ноги, Хендерсон смотрел, как солнце, наклонившись, прощалось с Хоукинсом яркими лучами, от чего он прищурил глаза, улыбаясь. Прохлада уходящего дня волновала его волосы, щекоча неприкрытую шею. Он смотрел куда-то вдаль, наслаждаясь всеми оттенками заката, находя это похожим на дежавю. Тот же бордюр, те же проходящие мимо люди, закат, багровой пеленой заполонивший город и чудовищная духота времени. Ожидание, расплывающееся красноватыми подтёками по асфальту. И мысли, так и оставшиеся в той тихой, стиснутой отчаянием фразе: «Я люблю тебя...» Послышался придавленный кашель, и он узнал его безошибочно. Улыбка на его лице стала шире. Возникнув перед ним, Эдди заслонил собой солнце, что теперь было подобно раскрывшимся лепесткам. Смотря на него снизу вверх, могло показаться, будто сам Эдди и являлся этим источником света, чья спина рассекала лучи напополам. Он протянул руку, и Дастин, не раздумывая, вложил в неё свою. И вдвоём они побрели, не догадываясь, что их провожали взглядом. Харингтон не уезжал, оставался сидеть в машине, обнимая руль. Проводив Дастина до дома, договорившись встретиться вечером, Эдди отправился домой. Сумрак плавно, будто обнимая, укрывал всё живое под своим полотном из теней. Мимо проплывала аллея, по которой он неспеша двигался, задерживая взгляд на каждом изгибе ветвей, которые казались ему не такими, как все, — голых, не прикрытых листьями. То, что для всех было безнадёжностью, конец осени, — очаровывало его своим мраком. Что-то соблазнительное таилось в этом замирании, где каждый листочек, каждая травинка постепенно превращались в бледное напоминание о живом. Его привлекало не столько это, сколько спокойствие, которое появлялось, когда он наблюдал за этим. На мгновение Эдди прикрыл глаза, чтобы вдохнуть полной грудью колючий морозный воздух. А когда открыл... сердце провалилось в абсолютную пустоту. Сумрак сгустился до черноты. Асфальт под ногами сменился хрустящей мёртвой листвой. Он стоял не на краю аллеи, а в самой её чащобе, в пятне лунного света, которое казалось ему прожектором тюремной вышки. Ветви, ещё минуту назад бывшие предметом его эстетического любования, теперь сомкнулись над ним. Покрутившись на месте, он в отрицание замотал головой, рот задёргался в кривой усмешке: «Нет, нет, нет». Порыв ветра, не имеющий источника, начал сдувать ковёр из гнили; что-то шуршащее проскальзывало в глубине вздымающейся листвы. Глаза, будто забыв моргать, уловили мелькнувшие средь освежёванных стволов что-то смутное, напоминающее огромные тени. Костистые, почти прозрачные. Они не двигались. Они плыли, то приближаясь, то отдаляясь, будто его зрачки не могли сфокусироваться на чём-то одном. Лёгкие сжали тиски, не дав крику вырваться наружу, застревая в горле беззвучным комом. Он попытался сделать вдох — грудная клетка дёрнулась в судорожном спазме. И тут тени дрогнули. Одновременно. Синхронно. Их костистые очертания поплыли в его сторону, растягиваясь, искажая пространство вокруг себя. «Боль» — последнее, что выдало его расколовшееся сознание. С нечеловеческой скоростью Эдди всунул обе руки в карманы, пока пальцы одной не нащупали складной нож. Одновременно со звуком выскочившего лезвия раздался шёпот. Он шёл отовсюду сразу, отражаясь от стволов и нависающих ветвей, обрастая зловещим эхом. Голоса — их было множество, сливающихся в один ледянящий хор. Всё тело Эдди выкручивала дрожь, но он, превозмогая её, изо всех сил сжал рукоять ножа. Левой рукой он грубо задрал рукав и прижал лезвие к коже. «Хватит...» Резким, обрывистым движением он провёл им по руке. Тепло и холод слились в единое прикосновение. Всё исчезло в темноту. Что-то горячее и мокрое хлынуло по запястью. Пробыв ещё какое-то время на парковке, Стив вышел из оцепенения, благодаря которому отрешённо смотрел в никуда, пока не стемнело окончательно. Устало вздохнув, он завёл двигатель и выехал с парковки. Дорога домой вела через тихий район, мимо той самой аллеи, где когда-то гоняли на великах его подросшая головная боль. Он почти проехал её, когда в свете фар мелькнула фигура, сгорбленная, застывшая между развилки. «Мансон?..» «Один из самых солнечных дней, которые всегда наступали перед тёмными, бессветлыми. Поле. Все расходились по позициям, готовясь к тому, что каждый надеялся назвать последней битвой. Но двое ушли дальше всех. Они делали вид, что строят укрепления. Кидали друг в друга щепки, спорили о чём-то неважном, смеялись так громко, что эхо разносилось по полю. А потом — движение. Эдди сорвался с места, бросился на Дастина, играюче пытаясь повалить. Но в момент столкновения что-то изменилось. Их тела замерли. Рука Эдди обвила шею Дастина, притягивая ближе. Слишком близко. Дастин не отрывал глаз от лица Эдди. Они стояли так несколько секунд — два силуэта, растворяющиеся на фоне заката, слившиеся в одно целое, пока голос кого-то не окликнул их. И тогда они разошлись, нехотя отпуская. Но Стив уже видел. И не понимал, почему это заставило его отвернуться, будто он заглянул в чужое окно без спроса.» Нога непроизвольно вдавила педаль газа сильнее, и он поехал дальше. Не оглядываясь. Оставив в темноте того, кто был слишком чужим, чтобы остановиться. Пальцы разжались. Нож упал в мокрые листья с глухим стуком. Он поднял голову. Аллея была пуста. Только ветер шелестел голыми ветками, и где-то вдали мерцал уличный фонарь, будто подмигивая ему. Реальность начинала возвращаться, пульсируя под тяжелым рукавом, паром, вылетающим изо рта, лёгкими, жадно ловящими воздух. В голове стояла густая, восковая тишина — только неестественно спокойный стук сердца в ушах. И где-то на краю сознания лицо Дастина. Кулаки сжались сами по себе. Взгляд упал на руку. Из-под края рукава выползли первые струйки — неровные, торопливые, спеша добраться до кончиков пальцев. Глаза недоверчиво проводили их, наблюдая, как первые капли крови упали на асфальт, оставляя тёмные, почти чёрные пятна на серой поверхности. Они казались слишком настоящими... Он неуверенно сделал шаг, проверяя, сможет ли двинуться вообще. Ноги ощущались чужими — отяжелевшими, будто привинченными. Мышцы напряглись, сухожилия натянулись, кости выстроились в знакомый порядок. Второй шаг дался легче. Третий почти уверенно. Прижав руку к груди, Мансон начал идти. Дорога до трейлера заняла одну не прожитую жизнь и мгновение одновременно. Эдди не видел домов, не слышал машин. Всё вокруг выглядело выпуклым, походя на прижатое к зеркалу отражение действительности. Ввалившись в трейлер, Мансон плечом поддел выключатель. Свет ударил в глаза — ослепительно-белый, режущий, будто паяльная лампа находилась у самого лица. Зажмурившись, он неровной походкой направился в сторону кухни. Ноги заплетались об брошенные на полу вещи. Несколько механических движений: поворот крана, скрежет труб — и ладони ощутили крепкий напор ледяной воды. Он сунул руку под струю. Ощущения пришли не сразу. Сначала — онемение. Потом — жгучий холод. Из-за наступившего вечером мороза кровь свернулась быстро, но внутренняя часть кожаного рукава прилипла к ране, образовав липкий ком. Он закусил губу, взялся за край ткани — и дёрнул. Раздался тихий, мокрый звук отрыва. И через несколько секунд — острая, рвущая плоть боль. Кожа под ним побелела, наливаясь алым. Кровь хлынула с новой силой, смешиваясь с водой и стекая в раковину витыми розовыми струйками. Эдди как заворожённый следил за процессом. Он тёр, словно не свою кожу, отскребая засохшие сгустки ногтями. Завернув кран обратно, он уже поворачивался в сторону гостиной. Где-то там, в одном из шкафчиков, должна была быть аптечка. Шагнув вперёд, он остановился. Взгляд его упёрся в пол, проваливаясь в пространство под ним, в землю, на которой стоял трейлер, в самое ядро земли. Приподняв повреждённую руку, пальцы слепо нащупали полотенце, лежавшее у раковины. Медленно стянув его со столешницы, Эдди взялся за него другой рукой и одним резким движением разорвал пополам. Треск рвущейся ткани дотянулся до его сознания, и он сумел оторвать взгляд от пола. Взяв кончик полотенца в зубы, прикусив, он поднял руку вверх. Другой обернул ткань вокруг запястья — туго. Дальнейшие действия были ускоренными. Мансон, наклонившись, почти согнувшись пополам, пролез под обеденный стол. Там, спрятанная за соединением ножки со столешницей, лежала самокрутка — аккуратная, чуть помятая, забитая «фирменным» наполнением. Первые две затяжки всегда самые забористые, следующие только закрепляют эффект, превращая реальность в податливый макет, с которым уже можно иметь дело. Зажав «сигарету» между зубов, прищурив один глаз от едкого дыма, Мансон провёл пальцами по стопке кассет, любовно сложенных в коробку из-под обуви. И тогда — мелькнула красно-чёрная этикетка с родным, кривым капсом AC/DC. Эдди оживился. Вытащив заветную, он подкинул её в воздух и ловко поймал на лету — движение точное, почти изящное. Вставил в магнитофон. Захлопнул крышку. Указательный палец надавил на кнопку play. Заиграла дразнящая партия электрогитары, острая, будоражащая, а затем голос с хрипотцой начал петь. «Highway to Hell». Мансон в такт начал подёргивать головой, интенсивнее с каждым ударом барабанов, по нарастанию припева. — I'm on the highway to hell! — взорвался он, заревев так сильно, насколько позволили связки, будто выплёвывая из себя всё, что не удалось смыть. Продолжая трясти головой, он сделал две долгих затяжки подряд, без передышки, и затушил окурок в стоящую на магнитофоне пепельницу. Песня гремела, бычок ещё дымился, а пространство заполнялось гулом его собственных криков. Тело бездумно двигалось, но уже под свою немую мелодию. Потому Мансон не заметил стоящего в проходе Дастина, потерявшись в моменте. — Эдди! — голос пробивался сквозь шум, но терялся в гитарном рёве. Вторая попытка: — Эдди! И тогда он обернулся, не прекращая свой причудливый танец, сходу подмечая слегка обеспокоенный взгляд Дастина. Мансон поспешно заговорил, перекрывая музыку жестом: — Иди сюда. Дастин не двигался. Его взгляд скользнул с лица Эдди на перевязанную руку, оценивающе. Он молча подошёл к нему, попутно нажимая на кнопку выключения. Музыка оборвалась на полуслове. Затем Дастин наклонил голову набок, вопрошающе глядя на Мансона. Эдди не отвёл взгляд. Не смог и никогда не мог. Пронзительно чистые, сине-голубые глаза не позволяли не смотреть в них, не заглядывать так глубоко, чтобы можно было утонуть. Погружаясь в мельчайшие переливы этого не существующего оттенка. Они были ярче неба, глубже океана и чище, чем всё, что он когда-либо знал. Мансон положил обе руки на его плечи, сцепив пальцы сзади, создавая замок. — Поранился — на кухне, выкурил один косяк, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал настолько убедительно, насколько он сам хотел бы верить в свои же слова. Дастин ничего не ответил, продолжая смотреть на него. Тёмно-гнедая величественность его взгляда — та, что всегда напоминала крепкую, старую кору дуба, непробиваемую и величавую, начала рассыпаться. Трещины пошли от самого зрачка, откалывая куски. И под ними — что-то сырое, оголённое, беззащитное. Что-то надтреснуло в этой незыблемости — в самом фундаменте того, кем он себя считал. — На кухне, — повторил Дастин наконец. Эдди закивал головой, наклонясь к нему. Он остановился в сантиметре, потом перевёл взгляд с глаз на губы, медленно, почти церемонно, и коснулся их. Накрывая своими губами губы Дастина, он ощущал нежность, податливость и полную безотказность. Она отзывалась в его трепещущих, не успевающих за напором движениях, в руках, судорожно пытающихся ухватить его за запястья. Язык Эдди выскользнул изо рта Хендерсона, проводя влажную, плавную дорожку к его шее. Он задержался на мгновение у основания горла, нащупав пульсирующую вену. Прикусил — легко, но ощутимо. И сразу застонал, низко, глубоко, когда Дастин выгнул голову, подставляя шею для дальнейших действий. — Мы теперь всегда будем это делать? — вымолвил Хендерсон с попыткой ровно задышать, но голос всё равно дрогнул на последнем слове. — Всегда, — ответил Мансон, стягивая лямки мешающего рюкзака с плеч мальчишки. Груз рухнул, приземляясь на пол. На миг его пальцы замерли в воздухе. Кайф от марихуаны был недостаточно сильным, чтобы не отдавать себе отчёт, но Хендерсон… Каждое прикосновение к его коже, каждый едва уловимый вздох, срывающийся с приоткрытых губ, манили той робостью, которую тот тщетно пытался скрыть за готовностью позволять ему исследовать грани дозволенного — миллиметр за миллиметром. Он отстранился всего на сантиметр, чтобы вглядеться в лицо перед собой. Ресницы Дастина отбрасывали тени на щеки, а влажный блеск, подчёркивал его раскрасневшиеся губы. «Не он сегодня решает обмануть… — вдруг пронеслось у него в голове. — Это он разрешает обмануть себя». — Чай будешь? — неожиданно спрашивает Эдди, всё ещё держа ладони на плечах Дастина. Хендерсон чуть отклонился назад, с лёгким прищуром оглядев его лицо. И только спустя несколько секунд, кивнул в знак согласия. «Чай, блять… Просто чай. Как это на него похоже — с размаху врезаться в стену, а потом…» — промелькнула мысль с сухим внутренним смешком. Руки медленно, почти нехотя, соскользнули с плеч Дастина. Осторожно подобрав с пола рюкзак, Дастин положил его на стол. Учебник по биологии лежал раскрытым примерно на середине. Пожелтевшие страницы раз за разом перелистывались и возвращались обратно — снова и снова. Буквы не складывались в слова; он даже не видел их, только смазанные чёрные полосы вдоль бумаги. Эдди заснул очень быстро — такое случалось нечасто. Следовало выключить свет и попробовать уснуть, но, увы, вовремя выключить собственный мозг Хендерсон не умел. Стрелки на электронных часах плавно обводили циферблат, неизбежно двигаясь по часовой. Ровно так же, как и в голове самого Дастина. Всё перекатывалось с тем же неумолимым, методичным постоянством. Только вместо цифр возникали картинки. «Самое приятное, долгожданное, настигшее его в самом неочевидном месте. А после — ничего. Настала всепоглощающая тишина, всё разгладилось. И почти всё, что было раньше, не утратилось, но померкло. Но — не до конца. Не всё и не окончательно. По крайней мере, не для Эдди. Как же опрометчиво было верить, что целостность сохранится. Животный, не терпящий сопротивления страх потерять ослеплял его. Он сумел вытащить тело, но не успел вытянуть всё. Часть — самая лёгкая, самая светлая — осталась и упокоилась в том проклятом месте. И если так... то, значит, Хендерсон не представлял, как всё исправить. «Значит, болит ещё недостаточно сильно, чтобы рассказать?»