Цена сделки

      

Глава 15. Осколок

             Монтерей. День первый              Переговорная комната отеля больше напоминала командный центр управления космическими полётами, чем место для деловых встреч. Трёхметровые потолки с лепниной, тяжёлые портьеры из парчи, стол из красного дерева длиной в восемь метров – и на каждом сантиметре его полированной поверхности разложены документы, графики, диаграммы и отчёты. Воздух в комнате, казалось, вибрировал от напряжения, смешанного с кондиционированной прохладой и едва уловимым ароматом дорогого кофе, который бесшумные официанты разносили каждые полчаса.              Реджина Миллс, в безупречном тёмно-синем брючном костюме от «Armani» и шёлковой блузе цвета спелого апельсина, сидела во главе стола со стороны калифорнийской делегации. Каждая складка её одежды была выверена, каждый волосок уложен в идеальную причёску, каждое движение – продумано до миллиметра. Она вела переговоры, как дирижёр ведёт оркестр, чувствуя каждую ноту, каждую паузу, каждое изменение темпа.              Напротив неё расположился господин Хидео Танака, глава крупнейшего азиатского инвестиционного фонда «Tanaka Global Capital» – седой, подтянутый мужчина с лицом, высеченным из камня, и глазами, которые замечали всё. Его возраст выдавали только морщины вокруг глаз – глубокие, как трещины в скалах, – и седина, тронувшая виски благородной патиной. Он был одет в безупречный тёмно-серый костюм, явно сшитый на заказ в Токио, с едва заметной эмблемой его дома на запонках.              Рядом с ним, чуть поодаль, сидела его супруга Джудит – элегантная женщина с живыми карими глазами и тёплой улыбкой, которая, как выяснилось за эти дни, была полноправным участником всех обсуждений. В свои шестьдесят с небольшим она сохранила ту особую красоту, которая приходит с возрастом к женщинам, умеющим радоваться жизни: ни грамма лишнего веса, идеальная осанка, лёгкий загар и дорогие, но не кричащие украшения. Сегодня на ней было кремовое платье-футляр и нитка жемчуга – классика, которая никогда не выходит из моды.              Рядом с Реджиной расположились министр экономического развития штата, двое ведущих экспертов по международному праву и глава департамента по привлечению инвестиций. Все они – мужчины за пятьдесят, опытные, тёртые жизнью, но сейчас заметно нервничающие. Танаку сопровождала целая свита финансистов, аналитиков и переводчиков, хотя сам он говорил на безупречном английском с едва уловимым акцентом, который делал его речь ещё более весомой. Семь человек сидели за его спиной полукругом, как боевые генералы за спиной главнокомандующего, готовые в любой момент подхватить любую цифру, любой факт, любую деталь.              Переговоры длились уже третий день, и каждый час приносил новые вызовы.              – Губернатор Миллс, – голос Танаки звучал ровно, как у диктора японского телевидения, – позвольте мне вернуться к пункту 14.3. Ваши юристы настаивают на включении пункта об обязательном использовании местных подрядчиков при строительстве объектов инфраструктуры. Мы готовы рассмотреть этот пункт, но при условии, что список подрядчиков будет согласовываться с нами и что критерии отбора будут включать не только ценовые, но и технологические параметры.              Реджина быстро пробежала глазами по документу, который ей подвинул глава департамента. Она ждала этого вопроса. Танака был известен тем, что выторговывал каждую запятую, но при этом никогда не нарушал уже достигнутых договорённостей. Легенда гласила, что он однажды лично позвонил партнёру через пять лет после подписания контракта, чтобы извиниться за техническую ошибку в одной из сносок, которую обнаружил случайно перечитывая документ.              – Господин Танака, – сказала она, подаваясь чуть вперёд, – я понимаю ваше желание контролировать качество. Предлагаю компромисс: мы создаём двустороннюю комиссию из ваших и наших представителей, которая будет утверждать каждого подрядчика. При этом в самом контракте мы фиксируем, что в случае, если комиссия не может прийти к согласию в течение четырнадцати дней, право выбора переходит к вам. Но с одним условием.              Танака чуть приподнял бровь. Это движение было едва заметным, но Реджина, как опытный переговорщик, уловила его. Значит, он заинтересован.              – С каким?              – Вы берёте на себя обязательство предоставить полное технико-экономическое обоснование своего выбора. Чтобы мы понимали, почему выбран конкретный подрядчик и как это повлияет на итоговую стоимость проекта.              Танака обменялся быстрым взглядом со своим главным аналитиком – молодым человеком с умными глазами и блокнотом, исписанным мелким почерком. Тот едва заметно кивнул.              – Это разумно, – сказал Танака после паузы. – Принимается. Но тогда мы вносим аналогичный пункт в раздел о закупке оборудования. Мы хотим иметь право вето на поставщиков, которые не соответствуют нашим стандартам качества.              Реджина внутренне усмехнулась. Танака торговался как на базаре, но делал это с таким достоинством, что это не раздражало, а скорее напоминало шахматную партию, где каждый ход просчитан на десять шагов вперёд.              – Господин Танака, – вмешался министр экономического развития, немолодой уже мужчина с усталым лицом и заметными кругами под глазами, – но это существенно замедлит процедуру закупок. Мы говорим о строительстве крупнейшего кластера солнечной энергетики в стране. Каждая неделя простоя – это миллионы долларов упущенной выгоды.              Он говорил горячо, даже слишком горячо для такого уровня переговоров. Реджина мысленно пометила себе позже поговорить с ним о самоконтроле.              – Именно поэтому, – мягко, но твёрдо ответил Танака, – я и хочу контролировать качество. Чтобы потом не было простоев из-за бракованного оборудования. Дорогие господа, я вкладываю два миллиарда долларов. Не в ценные бумаги, которые можно продать в любой момент, а в реальные объекты, которые будут стоять в пустыне Мохаве ближайшие двадцать пять лет. Я имею право знать, из чего их строят.              Он сделал паузу и обвёл взглядом всех присутствующих. В этом взгляде читалась абсолютная уверенность в своей правоте и полное отсутствие сомнений.              – Моя семья владеет этим бизнесом три поколения, – продолжил он. – Мой дед начинал с маленькой фабрики в Осаке сразу после войны. Он говорил: «Хидео, качество – это не то, что ты проверяешь в конце. Это то, что ты закладываешь в начале». Я следую этому принципу всю жизнь. И не намерен изменять ему сейчас.              В комнате повисла напряжённая тишина. Реджина чувствовала, как её команда напряглась. Министр явно был не готов уступать, но Танака был прав, и все это понимали.              – Господин Танака, – сказала Реджина, принимая решение, – я готова согласиться на ваше вето, но с одним дополнением. Вето должно быть мотивированным и подтверждённым заключением независимой экспертизы. Если вы просто скажете «нам не нравится этот поставщик», мы будем вынуждены это оспаривать. Если же вы предоставите экспертное заключение о том, что оборудование не соответствует стандартам, – мы его примем безоговорочно.              Танака посмотрел на неё долгим взглядом, потом медленно кивнул.              – Вы жёсткий переговорщик, губернатор. Мне это нравится. – Он сделал пометку в своих бумагах. – Принимается. Но тогда мы включаем этот пункт в финальную версию контракта. И прошу вас, давайте уже сегодня согласуем все спорные моменты. Моя Джудит, – он кивнул в сторону жены, которая всё это время молча сидела и слушала, делая свои пометки в блокноте, – уже составила план нашей культурной программы на ближайшие дни. И если мы будем увязать в этих пунктах до вечера, она меня убьёт.              Джудит рассмеялась – легко и мелодично, как смеются женщины, уверенные в своей неотразимости и в любви мужа.              – Хидео, не преувеличивай. Я просто хочу показать миссис Малори наш любимый сад скульптур в Полумесяце. И если ты будешь держать губернатора в плену дотемна, мы не успеем.              Реджина улыбнулась и невольно перевела взгляд туда, где сидела Малори. Та устроилась чуть поодаль, рядом с Джудит, на мягком диване у окна, и, кажется, вообще не слушала цифры, а просто наслаждалась видом на залив, открывающимся из панорамного окна. Солнце играло в её волосах, делая их похожими на расплавленное золото, и Миллс вдруг поймала себя на мысли, что давно не видела её такой расслабленной.              Малори, словно почувствовав её взгляд, обернулась и улыбнулась – той самой улыбкой, которая когда-то заставила Реджину влюбиться в неё.              – Я с удовольствием посмотрю сад, – сказала она, и в её голосе звучала та лёгкость, которую не показывала уже давно. – Джудит столько рассказывала.              – Тогда решено, – подвёл итог Танака. – Работаем до обеда, а потом объявляем перерыв до завтра. Договорились, губернатор?              – Договорились, – кивнула Реджина, чувствуя, как напряжение последних часов начинает понемногу отпускать.       ***              Обед проходил в малом банкетном зале отеля, с видом на залив. Стол был накрыт с той изысканной простотой, которая доступна только очень дорогим ресторанам: белоснежные скатерти, хрусталь, живые цветы в низких вазах. Официанты двигались бесшумно, как тени, наполняя бокалы и меняя тарелки с той неуловимой скоростью, которая делает обслуживание незаметным для гостей.              Реджина сидела во главе стола, справа от неё – Танака, слева – Джудит. Малори разместилась напротив, рядом с Джудит, и они о чём-то увлечённо болтали, то и дело смеясь. Реджина краем уха ловила обрывки их разговора – Джудит рассказывала о своей коллекции антикварных вееров, Малори слушала с искренним интересом, задавала вопросы, смеялась.              – Ваша жена очаровательна, – сказала Джудит, когда официанты разливали вино – «Шабли» из личной коллекции отеля, выдержанное ровно настолько, насколько нужно, чтобы подчеркнуть вкус, но не перебить его. – Мы с ней сегодня утром завтракали вместе, пока вы с Хидео сражались за каждую запятую. Знаете, она очень переживает.              Реджина насторожилась. Это было неожиданно. Малори всегда казалась такой... внешне спокойной. Даже когда внутри неё бушевали ураганы.              – Переживает? О чём?              – О вас. – Джудит посмотрела на неё с тёплой, понимающей улыбкой. – Она говорит, что вы слишком много работаете, что почти не отдыхаете, что она боится, что вы сгорите. Она сказала: «Я смотрю на неё и вижу, как она медленно сгорает, как свеча с двух концов. А я ничего не могу сделать». Я её успокоила, сказала, что это нормально для людей вашего уровня. Но знаете, губернатор, – она понизила голос до почти интимного шёпота, – иногда полезно прислушиваться к тем, кто нас любит. Они видят то, чего не видим мы.              Реджина перевела взгляд на Малори. Та как раз рассказывала что-то Джудит, жестикулируя свободной рукой, и смеялась – тем самым смехом, который Миллс так любила когда-то. Сейчас, в этом мягком свете, струящемся из высоких окон, в этом воздушном платье пастельных тонов, с этими блестящими глазами, она казалась почти прежней. Почему «почти»? Может, Реджина просто слишком долго на неё не смотрела? Слишком долго позволяла работе, проблемам, своим собственным демонам заслонять то, что когда-то было самым важным?              – Спасибо, Джудит, – тихо сказала она. – Я подумаю над вашими словами.              – Не надо думать, – мягко ответила Джудит. – Просто позвольте себе иногда быть не губернатором, а женщиной. Это очень освежает. Поверьте моему опыту. Я сорок лет замужем за Хидео и тридцать пять из них наблюдаю, как он превращается в машину для принятия решений. Но я всегда рядом, чтобы напомнить ему, что он прежде всего человек. А человеку нужен отдых. Нужна радость. Нужна любовь.              Она подмигнула и снова повернулась к Малори, включаясь в их разговор.              Танака, который всё это время молча изучал Реджину поверх бокала с водой (он никогда не пил алкоголь во время переговоров, даже на обедах), наконец заговорил:              – Губернатор, можно задать вам личный вопрос?              Реджина внутренне собралась, но внешне осталась абсолютно спокойной. За годы в политике она научилась не показывать удивления, даже когда вопросы заставали врасплох.              – Конечно.              – Как вам удаётся сохранять такое хладнокровие? Я смотрел на вас сегодня во время спора о подрядчиках. Министр нервничал, мои аналитики нервничали, даже я, признаюсь, чувствовал напряжение. А вы – ни одной лишней эмоции. Ни взгляда, ни жеста, ни интонации. Это врождённое или наработанное?              Реджина чуть улыбнулась. Вопрос был не праздным – она видела, что Танака действительно интересуется.              – Это необходимость, господин Танака. Когда ты женщина на моей позиции, любая эмоция – слабость. Любая вспышка гнева – истерика. Любая слеза – неспособность справляться с нагрузкой. Мужчине-политику можно вспылить — скажут, «харизматичный», «эмоциональный», «живой». Женщине – нельзя. Я научилась держать лицо. Иначе меня бы просто съели.              Танака кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение – глубокое, искреннее, не показное.              – Тяжёлая цена за власть.              – Может быть. Но это цена, которую я согласилась платить. И знаете, – она позволила себе чуть больше откровенности, чем обычно, – я не жалею. Потому что когда ты наверху, ты можешь менять жизнь людей к лучшему. А это стоит любых личных жертв.              Они помолчали, глядя на залив. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая воду в розово-золотые тона. Где-то вдалеке проплывала яхта – белое пятнышко на синеве.              – Знаете, моя Джудит – она полная моя противоположность, – сказал Танака, и в его голосе появились мягкие, почти нежные нотки. – Она эмоциональная, живая, иногда даже слишком. Может расплакаться над фильмом, может рассмеяться в самый неподходящий момент, может сказать то, что думает, не думая о последствиях. Но именно благодаря ей я не превратился в машину для зарабатывания денег. Она напоминает мне, что мир состоит не только из контрактов и процентов. Что есть закаты, и цветы, и смех, и любовь.              – Счастливый вы человек, – тихо сказала Реджина, и в её голосе прозвучала нотка, которую она сама ожидала услышать – что-то вроде тихой, глубокой грусти.              – Я знаю. – Танака чуть улыбнулся. – И судя по тому, как ваша жена на вас смотрит, вы тоже не обделены. Посмотрите на неё сейчас.              Реджина перевела взгляд на Малори. Та действительно смотрела на неё – через стол, поверх бокала с водой, и в этом взгляде было что-то тёплое, почти нежное, какая-то тихая, глубокая привязанность, которую не передать словами. И Реджина вдруг поймала себя на мысли, что это хороший взгляд. Настоящий. Не тот, которым Малори смотрела на неё в последние месяцы – с тревогой, с обидой, с невысказанными претензиями. А тот, прежний – с любовью.              ***              После обеда, когда Танаки ушли отдыхать в свой номер (Джудит упомянула, что у них традиция – послеобеденный сон, которую они соблюдают уже сорок лет, где бы ни находились), а калифорнийская делегация разошлась по номерам готовить документы к завтрашнему раунду, Реджина и Малори остались вдвоём на террасе их люкса.              Вечер опускался на Монтерей мягко, как шёлковое покрывало. Океан за горизонтом окрасился в розово-золотые тона, чайки кричали где-то вдалеке, и воздух был напоён запахом соли и цветущих олеандров, которые росли в кадках прямо на террасе. Где-то внизу, в саду отеля, играла тихая музыка – кажется, саксофон.              Малори стояла у перил, глядя на закат. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, позволяя им развеваться. Миллс подошла и встала рядом, почти касаясь плечом её плеча. Тёплый вечерний воздух обволакивал их, создавая ощущение интимности, защищённости от всего мира.              – Устала? – тихо спросила Малори, не поворачивая головы.              – Есть немного. – Реджина позволила себе расслабиться – чуть-чуть, самую малость. Опустила плечи, которые держала прямыми весь день, сделала глубокий вдох. – Танака, конечно, глыба. С ним тяжело, но интересно. Как с Эверестом.              – Ты сегодня была великолепна. – Малори наконец повернулась к ней. В её глазах отражался закат, делая их золотыми. – Я смотрела на тебя и думала: как ей это удаётся? Сидеть напротив этих жёстких людей, спорить, убеждать, находить компромиссы. Ни тени сомнения, ни капли неуверенности. Я бы не смогла.              – Смогла бы, если бы пришлось. – Реджина повернула голову и посмотрела на неё. – Ты сильнее, чем думаешь. Всегда была.              Малори усмехнулась – не горько, а скорее удивлённо.              – Ты единственная, кто так считает.              – Я и есть единственная, чьё мнение имеет значение.              Они помолчали. Где-то внизу, в саду, кто-то рассмеялся – далёкий, счастливый смех. Чайки замолкли, уступая место вечерней тишине.              Потом Малори вдруг взяла её за руку – просто так, без причины, словно это было самое естественное движение в мире. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, и Реджина вдруг поняла, как давно они не держались за руки просто так. Не по необходимости, не для фото, не для вида – а просто потому, что хочется чувствовать тепло друг друга.              – Спасибо, что взяла меня с собой, – сказала Картер, глядя на закат. – Я понимаю, что это не курорт, что ты работаешь, что у тебя каждая минута расписана. Но для меня эти дни... они как глоток свежего воздуха. Джудит замечательная. Мы столько говорили, смеялись...              – Ты заслуживаешь этого, – ответила Реджина. – Заслуживаешь быть счастливой. Заслуживаешь радости. Заслуживаешь того, чтобы смеяться и говорить о всякой ерунде.              Малори посмотрела на неё долгим взглядом. В полумраке веранды её глаза казались огромными, почти прозрачные.              – Я счастлива, когда ты рядом, – тихо сказала она. – Даже когда мы ссоримся. Даже когда ты занята. Даже когда я злюсь на тебя за то, что ты вечно где-то далеко. Потому что без тебя... без тебя пусто.              Реджина сжала её руку в ответ.              – Я рядом. Пока.              И это было правдой. В этот момент, на этой террасе, глядя на закат над Монтереем, она действительно была рядом. И верила, что хотела быть рядом. И это было самое главное.              ***              Монтерей. День второй              На следующее утро переговоры возобновились с новой силой. Танака, отдохнувший и, кажется, даже повеселевший после вчерашнего обеда и традиционного послеобеденного сна, принёс с собой новый список вопросов, касающихся экологической экспертизы. Список был написан от руки на плотной бумаге с личным гербом – Танака предпочитал старые методы работы.              – Губернатор, – начал он, разворачивая на столе карту пустыни Мохаве с нанесёнными на неё зонами предполагаемого строительства. Карта была огромной, размером почти с весь стол, и вся испещрена пометками, сделанными разноцветными маркерами. – Меня беспокоит вот этот участок. Здесь, по данным наших экологов, которых мы наняли независимо от ваших, проходит миграционный путь редкого вида бабочек – данаиды монарх. Если мы начнём строительство в сезон миграции, нас заблокируют суды. Я не хочу судов. Я хочу строить.              Реджина склонилась над картой. Рядом с ней тут же оказался глава департамента по привлечению инвестиций – высокий худой мужчина с лысиной и умными глазами, который знал об этом проекте, кажется, больше, чем кто-либо другой в комнате.              – Господин Танака, – сказал он, указывая на карту, – мы провели предварительные консультации с экологами из Калифорнийского университета. Сезон миграции длится всего три недели в году – с середины октября по начало ноября. Мы можем скорректировать график работ так, чтобы не попадать в это окно. Более того, мы можем даже использовать это в пиар-целях – «забота о бабочках» всегда хорошо звучит в прессе.              Танака поднял бровь.              – Три недели простоя – это приемлемо? – спросил он, глядя прямо на Реджину, игнорируя министра.              – В масштабах трёхлетнего строительства – абсолютно, – ответила она, встречая его взгляд. – Мы заложим это в график как плановую технологическую паузу. Никаких дополнительных издержек. Более того, мы можем использовать это время для обучения персонала или для дополнительных проверок оборудования. В любом бизнесе есть окна возможностей, господин Танака. Главное – уметь их видеть.              Танака кивнул, делая пометки в своём блокноте.              – Хорошо. Тогда следующий вопрос – вода. – Он перевернул страницу в блокноте. – Для строительства и последующей эксплуатации станций нужна вода. Много воды. Откуда мы её будем брать? Пустыня Мохаве – не самое влажное место на планете.              – У нас есть предварительная договорённость с округом Сан-Бернардино о поставках технической воды из системы переработки сточных вод, – вмешался министр экономического развития, явно желая реабилитироваться за вчерашнюю горячность. – Это дешевле, чем привозная, и не нагружает природные источники. Округ заинтересован в сбыте этой воды – у них её избыток, а сливать в океан экологи не разрешают.              – Покажите документы, – коротко бросил Танака. – И заключение санэпидемстанции о пригодности этой воды для технических нужд. Не хочу, чтобы через год выяснилось, что вода разъедает трубы.              Министр кивнул помощнику, и тот мгновенно извлёк из папки нужные бумаги. Танака взял их, надел очки для чтения (изящные, в тонкой золотой оправе) и погрузился в изучение. В комнате стояла тишина – все ждали.              Через пять минут он поднял глаза.              – Приемлемо, – сказал он коротко. – Идём дальше.              Так продолжалось час за часом. Вопросы сыпались один за другим: налогообложение (Танака хотел гарантий, что ставки не изменятся в ближайшие десять лет), трудовые ресурсы (откуда брать рабочих и где их селить), логистика (как доставлять оборудование в пустыню), страхование рисков (от землетрясений до забастовок), форс-мажорные обстоятельства (что считается форс-мажором, а что – нет), ответственность сторон (кто платит, если что-то пойдёт не так).              Реджина чувствовала, как усталость накапливается где-то в затылке, тяжёлым грузом давит на плечи, но не позволяла себе расслабиться ни на секунду. Она отвечала чётко, по делу, без лишних слов, и каждое её решение, каждый компромисс были выверены до миллиметра. Она знала: Танака проверяет не только проект, но и её. Её способность принимать решения, её надёжность, её слово.              К обеду, когда Танака наконец объявил перерыв, она вышла в коридор, чтобы глотнуть свежего воздуха. Кондиционеры в переговорной работали отлично, но воздух там казался спёртым от напряжения и чужих амбиций.              И чуть не столкнулась с Джудит, которая выходила из лифта с двумя большими пакетами из местных бутиков – на пакетах красовались названия дорогих брендов.              – Губернатор! – воскликнула Джудит, сияя улыбкой. – А я как раз искала Малори. Мы хотели съездить в Кармель, там открылась новая галерея современного искусства. Говорят, там выставка местных художников – невероятные пейзажи. Вы не против, если я украду её ещё на пару часов?              Реджина улыбнулась – искренне, тепло. Джудит была из тех людей, от которых заряжаешься энергией.              – Конечно, не против. Она там, в номере, кажется, читает. Сказала, что хочет отдохнуть от переговорной атмосферы.              ***              Вечером того же дня, когда Танаки уехали на ужин с какими-то своими друзьями (Джудит сказала, что это старые знакомые из Токио, которые теперь живут в Сан-Франциско), а переговорная команда разбрелась по номерам, Реджина и Малори сидели в ресторане отеля за столиком у окна.              Ресторан назывался «The Bench» и славился своей средиземноморской кухней и видом на океан. Сейчас, в вечерних сумерках, за окном горели огни яхт в заливе, и казалось, что весь мир замер в ожидании чего-то важного.              Вокруг было тихо – только тихая музыка играла где-то в динамиках (кажется, джаз, что-то старое и красивое) и редкие посетители перешёптывались за соседними столиками. Горели свечи в тяжёлых подсвечниках, и их свет мягко ложился на скатерти, на лица, на бокалы с вином.              – Ты сегодня опять на нервах, – сказала Малори, глядя на неё поверх бокала с «Пино-нуар». – Я вижу. Ты когда напряжена, у тебя губы сжимаются вот так. – Она показала, чуть поджав губы, и улыбнулась.              Реджина расслабила челюсть, даже не замечая, что сжимала её.              – Просто сложный день. Танака дотошный, как сейфовый замок. Каждую мелочь проверяет. Сегодня мы три часа обсуждали, кто будет платить за страховку от землетрясений. Три часа, Малори!              – Это потому что он профессионал, – пожала плечами Малори. – Джудит рассказывала, что он всегда такой. Даже когда они просто решают, куда поехать отдыхать, он составляет таблицу сравнения отелей по двадцати параметрам: цена, расположение, отзывы, качество завтраков, наличие спа, близость к достопримечательностям. Она говорит, что это сводит её с ума, но она уже привыкла.              Реджина невольно улыбнулась.              – Звучит как я.              – Ты хуже, – засмеялась Малори, и в её смехе не было ни капли злости или обиды, только тёплая, домашняя ирония. – Ты бы ещё и погоду на неделю вперёд просчитала, и вероятность дождя, и фазы луны. И составила бы график оптимального времени для ужина с учётом всех этих факторов.              – Ну, погоду просчитать полезно.              – Вот видишь! – Малори ткнула в неё пальцем через стол. – Я же говорю. Ты неисправима. Но знаешь... – она вдруг стала серьёзной, – мне это в тебе всегда нравилось. Твоя собранность. Твоя способность всё контролировать. Твоя надёжность. Я всегда знала, что с тобой не пропадёшь. Что ты всё просчитаешь, всё предусмотришь, всё сделаешь правильно.              Они рассмеялись вместе – легко, свободно, как не смеялись уже очень давно. Как смеются люди, которые забыли о своих обидах и просто радуются моменту.              – Знаешь, – сказала блондинка, когда смех утих, и в её голосе появились задумчивые, почти мечтательные нотки, – я так рада, что мы сюда поехали. Не из-за Танаков, хотя они замечательные. Не из-за отеля, хотя он потрясающий. А из-за нас. Я чувствую, что мы... ну, возвращаемся. К себе. К тому, что было. К тому, ради чего мы вообще когда-то стали вместе.              Реджина посмотрела на неё. В полумраке ресторана, при свечах, Малори была особенно красива – мягкий свет ложился на её лицо, делая кожу фарфоровой, а глаза – бездонными. Исчезла та напряжённость, которая в последние месяцы стала её постоянной спутницей, исчезла обида, исчез страх. Осталась только она – та самая Малори, в которую Реджина влюбилась несколько лет назад.              – Я тоже это чувствую, – тихо ответила Реджина.              – Правда?              – Правда.              Малори потянулась через стол и накрыла её руку своей. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными от бокала, и Реджина не отняла руки.              – Я так боялась, что ты отдалишься, – прошептала Малори, и в её голосе звучала та искренность, которую не сыграть, не сымитировать. – Что эта поездка станет последней каплей. Что ты поймёшь, что без меня тебе легче, спокойнее, проще. Что я только мешаю, только создаю проблемы, только требую внимания, которого у тебя и так нет.              – Малори...              – Нет, дай договорить. – Она подняла свободную руку, останавливая её. – Я знаю, что в последнее время была не подарок. Знаю, что сорвалась тогда, что ударила тебя – это было ужасно, это было непростительно, я сама себе не могу этого простить. Знаю, что была ревнивой, требовательной, обидчивой. Но я так боялась тебя потерять. Ты для меня – всё, Реджина. Всё. И когда я думаю, что могу тебя лишиться, у меня внутри всё обрывается.              Реджина молчала, слушая. Слова Малори падали в тишину ресторана, и каждое из них находило отклик где-то глубоко внутри.              – А вышло наоборот, – продолжила Малори, и в её глазах блеснули слёзы. – Вместо того чтобы отдалиться, мы стали ближе. Вместо того чтобы разбежаться, мы нашли друг друга заново. И я так благодарна тебе за эту неделю. За то, что ты позволила мне быть здесь. За то, что ты смотришь на меня сейчас не как на обузу, а как на... как на ту, кого любишь.              – Вышло наоборот, – повторила Реджина, сжимая её руку.              Они ещё долго сидели так, глядя друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. За окном догорал закат, зажигались огни на яхтах, и мир казался огромным и прекрасным, полным возможностей и надежд.              ***              Монтерей. День третий.              На следующий день, когда переговоры подошли к финалу и оставалось только подписать итоговый меморандум о намерениях, Танака вдруг предложил неожиданное.              Это случилось после обеда, когда все документы были выверены до последней запятой, все спорные моменты улажены, и оставалось только поставить подписи. Обычно в таких случаях стороны быстро желают друг другу успехов и расходятся готовиться к пресс-конференции. Но Танака, видимо, был не обычным человеком.              – Губернатор, – сказал он, откладывая ручку в сторону, – а не устроить ли нам завтра небольшой пикник?              В комнате повисла тишина. Министр экономического развития поперхнулся воздухом. Аналитики Танаки переглянулись. Реджина подняла бровь.              – Пикник? – переспросила она. – Господин Танака, вы же человек дела. У вас каждая минута расписана на годы вперёд.              – Я человек дела, который любит свою жену, – ответил Танака с лёгкой улыбкой, которая делала его суровое лицо почти мягким. – И который знает, что без неё я бы давно превратился в сухарь, в машину для подсчёта денег и заключения контрактов. Джудит права: после работы надо отдыхать. А лучший отдых – это природа и близкие люди. Мы с ней знаем одно чудесное место в горах над Биг-Суром, оттуда открывается вид на весь залив. Там растут секвойи, поют птицы, и нет ни души на многие мили вокруг. Моя жена говорит, что это обязательно для восстановления душевного равновесия после таких марафонов.              Он сделал паузу и посмотрел на Реджину с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда они предлагают нечто большее, чем просто развлечение.              – Тем более, – добавил он, кивнув в сторону Малори и Джудит, которые о чём-то болтали в углу комнаты, не вмешиваясь в финальные формальности, – наши женщины уже всё спланировали. Джудит сказала мне сегодня утром: «Хидео, если ты не организуешь этот пикник, я организую его сама, а тебя оставлю в номере с твоими цифрами». Вы же понимаете, я не могу рисковать.              Реджина перевела взгляд на Малори. Та поймала её взгляд и улыбнулась – счастливо, заговорщицки, как ребёнок, который придумал сюрприз и теперь ждёт реакции. В этой улыбке было столько надежды, столько желания, чтобы брюнетка согласилась, что отказать было просто невозможно.              – Хорошо, – сказала Реджина, и сама удивилась тому, как легко это прозвучало. – Уговорили. Завтра – пикник.              Танака удовлетворённо кивнул.              – Отлично. Тогда сегодня подписываем меморандум, а завтра отдыхаем. Идёт?              – Идёт.              Подписание прошло быстро и почти буднично. Танака поставил свою подпись с тем же сосредоточенным выражением лица, с каким час назад обсуждал страховку от землетрясений. Реджина подписала следом, и на мгновение их взгляды встретились над столом. В этом взгляде было взаимное уважение, понимание того, что они сделали нечто важное, и лёгкое, едва уловимое предвкушение завтрашнего дня.              Через час, когда все формальности были улажены, делегации обменивались последними любезностями, фотографировались на память и обсуждали детали пресс-релиза, Малори подошла к Реджине и взяла её под руку.              – Ты не сердишься? – спросила она тихо, когда они отошли в сторону от общего оживления. – Что мы с Джудит это придумали без тебя? Что я не спросила, хочешь ли ты вообще куда-то ехать, может, у тебя другие планы, может, ты хочешь работать...              – Нет, – честно ответила Реджина, перебивая её. – Не сержусь.              – Правда?              – Правда. – Реджина повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. – Знаешь, когда я соглашалась на эту поездку, я думала только о работе. О контракте, о переговорах, о том, как убедить Танаку. Я даже не рассматривала вариант, что это может быть чем-то большим. А теперь... теперь я рада, что ты здесь. Что мы здесь вместе. И если завтрашний пикник сделает тебя счастливой – я за него обеими руками.              Малори посмотрела на неё с такой благодарностью, с такой нежностью, что у Реджины на мгновение перехватило дыхание.              – Я тебя люблю, – прошептала Малори. – Знаю, что в последнее время я вела себя... не лучшим образом. Знаю, что сделала тебе больно. Знаю, что ты имеешь полное право сомневаться во мне, в нас, во всём. Но я правда тебя люблю. И я хочу, чтобы у нас всё получилось. Хочу бороться за нас. Хочу, чтобы этот пикник был не просто пикником, а началом чего-то нового.              Миллс ничего не ответила. Она просто наклонилась и поцеловала её – легко, невесомо, но так, как не целовала уже много месяцев. В этом поцелуе было обещание. Надежда. И заключение – начало новой главы.       – Завтра пикник, – сказала она, отстраняясь и улыбаясь. – Надеюсь, ты взяла удобную обувь.              Малори рассмеялась – тем самым смехом, от которого у Реджины всегда теплело на душе.              – Я взяла всё, что нужно. И даже то, что не нужно. Джудит сказала, что в горах может быть прохладно, так что у меня есть пледы, термосы, тёплые куртки и шоколад для экстренного согревания.              – Шоколад?              – Конечно. Шоколад – это святое.              Миллс покачала головой, но улыбка не сходила с её лица.              – Ты неисправима.              – Знаю. И тебе это нравится.              – Возможно, – признала Реджина. – Возможно, ты права.              Они стояли в холле отеля, среди суетящихся помощников, журналистов, готовящихся к пресс-конференции, и просто смотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё: прошлое, которое они не могли изменить, настоящее, которое они пытались наладить, и будущее, которое ещё только предстояло построить.              – Пойдём, – сказала наконец Малори, беря её за руку. – Нам нужно собраться. Завтра рано вставать. И, Реджина?              – М-м?              – Спасибо. За этот шанс.              Реджина сжала её руку в ответ.              – Не за что. Мы обе его заслужили.              Они вошли в номер, и прохладный, кондиционированный воздух обволок их, смывая остатки вечерней морской сырости. Малори, всё ещё лёгкая и расслабленная после ужина, скинула туфли у порога и, потянувшись с грациозностью довольной кошки, направилась в ванную.              – Я в душ, – бросила она через плечо, и в её голосе слышалась усталая нежность. – Эти два часа с Джудит в галерее вымотали меня сильнее, чем твои переговоры. Кто бы мог подумать, что рассматривать искусство – это так тяжело?              Реджина усмехнулась, наблюдая, как Малори исчезает за дверью ванной, обитой тканью в тон стенам. Через секунду оттуда донёсся шум воды – ровный, успокаивающий.              Она сделала шаг к гардеробной, чтобы переодеться, и тут её телефон, лежащий на прикроватном столике, завибрировал коротко и требовательно. Сидней. Условный сигнал.              Реджина скользнула к раздвижной стеклянной двери, ведущей на просторный балкон. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с запахом океана. Она прикрыла за собой дверь и нажала вызов.              – Сидней, слушаю.              – Мисс Миллс, – голос помощницы был сух и лаконичен. – У меня информация по мисс Свон. Завтра у неё плановое контрольное УЗИ.              Реджина почувствовала, как сердце пропустило удар. УЗИ. Она совсем забыла.              – И? – выдохнула она, вцепившись в перила.              – И на этом УЗИ, скорее всего, можно будет узнать пол детей, – спокойно продолжила Сидней. – Срок уже достаточный. Врач сообщит мне данные сразу после процедуры.              Пол. Узнать пол. У Реджины на мгновение закружилась голова.              – Сидней, – выдохнула она. – Я лечу. Завтра утром. Чартер готов?              В трубке повисла короткая пауза.              – Простите? – переспросила Сидней, и в её голосе явственно прозвучало то самое сочетание недоумения и вежливого ужаса. – Губернатор, вы сейчас в Монтерее. Завтра финальный день переговоров с Танакой. Вы не можете просто взять и улететь.              – Могу, – жёстко ответила Миллс. – Чартер решит вопрос времени. Я успею слетать в Стоктон и вернуться к обеду. К пикнику.              – Мисс Миллс, – голос Сидней стал мягче, но твёрже. – Я понимаю ваши чувства. Действительно понимаю. Но давайте посмотрим на это с точки зрения логистики и безопасности. Даже на чартере – час туда, час обратно, плюс дорога до аэропорта, плюс сама процедура. Это минимум четыре часа. Танака – человек старой закалки. Если вы исчезнете утром, он заметит. Он тонкий, он всё видит. Он воспримет это как неуважение. Как сигнал, что сделка для вас не так важна.              Брюнетка молчала, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.              – Я не говорю, что вы не должны быть в курсе, – продолжила Сидней. – Я буду на связи. Результат вы узнаете через час после процедуры. Я лично позвоню, как только получу данные. Но лететь самой... Губернатор, это риск. Огромный риск. Для сделки, для вашей репутации, для безопасности мисс Свон. Ваше внезапное появление в Стоктоне привлечёт внимание. Вы же сами хотели, чтобы всё было анонимно.              Миллс закрыла глаза, чувствуя, как холодный ветер с океана треплет её волосы. Губернатор внутри неё, холодный и расчётливый стратег, молча кивал каждому слову Сидней. Женщина, которая впервые в жизни ждала ребёнка, кричала, что плевать она хотела на все риски.              – Ладно, – выдохнула она наконец. В этом слове было столько горечи, сколько Сидней, возможно, никогда не слышала от своей босс. – Ладно. Чёрт с тобой. Ты права. Сообщи мне сразу же, как только что-то узнаешь. Немедленно. В любое время.              – Обязательно, – с едва уловимым облегчением ответила Сидней. – Спокойной ночи.              – Угу.              Она отключила звонок и ещё несколько секунд стояла на балконе, глядя на чёрную воду. В груди ныло от чувства, что она снова предаёт что-то очень важное.              Реджина глубоко вздохнула, прогоняя эти мысли, и толкнула дверь, возвращаясь в номер.              Внутри было тихо. Шум воды из ванной продолжался – Малори ещё не выключала душ. Миллс машинально сделала шаг к гардеробной и вдруг замерла.              Странный звук. Тихая, прерывистая вибрация, смешанная с приглушённой мелодией. Звук шёл из чемодана Малори – дорогого, кремового цвета «Louis Vuitton», стоящего у стены.              Реджина нахмурилась и подошла ближе. Вибрация повторилась, теперь отчётливее. Определённо, внутри чемодана звонил телефон.              Она оглянулась на дверь ванной – шум воды не стихал. Малори ничего не слышала. брюнетка медленно опустилась на корточки перед чемоданом. Крышка была прикрыта, но не застёгнута. Она откинула её.              Аккуратно сложенные вещи, дорогие ткани, шёлк, кашемир. Мелодия и вибрация доносились откуда-то из-под стопки блузок. Реджина раздвинула их и замерла.              Телефон. Незнакомый, дешёвый, кнопочный, каких она не видела уже лет десять. На экране горело уведомление о входящем вызове, и имя абонента заставило её сердце пропустить удар.              ❤️              Просто сердечко. Красное, пульсирующее в такт мелодии.              Реджина взяла телефон в руку. В ту же секунду звонок прекратился. Экран погас.       Она должна была положить телефон обратно. Встать. Уйти в гардеробную. Лечь спать. Утром – переговоры, пикник, улыбки, сделка на два миллиарда. Жизнь продолжается.              Вместо этого она нажала на кнопку.              Экран засветился. Телефон даже не был заблокирован. Ни пароля, ни графического ключа – полная уверенность, что никто никогда его не найдёт. Реджина открыла диалог с абонентом «❤️» и начала читать.              Сначала она ничего не чувствовала. Вообще ничего – как будто смотрела чужую переписку, чужую жизнь, чужую драму. Текст плыл перед глазами, слова складывались в предложения, но мозг отказывался их обрабатывать.              «Зайка моя, соскучился. Когда увидимся?»              «На следующей неделе я улетаю в Лос-Анджелес. Буду свободна».              «Твоя старуха всё ещё ничего не подозревает? Ты осторожнее там».              «Не учи меня. Она мне верит. Как последняя идиотка верит».              «Как последняя идиотка верит». Это про неё. Про женщину, которая столько лет делила с Малори постель, дом, жизнь. Которая сегодня вечером сидела с ней в ресторане, держала за руку и верила каждому слову.              Реджина моргнула. В глазах защипало, но слёз не было – только сухость и жжение. Она продолжила листать.              Фотографии. Первая – Малори в номере отеля, в платье, которого Реджина никогда не видела. Красное, дешёвое, вызывающее. Она смеётся в камеру, запрокинув голову.              Вторая – она же рядом с мужчиной. Крупный, тёмные волосы, наглый взгляд, рука на её талии.              Третья – они целуются. Жадно, взасос, с какой-то животной страстью, от которой свело желудок.              Четвёртая, пятая, шестая – всё откровеннее, всё грязнее. Его руки на её теле. Её губы на его шее. Постель, разбросанные простыни, довольные лица после секса.              Реджина открыла галерею. Видео. Много видео. Она не стала нажимать – хватило превью. Кадры, от которых внутри всё оборвалось и провалилось в чёрную ледяную бездну. Малори, её жена, снимала себя в постели с мужчиной.              Телефон в руке завибрировал. Новое сообщение от «❤️».              «Зай, ты просила не звонить пока, я понимаю. Но у меня тут деньги на подсосе, серьёзные траты. Ты со своей помирилась уже или как? Когда встретимся? Соскучился. Жду ❤️»              Реджина смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не ломается, не разрывается – именно умирает. Медленно, необратимо, навсегда.              «Деньги на подсосе. Помирилась со своей».              Её брак, её отношения, её жизнь просто фон. Просто помеха. Просто «старуха», которую надо объезжать.              Она открыла рот, пытаясь вдохнуть, и ничего не вышло. Воздух не шёл в лёгкие. Грудную клетку сдавило ледяным обручем. Перед глазами поплыли круги, но она заставила себя моргнуть, сфокусироваться, не упасть.              Пустота. Абсолютная, звенящая, космическая пустота заполнила всё внутри. Не было боли – боль придёт потом, завтра, через неделю, будет разъедать изнутри долгими ночами. Сейчас не было ничего. Только тишина. Только осознание: человека, с которым она прожила, – не существует. Был только фасад. Красивая картинка. Пустота. Ложь в каждом действии и слове.              Миллс сидела на корточках перед чемоданом, сжимая в руках доказательство того, что часть её жизни были спектаклем. И не могла пошевелиться.              Потом что-то щёлкнуло в голове. Механизм выживания: когда больно – делай дело. Когда рушится мир – собирай документы.              Она включила на своём телефоне функцию передачи файлов. Быстро, профессионально, без единой лишней эмоции перекинула себе всю переписку, все фотографии, все видео. Всё, что могло понадобиться. Всё, что могло стать оружием. Или просто напоминанием, чтобы никогда больше не быть такой дурой.              Переписка ушла в защищённую папку за три минуты. Реджина проверила, всё ли сохранилось. Всё.              Телефон Малори она положила обратно в чемодан, точно под те же блузки, прикрыла, опустила крышку. Встала – и чуть не упала: ноги затекли и отказывались слушаться.              В этот момент шум воды в ванной стих.              Реджина выпрямилась, одёрнула пиджак, заставила лицо принять спокойное выражение. Маска. Главное – маска. Никто не должен видеть, что внутри.              Дверь ванной открылась. Малори вышла, закутанная в пушистый халат, с мокрыми волосами, замотанными в полотенце. Она улыбалась – той самой домашней улыбкой.              – Ох, как хорошо, – промурлыкала она, проходя мимо. – Горячая вода творит чудеса. Ты уже всё? Сидней не нагрузила работой?              Брюнеткасмотрела на неё и видела чужого человека. Красивого, ухоженного, с идеальной кожей и лучистыми глазами. Человека, который врал ей каждую минуту.              – Мне нужно уехать, – сказала она ровно. Голос звучал так, как будто говорил кто-то другой.              Малори обернулась, всё ещё улыбаясь, но в глазах мелькнуло недоумение.              – Уехать? Куда? Сейчас?              – В Сакраменто. Срочная встреча. Форс-мажор.              – Сейчас? Ночью? – Малори нахмурилась, подошла ближе. – Реджи, что случилось? Что-то серьёзное?              Реджина смотрела на неё и поражалась: неужели она правда ничего не чувствует? Неужели можно так долго и так искусно врать, что совесть вообще молчит?              – Да, серьёзное. Мне нужно лететь. Прямо сейчас.              – Но... – блондинка растерянно оглянулась на номер, на свою половинку кровати, на разложенные вещи. – Завтра же переговоры с Танакой. Пикник. Джудит так готовилась...              – Я позвоню Танаке. Извинюсь. Объясню, что форс-мажор. Он поймёт.              – А я? – в голосе Малори появились обиженные нотки. – Я остаюсь одна? Мы же хотели провести эти дни вместе...              Реджина чуть не рассмеялась ей в лицо. Вместе. Она хотела провести эти дни вместе с человеком, который хранит в чемодане любовную переписку с мужиком.              – Ты справишься, – сказала она вместо этого. – Отдохнёшь. Джудит составит тебе компанию.              Малори помолчала, потом вздохнула.              – Ну, если правда срочно... Когда ты вернёшься?              Реджина отвела взгляд. Этот вопрос ударил больнее, чем мог бы. Когда она вернётся? Никогда. Она уже не вернётся. Ни в этот номер, ни в эту постель, ни в эту жизнь.              – Не знаю, – ответила она честно. – Посмотрим, как пойдут дела.              Она прошла в гардеробную, достала свой дорожный чемодан. Чёрный «Tumi», всегда собранный на случай срочного отъезда. Открыла. Вынула костюмы, которые висели на плечиках, и просто сложила их внутрь. Ноутбук, планшет, зарядные устройства, косметичка. Всё быстро, чётко, без единого лишнего движения.              Картер стояла в дверях гардеробной, наблюдая за ней.              – Ты какая-то странная, – сказала она тихо. – Что-то не так?              Реджина замерла на секунду, потом продолжила собираться.              – Всё так. Просто устала.              – Может, тебе не стоит лететь ночью? Поспишь пару часов, утром вылетишь?              – Не могу. Ждут.              Она застегнула чемодан, щёлкнув замками. Взяла его за ручку и вышла из гардеробной.              – Я позвоню, когда прилечу, – сказала она, проходя мимо Малори.              – Реджик... – Малори схватила её за руку. – Ты меня пугаешь. Ты какая-то... не здесь. Что случилось? Скажи мне.              Миллс посмотрела на руку жены, сжимающую её запястье. Потом медленно подняла глаза. Было противно. От неё, от себя, от всего.              – Ничего не случилось. Правда. Просто работа. Ты же знаешь, как это бывает.              Она мягко освободилась и направилась к двери.              – Я позвоню, – повторила она, не оборачиваясь. – Отдыхай.              И вышла в коридор, закрыв за собой дверь.              В лифте она прислонилась спиной к зеркальной стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли эти фотографии. Эти поцелуи. Эти сообщения. «Твоя старуха». «Помирилась со своей».              Она достала телефон и набрала номер Танаки. Было уже поздно, но это не имело значения. Он должен узнать от неё первой, а не утром от кого-то ещё.              – Господин Танака, – сказала она, когда на том конце ответил сонный, но мгновенно собравшийся голос. – Простите, что беспокою так поздно. У меня форс-мажор в Сакраменто. Мне нужно срочно вылететь. Я приношу свои глубочайшие извинения за завтрашний день. Надеюсь, вы позволите мне компенсировать это при первой же возможности.              Пауза. Потом голос Танаки, спокойный и ровный, как всегда:              – Губернатор, надеюсь, ничего серьёзного?              – Справимся, – ответила Реджина. – Ещё раз простите за срыв планов. Передайте мои извинения Джудит.              – Передам. Берегите себя, губернатор.              – Спасибо. До связи.              Она отключилась и снова закрыла глаза. Лифт мягко остановился, двери открылись, выпуская её в пустой холл. Реджина Миллс, губернатор Калифорнии, вышла из отеля в ночь, села в поданный автомобиль и уехала в аэропорт.              Она не оглядывалась.              В машине она набрала Сидней.              – Чартер готов?              – Ждёт вас постоянно, – ответила помощница. – Мисс.. вы в порядке?              – В полном.              – Вы летите в Сакраменто?              Пауза. Реджина смотрела на огни ночного Монтерея, проплывающие за окном.              – Нет, – сказала она тихо. – В Стоктон.              Сидней молчала несколько секунд.              – Но... Поняла, – сказала она наконец. – Я перенаправлю чартер. Вас встретят.              – Спасибо.              Реджина отключилась и откинула голову на подголовник. За окном мелькали огни, шоссе уходило в темноту, и где-то там, впереди, был Стоктон. Маленькая квартира. Дешёвый чай. Женщина, которая носит её детей и боится даже дышать лишний раз. Женщина, которой она должна сказать... что?              Что она сбежала от жены посреди ночи, потому что нашла в чемодане доказательства многолетней измены? Что её брак разрушен? Что она хочет быть рядом?              Реджина не знала ответов. Она знала только одно: ей нужно быть там. Сейчас. Этой ночью.              Машина свернула к аэропорту, и впереди зажглись огни взлётной полосы. Самолёт ждал. Реджина выдохнула и почувствовала, как ледяная пустота внутри начинает понемногу оттаивать.              Она летела домой. К тем, кто ещё не научился врать.              ***              Калифорния              Самолёт начал снижаться, и Миллс выглянула в иллюминатор, ожидая увидеть огни Стоктона. Вместо этого под крылом простирался знакомый мегаполис – Сакраменто.              – Простите, губернатор, – раздался в динамиках голос пилота. – В Стоктоне туман, аэропорт закрыт. Перенаправили в Сакраменто. Приносим извинения за неудобства.              Реджина закрыла глаза и выдохнула. Туман. Конечно. Потому что сегодня всё идёт не так, как надо.              – Принято, – ответила она в переговорное устройство и откинулась в кресле.              Ещё полчаса. Полчаса до Сакраменто, потом машина до особняка, потом... что? Сидеть и ждать?              Самолёт коснулся полосы мягко, почти невесомо. Реджина собрала вещи – парик, куртку, джинсы (теперь уже обычный набор) – и вышла в ночь.              Трап уже подали. Внизу, под фонарями аэропорта, стояла машина с тонированными стёклами, а рядом – знакомая фигура в строгом пальто. Сидней.              Губернатор спустилась, и помощница молча открыла перед ней дверь. Ни вопросов, ни приветствий – только взгляд, которым она окинула босса, мгновенно считав всё: растрёпанные волосы, пустые глаза, сжатые губы.              – В особняк? – коротко спросила Сидней, когда машина тронулась.              – Да.              Они ехали в тишине. Реджина смотрела в окно на ночной Сакраменто, на знакомые улицы, на здание Капитолия, проплывающее вдали. Дом. Она вернулась домой. Только дом ли это теперь?              – Сидней, – сказала она вдруг, не поворачивая головы. – У меня в телефоне кое-что есть. Посмотрите.              Она разблокировала телефон, открыла защищённую папку и протянула помощнице. Та взяла, пробежала глазами по первой странице переписки, и её лицо – всегда непроницаемое, всегда спокойное – дёрнулось. Брови поползли вверх, но уже через секунду она взяла себя в руки.              – Понятно, – сказала Сидней ровно. И продолжила листать дальше. Фотографии, ещё фотографии, видео. Она смотрела всё, без эмоций, без комментариев, как заправский профессионал, собирающий улики.              Закончив, она выключила экран и вернула телефон.              – Серьёзные доказательства, – констатировала она деловито. – Этого более чем достаточно для развода по статье об измене. С такими материалами у миссис Картер нет никаких шансов претендовать на что-либо, кроме того, что вы сами захотите ей оставить.              Миллс кивнула, принимая информацию. Сухо, профессионально, без лишних эмоций. Именно за это она ценила Сидней.              – Как долго вы в курсе? – спросила помощница.              – Несколько часов. Нашла в её чемодане, пока она была в душе. Перекинула себе.              Сидней помолчала, переваривая.              – Я подготовлю документы, – сказала она наконец. – Завтра же. На основе измены. Если хотите, можем подключить детективов, чтобы зафиксировать продолжение, но для суда достаточно и этого.              Реджина молчала, глядя в окно. За стеклом проплывали огни ночного города.              – Сидней, – сказала она тихо. – Скажите, что мне делать.              Помощница повернулась к ней. Впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.              – В каком смысле?              – Я не сказала ей, что знаю. – Реджина провела рукой по лицу, устало, почти отчаянно. – Я просто... сказала, что уезжаю по срочным делам в Сакраменто. Она ничего не поняла. Согласилась. А теперь я сижу и думаю: как мне с ней разобраться? Может, просто отпустить по её инициативе? Дать ей возможность уйти красиво, чтобы она сама подала на развод?              Сидней смотрела на неё несколько долгих секунд.              – Мисс Миллс, вы хотите моего профессионального мнения или просто выговориться?              – И то, и другое. Но сначала – профессиональное. Не жалейте меня, Сидней. Я знаю, что вы умеете. Скажите как есть.              Сидней кивнула, принимая правила игры. Голос её стал твёрже, собраннее.              – Хорошо. Как профессионал я вам скажу: вариант «отпустить по её инициативе» – плохой вариант. Очень плохой.              – Почему?              – Потому что она не дура. Она поймёт, что что-то не так. Вы уехали посреди ночи, бросили переговоры с Танакой, всё. Она начнёт копать. А если у неё есть хоть капля совести или страха, она возможно догадается, что вы что-то нашли. И тогда она нанесёт удар первой.              Миллс слушала, вцепившись в подлокотник.              – Какой удар?              – Любой. Она может пойти в прессу с историей о том, что вы её бросили без объяснений. Что вы холодная, расчётливая, что изменяли ей. У неё нет доказательств, но для жёлтой прессы этого и не надо. Она может нанять адвокатов и начать бракоразводный процесс на своих условиях, обвиняя вас во всех грехах. И тогда вам придётся либо оправдываться, либо предъявлять эти фотографии. А вы, судя по всему, не хотите их предъявлять.              Реджина молчала. Каждое слово Сидней било точно в цель.              – Если вы хотите тишины, – продолжала помощница, – у вас есть только один способ её обеспечить: контроль. Вы должны контролировать процесс от начала до конца. А контроль означает, что вы подаёте на развод первыми. На основе измены. С этими доказательствами. Тогда у неё нет козырей. Тогда она будет вынуждена соглашаться на ваши условия, потому что если она начнёт скандалить, эти фотографии увидят все. И она это знает.              – Но я не хочу их обнародовать, – тихо сказала Реджина. – Я не хочу, чтобы это всё стало публичным. Моё имя, её имя, эти грязные фото...              – Вы и не будете, – перебила Сидней. – Вы просто покажете их ей. И её адвокату. Этого достаточно. Они поймут, что играть против вас себе дороже. Вы получите тихий, быстрый развод на ваших условиях, и никто ничего не узнает.              Миллс смотрела на неё, и в глазах её постепенно появлялось понимание.              – А если я попробую по-хорошему? Скажу, что разлюбила, что ухожу, отдам половину состояния, только чтобы она исчезла?              Сидней покачала головой.              – Тогда она поймёт, что вы что-то скрываете. Что вы боитесь. И начнёт давить сильнее. Запросит больше. Пригрозит скандалом. Вы окажетесь в позиции слабости, а она – в позиции силы. Вы этого хотите?              Брюнетка молчала долго, очень долго. Машина тем временем въехала в ворота особняка, мягко зашуршала гравием подъездной аллеи.              – Чёрт, – выдохнула она наконец. – Чёрт, Сидней. Вы правы. Я знаю, что вы правы. Просто...              – Просто вы не хотите быть той, кто наносит удар, – закончила за неё помощница. – Я понимаю. Это нормально. Но иногда защита себя – это не агрессия. Это необходимость. Она ударит, если вы не ударите первой. Она уже показала, на что способна, когда приезжала к мисс Свон. Вы думаете, сейчас она станет добрее?              Реджина вспомнила тот рассказ Эммы. Сто долларов на столике. «Мусор, прилипший к туфле». Взгляд собственницы, уверенной в своей правоте.              – Хорошо, – сказала она тихо. – Готовьте документы. На измене. Завтра же.              Сидней кивнула.              – Правильное решение. Я займусь этим с утра.              Они вышли из машины. Ночной особняк встретил их тишиной и тёмными окнами – прислуга спала, охрана молчала в своих будках. Реджина вдруг почувствовала, как сильно она устала. Каждая клетка тела кричала об отдыхе, но мозг отказывался отключаться.              – Сидней, – сказала она, уже стоя на пороге. – У меня к вам ещё одна просьба.              – Слушаю.              – Свон. Мне нужно знать, где она, что с ней. Я не смогу уснуть, пока не узнаю.              Сидней достала телефон, набрала короткое сообщение. Через минуту пришёл ответ.              – Мисс Свон уехала на УЗИ рано утром, 20 минут назад. Агенты её увезли до рассвета – доложила она. – Сейчас уже должна быть в клинике. Ориентировочно через 4 часа освободится и поедет домой.              Реджина посмотрела на часы. Пять утра. Эмма в клинике. Скоро узнает пол детей. А она здесь, в пустом особняке, за сотни миль от неё.              – Поехали, – сказала она вдруг.              – Куда?              – К ней. На квартиру. Будем ждать там.              Сидней подняла бровь.              – Сейчас?              – Да. Туман же рассеялся? В Стоктон теперь можно?              – Можно, но...              – Значит, едем. – Реджина уже разворачивалась к машине. – Сидней, пожалуйста. Я не могу здесь сидеть. Я с ума сойду.              Помощница смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула.              – Хорошо. Я позвоню водителю, пусть разворачивается. Но учтите: мы будем там только через два часа. К тому времени она ещё, скорее всего, будет в клинике.              – Значит, встретим её.              Они снова сели в машину. Стекло поднялось, мотор мягко заурчал, и автомобиль выехал за ворота особняка, направляясь на трассу в сторону Стоктона.              Миллс откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове крутилась одна мысль: она едет к Эмме. Она будет ждать её в той самой маленькой квартире. И когда Эмма войдёт и увидит её, что-то изменится. Обязательно изменится.              – Сидней, – сказала она тихо, не открывая глаз. – Спасибо. За то, что вы есть. И за то, что не даёте мне совершать глупости.              Помощница усмехнулась – едва слышно, почти незаметно.              – Это моя работа, губернатор. Не давать вам совершать глупости. И иногда – помогать их совершать, если они неизбежны.              Реджина улыбнулась в ответ. Впервые за эту долгую, бесконечную ночь.              Машина летела по пустому шоссе навстречу рассвету, увозя её от прошлого – в будущее. К женщине, которая ждала троих её детей и даже не подозревала, как сильно ей сейчас нужна.