Цена сделки

      

Глава 16. Цикл

             Стоктон.              Квартира встретила их тишиной и запахом дешёвого кофе, который въелся в стены задолго до того, как Эмма Свон впервые переступила этот порог. Реджина сидела на продавленном диване у окна, выходящего во внутренний двор, и чувствовала, как каждый звук в этом старом доме отдаётся в висках. Где-то наверху мерно гудел генератор, с улицы доносился далёкий вой сирены, а в батареях отопления что-то монотонно щёлкало.              Они были здесь уже несколько часов.              Сидней, облачённая в строгое тёмно-серое пальто из тонкой шерсти, которое она так и не сняла, расположилась на единственном жёстком стуле у крошечного кухонного стола. Под пальто у неё был идеально выглаженный брючный костюм цвета индиго и блуза с высоким воротом – одежда человека, который привык быть готовым к любому повороту событий. Её туфли-лодочки на низком каблуке стояли ровно рядом со стулом, и она сидела в толстых шерстяных носках, которые, как ни странно, придавали ей почти домашний вид. Но даже сейчас, в этой чужой, почти спартанской обстановке, её спина оставалась идеально прямой, а взгляд – сосредоточенным.              Реджина расположилась на диване, устроившись так, чтобы видеть дверь. На ней были джинсы, купленные когда-то в спешке в круглосуточном магазине, тёмно-синий пуловер крупной вязки, натянутый прямо на рубашку, и лёгкая парка, всё ещё лежащая на подлокотнике дивана. Волосы, обычно уложенные в безупречную причёску, были собраны в небрежный пучок на затылке, но несколько прядей выбились и падали на лицо, и она то и дело убирала их, хотя те сразу же возвращались на место. Под глазами залегли глубокие тени – не те, что скрываются тональным кремом на утренних брифингах, а настоящие, въевшиеся, сине-фиолетовые, какие бывают после бессонной ночи, когда сон так и не приходит. Губы потрескались, и она машинально облизывала их, не замечая этого. Она сидела, слегка ссутулившись, чего никогда не позволяла себе на людях, и сжимала в руках кружку с остывшим чаем, грея о неё замёрзшие пальцы. В этом положении, в этой одежде, в этом свете она была неузнаваема – не губернатор Калифорнии, не хозяйка кабинета в Капитолии, а просто женщина, которую выбросило на берег после кораблекрушения, и она ещё не до конца понимала, как ей удалось выжить.              Сидней первой нарушила молчание.              – Агенты подтвердили: мисс Свон выехала из клиники сорок минут назад. С учётом утреннего трафика – ещё минут пятнадцать-двадцать. УЗИ прошло штатно, без отклонений.              Реджина кивнула, не отрывая взгляда от двери.              – Результат, – начала было Сидней, но Миллс перебила её, поднимая руку.              – Не надо. Я хочу услышать это от неё.              Сидней кивнула, принимая. Она вытащила планшет из сумки, пробежалась по сообщениям, но больше не заговаривала о результатах УЗИ. Вместо этого она открыла защищённую папку с рукописными документами, которые собирала последние несколько часов, и аккуратно положила планшет на стол.              – Я подготовлю иск к концу дня, – сказала она ровно. – Статья 2311 Семейного кодекса. Непоправимые разногласия – формально, но в приложении пойдут доказательства супружеской неверности. Это даёт нам право на ускоренную процедуру и полный контроль над условиями. С таким пакетом её адвокат даже не будет пытаться торговаться.              Реджина наконец оторвала взгляд от двери и посмотрела на помощницу. В голове всё смешалось: холодный ветер на балконе, телефон в чемодане, эти фотографии. А теперь здесь, в этой маленькой квартире, где пахло чужим прошлым, она должна была обсуждать, как юридически уничтожить брак, который строился годами.              – Сидней, – голос Миллс прозвучал глухо, – давай не сейчас. Голова кипит.              Сидней внимательно посмотрела на неё. В полумраке кухни, куда едва пробивался серый рассветный свет, её лицо казалось высеченным из камня. Но она кивнула и отодвинула планшет к краю стола.              – Хорошо. Не сейчас.              Реджина выдохнула, сама не замечая, что задерживала дыхание. Она поднесла кружку к губам, сделала глоток и поморщилась – чай давно остыл, став горьким и безвкусным.              – Я схожу сделаю новый, – сказала Сидней, поднимаясь. Она двигалась бесшумно, как тень, и через минуту на маленькой кухне уже закипал чайник. Реджина слышала, как позвякивают чашки, как открывается и закрывается холодильник.              Сидней вернулась с двумя кружками свежего чая.              – Я должна была сделать дубликат ключей раньше, – произнесла ассистент, садясь на место. В её голосе не было оправдания, только констатация факта. – На случай экстренной ситуации. Агенты, конечно, всегда рядом, но иногда нужно, чтобы кто-то мог войти без лишнего шума и ожидания. Я надеялась, что они никогда не понадобятся. Но вчерашняя ночь показала, что предусмотрительность – не самая плохая черта.              Реджина усмехнулась уголком губ.              – Ты всё предусмотрела.              – Это моя работа.              Они замолчали. Над кружками поднимался пар, за окном понемногу теплело, и в этом свете квартира казалась ещё меньше, ещё беднее. Реджина рассматривала потрескавшийся потолок, выцветшие занавески, старый ковёр. Всё это было временным, съёмным, не имеющим к ней никакого отношения.              Сидней отпила чай, поморщилась от вкуса, но ничего не сказала.              – Вы не могли там оставаться, – сказала она после паузы. – После того, что вы нашли, любое продолжение было бы под угрозой. Вы поступили правильно, что уехали,признаю.              Реджина смотрела на неё, и постепенно в глазах появлялось понимание.              – Ты правда так думаешь?              – Я не думаю, я анализирую.              Брюнетка сделала глоток чая, и на этот раз вкус показался не таким противным. Далее отставила кружку и откинулась на спинку дивана, прикрывая глаза. Напряжение последних часов давало о себе знать: мышцы ныли, в висках пульсировало, а мысли путались, перескакивая с фотографий из телефона Малори на вопросы к врачу Эммы.              – Расскажи мне что-нибудь, – сказала она вдруг, не открывая глаз. – Что-нибудь, не связанное с разводом или с юридическими процедурами. Просто… что-нибудь.              Сидней задумалась. Она не привыкла к таким просьбам – обычно её задача заключалась в том, чтобы решать проблемы, а не рассказывать истории.              – Когда я училась на первом курсе юридического в Беркли, – начала она после долгой паузы, и её голос стал чуть мягче, чуть медленнее, – у нас был профессор Рейнольдс. Старый, въедливый, с репутацией человека, который никогда не улыбается. Все его боялись. Он мог разнести в пух и прах любую аргументацию за три минуты. Я написала курсовую по конституционному праву, провела над ней три недели, спала по четыре часа в сутки. А он вернул её с одной фразой в конце: «Мисс Харрис, вы не просто пересказали прецеденты, вы их почувствовали. Это единственная работа, которую я прочитал от начала до конца с интересом».              Сидней замолчала, глядя куда-то в стену.              – Я храню эту курсовую до сих пор, – сказала она тихо. – На самой последней полке, в коробке из-под обуви. Когда становится совсем невмоготу, я достаю её и перечитываю тот отзыв. И мне кажется, что я могу всё.              Реджина открыла глаза и посмотрела на неё.              – Спасибо, – сказала она.              Она помолчала, собираясь с мыслями, потом посмотрела Сидней прямо в глаза.              – Я очень благодарна, что ты рядом. Не как помощница. Не как сотрудница. А как человек, который не даёт мне совершать ошибки в тот момент, когда голова отказывается работать. Спасибо тебе. Я не знаю, что бы я делала сегодня ночью без тебя.              Сидней отвела взгляд. На её лице не дрогнул ни один мускул, но пальцы, сжимающие кружку, чуть заметно побелели.              – Это моя работа, – повторила она, но в голосе её на этот раз не было привычной сухой отстранённости. – И пока вы платите мне зарплату, я буду делать её хорошо.              Реджина усмехнулась – впервые за эту долгую, бесконечную ночь.              – Тогда я, наверное, никогда не перестану тебе платить.              Сидней ничего не ответила, но уголок её губ чуть дрогнул в ответ.              Они снова замолчали, и в этой тишине Миллс вдруг услышала то, чего ждала последние два часа: далёкий звук подъезжающей машины, хлопок двери, шаги на лестнице.              Сидней, одновременно с ней, повернула голову к окну.              – Она здесь, – сказала помощница, поднимаясь. Она проверила планшет, быстро пробежалась по сообщению от агентов и кивнула. – Входит в подъезд.              Реджина встала с дивана. Она провела рукой по волосам, пытаясь придать им более опрятный вид, но бесполезно – выглядела она так, как выглядела. Потом одёрнула пуловер, расправила плечи, и в этом движении на секунду проступила та Реджина Миллс, которую знали камеры и переговорные комнаты. Но только на секунду.       Эмма Свон достала связку из сумки – потёртой кожаной, с длинным ремнём, которую таскала уже года три, – и вставила ключ в замочную скважину, но даже не успела повернуть: дверь мягко подалась внутрь под нажимом. Она замерла на секунду, потом мысленно обругала себя. Захлопнула, не проверив. С утра, когда агенты забирали её в клинику, она была такой сонной, что вполне могла просто притворить дверь, не доворачивая замок. Какая же она растяпа.              Она толкнула дверь шире, переступила порог и закрыла за собой, щёлкнув замком. В прихожей было полутемно – узкое окно под потолком выходило в шахту, и света от него всегда было ровно столько, чтобы не расшибить лоб, но не больше. Она потянулась к стене, чтобы включить свет, но сначала решила снять кроссовки. Нагнулась, расшнуровала один, потом второй, поставила их аккуратно у стены рядом с парой домашних тапок, которые так и стояли с вечера.              Потом выпрямилась и потянулась к молнии на куртке. Зелёная кожанка, которую она носила не снимая последние две недели, была расстёгнута ещё в машине – в салоне работала печка, и стало жарко. Она стянула её с плеч, перекинула через руку и повесила на крючок у двери, рядом с банкеткой. Движение было привычным, автоматическим: левая рука придерживает куртку за ворот, правая находит крючок на ощупь, потому что света всё равно не хватает. Крючок жалобно скрипнул под тяжестью кожи, но выдержал.              Она поправила свитер. Мягкий, с набивным хомяком на груди – смешная вещь, которую она купила год назад в какой-то онлайн-распродаже, и он стал её домашним талисманом. Эмма каждый раз невольно улыбалась, надевая эту вещь. Свитер сполз чуть вверх, пока она возилась с курткой, и она машинально потянула его вниз, одёргивая. Свободные зелёные штаны, купленные специально для беременности, сидели удобно, не давили на живот, и за это она их обожала. После УЗИ живот слегка ныл – врач водил датчиком долго, уточняя, промеряя, пересчитывая, – и она с облегчением выдохнула, когда куртка перестала давить на плечи. Она провела ладонью по животу, прислушиваясь к ощущениям: всё нормально, просто устала.              Она сделала шаг вперёд, в коридор, ведущий в комнату. Квартира встретила её привычной тишиной – старый дом, толстые стены, соседи на работе. Она уже мысленно прикидывала, дойдёт ли до дивана или сначала заглянет на кухню за водой, как вдруг что-то заставило её поднять голову.              В проёме, в двух метрах от неё, стояли две фигуры.              Эмма не сразу поняла, кто это. Глаза ещё не привыкли к полумраку после яркого уличного света, и силуэты казались размытыми, неестественными – две тёмные вертикали на фоне серого света, просачивающегося из комнаты через шторы. Мозг лихорадочно перебирал варианты: грабители? Но грабители не стоят молча в проходе, когда жертва заходит в квартиру. Агенты? Но агенты всегда остаются на улице, если только не происходит чего-то серьёзного. И потом, агенты – мужчины, крупные, в чёрном, а эти…              Через секунду, когда зрение адаптировалось, силуэты обрели чёткие черты.              Реджина Миллс. И её помощница.              Сердце пропустило удар. Не один – несколько, один за другим, как будто внутри грудной клетки что-то оборвалось и теперь колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она инстинктивно схватилась рукой за грудь, туда, где под мягкой тканью свитера с хомяком бешено пульсировало сердце, и отшатнулась назад, прижимаясь спиной к стене коридора. Ладонь нащупала холодную поверхность старой краски, и это ощущение хоть немного вернуло её в реальность.              – Господи! – выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, севшим шёпотом, словно она бежала несколько кварталов или кричала, но она не делала ни того, ни другого. Просто испуг перехватил горло.              Реджина сделала шаг вперёд, и Эмма увидела её лицо. Губернатор выглядела иначе, чем на экране телевизора, где её показывали вчера вечером. Тот репортаж крутили в клинике, пока она ждала своей очереди в коридоре. Миллс сидела за огромным столом в шикарной переговорной, в безупречном тёмно-синем костюме, с уложенными волосами, собранная, холодная, неуязвимая. Сейчас перед Эммой стоял совсем другой человек. Она стояла, слегка ссутулившись, чего никогда не позволяла себе на публике, и в этом положении, в этой одежде, в этом свете была неузнаваема.              Молчунья мгновенно оказалась рядом. Свон даже не заметила, как она пересекла прихожую – двигалась помощница бесшумно, как тень, и теперь стояла в каком-то полуметре, вглядываясь в её лицо с той сосредоточенностью, которая выдавала человека, привыкшего действовать быстро и без лишних слов.              – Что случилось? – спросила Сидней. Голос её был спокойным, но напряжённым, и она говорила негромко, как говорят с человеком, который находится на грани паники. – Вам плохо?              – Дыши, – добавила Реджина, тоже подходя ближе. В её голосе, несмотря на усталость, прорезались командные нотки. – Медленно. Глубоко.              Эмма чувствовала, как сердце колотится где-то у горла, неровными, частыми толчками, и никак не могла вздохнуть полной грудью – воздух словно натыкался на препятствие. Она всё ещё прижимала руку к груди, пальцы дрожали, и она не могла это контролировать. Сидней взяла её за запястье – мягко, но уверенно, – нащупывая пульс. Её пальцы были холодными, и этот холод отрезвил, заставил мозг включиться обратно. Помощница молча считала удары, её лицо оставалось сосредоточенным, почти отстранённым, но блондинка чувствовала, как та чуть сильнее сжала запястье, проверяя, ровный ли ритм.              – Пульс учащённый, но ровный, – сказала Сидней через несколько секунд, оборачиваясь к Реджине. – Реакция на испуг. Сердечных нарушений нет.              – Эмма, сядь, – сказала Миллс. Это был не вопрос и не просьба – распоряжение, произнесённое тоном, который не предполагал возражений.              Свон, всё ещё не пришедшая в себя, опустилась на банкетку у стены. Ноги слушались плохо, и она благодарно выдохнула, когда твёрдая поверхность оказалась под ней. Банкетка была старой, обитой выцветшей тканью, которую она всё собиралась заменить, но никак не доходили руки. Сидней присела на корточки, заглядывая ей в лицо. Она проверила зрачки – быстрым, профессиональным движением, – потом опустила руку, всё ещё удерживая запястье, контролируя пульс.              – Голова не кружится? – спросила она. – В глазах не темнеет? Тошноты нет?              – Нет, – выдохнула Эмма. – Всё нормально. Я просто… вы меня напугали. Я не ожидала вас здесь увидеть.              Она провела рукой по лицу, пытаясь унять дрожь в пальцах. Ладонь была влажной, и она вытерла её о штаны, сама не замечая этого движения. Сердце постепенно замедляло бег, возвращаясь туда, где ему положено быть, но в груди всё ещё было тяжело, и дыхание никак не выравнивалось до конца.              Сидней убрала руку с её запястья, но продолжала сидеть на корточках, внимательно наблюдая за её состоянием. Эмма сделала глубокий вдох, потом ещё один. Выдохнула. Руки перестали дрожать.              – Всё в порядке, – сказала она твёрже. – Правда. Просто неожиданно.              Она поднялась с банкетки, опираясь рукой о стену. Сидней выпрямилась, отступила на шаг, но продолжала наблюдать, готовая в любой момент снова подхватить, если понадобится.              Свон повернулась к женщинам, стоящим в проходе, и теперь в её глазах появилось нечто иное – не испуг, а недоумение, быстро переходящее в раздражение. Адреналин уходил, и на его место приходило осознание: эти двое проникли в её квартиру. Пока её не было. С дубликатом ключей. И теперь стоят в прихожей, как будто так и надо.              – Какого вы тут делаете? – спросила она. Голос её прозвучал твёрдо, с той ноткой, которая не предполагала уклончивых ответов.              Она перевела взгляд с Сидней на Реджину, задержалась на её лице. Губернатор Калифорнии, которая вчера вечером подписывала многомиллиардные контракты, сейчас стояла в её прихожей в том виде, в каком Эмма не решилась бы выйти даже в круглосуточный магазин за углом.              – Ты же была в командировке, – сказала она. – По телевизору показывали. Вчера вечером. Ты там с какими-то японцами контракт подписывала.              Она замолчала, ожидая объяснений. Реджина стояла напротив, и на её лице не было привычной холодной уверенности. Она выглядела растерянной. По-настоящему растерянной – не той игрой в уязвимость, которую политики иногда включают перед камерами, а настоящей, почти детской растерянностью человека, который не знает, что сказать.              Миллс открыла рот, потом закрыла. Перевела взгляд на Сидней, словно ища поддержки, но та хранила молчание, застыв с невозмутимым лицом. В полумраке прихожей её фигура в строгом пальто выглядела почти зловеще – статуя, которую поставили в угол и забыли убрать.              – Мы решили… – начала Реджина. Голос её прозвучал неуверенно, совсем не так, как она обычно говорила на пресс-конференциях. – Решили навестить. Проверить, как всё прошло.              Сидней чуть заметно качнула головой – микроскопическое движение, которое Эмма заметила, потому что смотрела прямо на помощницу. Реджина, кажется, тоже заметила этот жест, потому что её плечи чуть напряглись, а голос стал твёрже – или попытался стать.              – Решили заехать по дороге, – добавила она.              Эмма смотрела на неё.              – Заехать по дороге? – переспросила она.              Она сделала паузу, давая этому вопросу повиснуть в воздухе. Тишина в прихожей стала плотной, почти осязаемой. Где-то за стеной глухо стукнула дверь – сосед вышел на лестничную клетку, – и этот звук показался неестественно громким.              – Ты же должна была быть на переговорах, – продолжала Эмма, и голос её становился всё твёрже. – И вдруг ты… решила навестить?              Она посмотрела на Сидней, потом снова на Реджину. В её взгляде читалось недоумение, смешанное с чем-то ещё – возможно, обидой, а возможно, просто усталостью от того, что её жизнь снова идёт не по плану.              – Что происходит?       – Я вспомнила, что забыла кое-что из вещей, – начала Реджина. Голос её был глухим, чуть хриплым, слова вылетали одно за другим, как будто она боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. – Сидней сказала, что у неё есть ключи, и я подумала… раз уж я в Калифорнии, решила заехать, забрать. Не хотела тебя беспокоить. Думала, успею до твоего возвращения.       Она говорила, и чем больше она говорила, тем более прозрачной становилась её ложь. Эмма слушала, не перебивая. Она стояла, чуть расставив ноги для устойчивости, и держала ладони на животе – под мягкой тканью свитера живот был тёплым, и это прикосновение помогало держать себя в руках. Спина всё ещё ныла после УЗИ, ноги гудели, и ей хотелось только одного: лечь и не двигаться. Но вместо этого она стояла здесь и слушала эту нелепую, прозрачную ложь.              В прихожей было тихо. Где-то за стеной глухо стучали батареи, с улицы доносился далёкий шум просыпающегося города, а здесь, в этом узком пространстве между дверью и проходом в комнату, воздух стал плотным, тяжёлым, почти осязаемым.       Эмма смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Она не отводила глаз, не моргала, не делала ни одного движения, которое могло бы ослабить напряжение. Она видела, как Реджина под этим взглядом теряет остатки самообладания, как её пальцы начинают теребить край пуловера, как она убирает выбившиеся пряди за ухо, хотя те сразу же возвращаются на место. В ней не было сейчас ни грамма той женщины, которая подписывала контракты на миллиарды долларов и вела переговоры с японскими инвесторами. Была просто женщина, которая приехала туда, где её не ждали, не придумала ни одного внятного объяснения, и теперь не знала, как выпутаться.              – Хм, – произнесла Свон наконец. Короткий звук, в котором не было ни злости, ни раздражения – только усталость и какое-то усталое понимание. – Понятно.              Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любых обвинений. Реджина стояла, опустив глаза, и молчала. И в этом молчании было признание – не словесное, но от этого не менее очевидное. Она врала. И обе они это знали.              Помощница стояла чуть поодаль с планшетом в руках, и смотрела на Реджину, ожидая, когда та возьмёт себя в руки. Но Эмма уже приняла решение.              – Молчунья, – сказала она, и голос её прозвучал ровно, спокойно, без тени агрессии.              Сидней повернула голову в её сторону. Но Свон не смотрела на неё. Она продолжала смотреть на Миллс, и в этом взгляде было что-то, что тяжелее любых слов: спокойная, непоколебимая требовательность человека, который не собирается отступать.              Она видела, как Реджина вздрогнула, когда прозвучало прозвище её помощницы. Видела, как та подняла глаза – наконец, после всей этой бесконечной тишины, – и встретилась с ней взглядом. В этих глазах было что-то: испуг, растерянность, понимание того, что сейчас произойдёт что-то, что она не сможет контролировать.              – Можно тебя на секундочку? – продолжила Эмма, обращаясь к Сидней, но не сводя глаз с Реджины.              Брюнетка смотрела на неё. В этом взгляде, который они держали друг на друге, не было ничего, кроме напряжения. Эмма видела, как расширились зрачки губернатора, как побелели костяшки её пальцев, сжатых в кулаки, как дрогнули её губы, когда она попыталась что-то сказать.              – Зачем? – спросила Реджина, и голос её прозвучал глухо, чуть дрожаще. – Что такое?              Но Эмма не ответила.              Сидней за её спиной ждала. Свон чувствовала её присутствие – неподвижное, напряжённое, готовое к действию. Но она не поворачивалась. Она стояла, глядя на Реджину, и в её взгляде было то, что не требовало слов.              – Ну, помоги мне, пожалуйста, – сказала она, всё так же обращаясь к Сидней, всё так же не отрывая взгляда от Реджины. – В моей комнате переодеться.              Она произнесла это спокойно, ровно, как будто речь шла о самой обыденной вещи. Но в её голосе было что-то, что не оставляло места для отказа.              Миллс смотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то – может быть, облегчение, что разговор закончился, может быть, растерянность, что её оставляют одну. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эмма уже разворачивалась.              Медленно, тяжело, чувствуя, как ноет спина и гудят ноги, она пошла по коридору. Она не оборачивалась. Не смотрела, осталась ли Сидней в прихожей или пошла за ней. Она просто шла, держась за стену рукой, и знала – Сидней идёт следом. Потому что Молчунья всегда делала то, что ей говорили.              Она вошла в спальню и только тогда, когда дверь за ними закрылась, позволила себе выдохнуть.              Комната встретила её полумраком. Шторы были задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась между ними, падая на кровать, на старый ковёр, на трюмо с круглым зеркалом. Эмма прислонилась спиной к стене у двери, чувствуя, как холодная поверхность краски пробивается сквозь ткань свитера, и закрыла глаза на секунду. Просто на секунду.              Потом открыла.              Сидней стояла посреди комнаты и смотрела на неё. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня – ни одной лишней эмоции, ни одного движения. Только профессиональная собранность человека, который привык ждать.              Блондинка оттолкнулась от стены. Она подошла к той, и теперь их разделяло не больше шага. Она смотрела на неё сверху вниз – она была чуть выше, даже сейчас, ссутулившись от усталости, даже с животом, который выпирал вперёд.              – Так, – сказала она. Голос её, только что усталый и глухой, стал твёрдым, как сталь. – Рассказывай. Что произошло?              Сидней молчала. Она стояла, не двигаясь, и только пальцы на планшете чуть заметно сжались.              – Ничего не произошло, – сказала она наконец. Голос её был ровным, спокойным, но слова прозвучали так, будто она выдавливала их сквозь зубы.              Эмма продолжала смотреть на неё, не отводя взгляда. Она чувствовала, как усталость разливается по телу, как ноет спина. Она хотела лечь, закрыть глаза и забыть обо всём этом. Но вместо этого она стояла, уперев руки в бока – локти торчат в стороны, пальцы упираются в зелёную ткань штанов чуть выше бёдер, – и смотрела на женщину, которая только что врала ей в лицо вместе со своей начальницей.              – Молчунья, – сказала она, и в голосе её появились металлические нотки. – Я беременная женщина. Я только что с УЗИ. Я стою на ногах уже долго, у меня отекают ноги, меня тошнит по утрам, у меня болит спина так, что я не могу нормально лечь, а живот тянет так, что каждое движение – испытание. Я пришла домой, надеясь только на одно – лечь и не двигаться хотя бы час. И вместо этого я нахожу в своей квартире губернатора Калифорнии, которая, по идее, должна быть в другом месте, а стоит в моей прихожей в джинсах и растянутом свитере и рассказывает мне сказки.              Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Голос её дрожал – от усталости, от напряжения, от того, что она уже не могла держать это в себе.              – Так что не смей мне, пожалуйста, сейчас врать. Говори правду. Что здесь происходит?              Сидней молчала. Её лицо оставалось невозмутимым, но Эмма видела, как она медленно втянула воздух, словно собиралась с силами. Помощница перевела взгляд на дверь, потом снова на Эмму.              – Я не могу сказать, – произнесла она наконец, и в её голосе появилась неуверенность. – Это личное. Губернатора.              Свон смотрела на неё, и что-то в её груди ёкнуло. Личное. Губернатора. Она медленно опустила руки, перестала упираться ими в бока, и просто стояла, прижав ладони к животу.              – Это что-то с женой связано? – спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она ожидала.              Сидней молчала. Но её молчание было громче любых слов. Она не кивнула, не сказала «да», но и не опровергла. Она просто стояла, глядя на Эмму, и этого было достаточно.              Блондинка закрыла глаза. Она провела рукой по лицу, потом обеими руками взялась за голову, запустив пальцы в волосы, и, глядя в потолок, выдохнула:              – Твою же мать.       Сидней не шелохнулась. Только пальцы на планшете чуть заметно сжались.              Эмма опустила руки, посмотрела на помощницу. В её взгляде смешивались усталость, раздражение и что-то ещё – может быть, странное, нелепое понимание того, что этот абсурд теперь стал и её жизнью тоже.              – Как ты могла позволить ей в таком состоянии сюда ехать? – спросила она, и в голосе её прозвучало нечто среднее между укором и просто констатацией факта.              Сидней выдержала паузу, прежде чем ответить. Её голос был ровным, но в нём впервые за всё утро проскользнуло что-то, похожее на усталость.              – Я предлагала ей остаться в Сакраменто. Предлагала переночевать, выспаться, а утром решить, что делать. – Она запнулась, подбирая слова. – Но она настояла. Сказала, что ей нужно быть здесь. Вы знаете губернатора. Когда она принимает решение…              – Она становится танком, – закончила за неё та.              Сидней чуть заметно дёрнула уголком губ – может быть, усмехнулась, а может быть, просто признала точность формулировки.              – Примерно так.              Эмма вздохнула, провела рукой по лицу, собираясь с мыслями. Спина ныла, ноги гудели, и ей отчаянно хотелось лечь и не двигаться. Но вместо этого она стояла здесь, в своей спальне, и решала, что делать с губернатором Калифорнии.              – Ладно, – сказала она наконец. – Сейчас ты иди к ней. Я через минуту выйду.              Сидней кивнула и направилась к двери. Её шаги были бесшумными, и только мягкий щелчок закрывающейся двери выдал, что она вышла.              Эмма осталась одна. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и позволила себе несколько глубоких вдохов. Потом открыла, подошла к комоду и начала переодеваться.              Сняла зелёные штаны, аккуратно повесила их на спинку стула. Стянула свитер с хомяком – хомяк улыбался ей с груди. Смешная вещь.              Из ящика комода она достала пижаму. Мягкую, фланелевую, с длинными рукавами и штанинами – ту, в которой было удобно лежать на диване и смотреть телевизор. На ткани были разбросаны маленькие кролики – смешные, с пушистыми хвостиками и длинными ушами. Они прыгали, кувыркались, сидели на задних лапках и что-то жевали. Эмма купила этот комплект на распродаже, когда только узнала о беременности, и с тех пор он стал её домашним ритуалом: надеваешь кроликов – значит, можно расслабиться, можно не быть ни для кого удобной, можно быть просто собой.              Она натянула пижамные штаны – резинка легла под живот, ткань мягко обтянула округлившийся живот, и кролики на нём растянулись в разные стороны, превратившись в каких-то расплывшихся, смешных зверьков. Она поправила ворот, надела верхнюю часть, и теперь кролики скакали по её груди, по рукавам, по животу, и все они были толстыми, неуклюжими, абсолютно нелепыми. Она посмотрела на себя в зеркало трюмо и чуть не рассмеялась.              Потом села на край кровати и натянула носки – толстые, розовые, шерстяные, с помпонами на щиколотках. Эти носки связала ей какая-то соседка несколько лет назад, и с тех пор они стали её любимыми. В них было тепло, мягко, и они напоминали о чём-то домашнем, далёком от всей этой безумной утренней истории. Она пошевелила пальцами ног – помпоны смешно закачались из стороны в сторону.              Она встала, ещё раз оглядела себя в зеркале. Живот округлый, выпирающий вперёд, кролики на пижаме растянулись на нём, став ещё смешнее. Носки розовыми пятнами выделялись на полу. Волосы растрепались, и она не стала их поправлять. В конце концов, это её дом. И она имеет право выглядеть так, как хочет. Даже если сейчас в её гостиной сидит губернатор Калифорнии.              Она подошла к шкафу и открыла дверцу. На верхней полке, аккуратно сложенные, лежали запасные комплекты пижам – она всегда покупала их по два, чтобы было, чем меняться. Она достала один, потом второй. Светло-серый в мелкий цветочек – для Молчуньи, она почему-то сразу решила, что тот, кто носит строгие костюмы и никогда не улыбается, заслуживает чего-то с цветочками. И синий в клетку – для Реджины. Клетка была спокойная, тёмно-синяя с белым, почти мужская, но мягкая на ощупь. Эмма сложила их в охапку, вышла из спальни и направилась в гостиную.              В гостиной было тихо. Миллс сидела на краю дивана, положив руки на колени, и смотрела в одну точку на полу. Сидней стояла у окна и тоже молчала. В комнате висела та самая тишина, которая бывает, когда все слова уже сказаны, но никто не знает, что делать дальше.              Эмма остановилась в проходе. Реджина подняла голову, и их взгляды встретились. Та увидела, как она скользнула взглядом по её пижаме с кроликами – и выражение её лица на секунду стало таким, будто она пытается понять, не снится ли ей это всё. Потом взгляд перешёл на розовые носки с помпонами, и Миллс, кажется, на мгновение забыла, что должна выглядеть серьёзно. Где-то в глубине её глаз мелькнуло что-то, похожее на… смех? Или недоумение? Или всё вместе.              Свон сделала вид, что не заметила.              Она подошла к Реджине и, не говоря ни слова, сунула ей в руки синюю клетчатую пижаму.              – Ты. Идёшь переодеваться. В мою спальню.              Та взяла пижаму, глядя на неё так, будто ей вручили не плюшевую ткань, а ядерную боеголовку. Она перевела взгляд с пижамы на Эмму, потом снова на пижаму. Тёмно-синяя клетка, мягкая, чуть ворсистая, совершенно не вписывалась в её образ губернатора, подписывающего контракты на миллиарды долларов.              – Что? – переспросила она. Голос её прозвучал глухо, как у человека, который не уверен, что правильно расслышал.              – Ты слышала, – Эмма уже повернулась к Сидней, протягивая ей светло-серый комплект в мелкий цветочек. – А ты. Идёшь в ванную. Переодеваешься. Обе.              Сидней взяла пижаму с цветочками. Её невозмутимое лицо на секунду дрогнуло – Свон готова была поклясться, что в глазах помощницы мелькнуло что-то, похожее на ужас. Цветочки были маленькие, нежно-розовые, с зелёными листочками, и они покрывали всю ткань. Это был самый домашний, самый уютный, самый не-сиднеевский комплект, который только можно было себе представить.              – Эмма, это не обязательно, – начала Реджина, привставая с дивана. Она всё ещё держала пижаму в руках, как будто не знала, куда её деть. – Мы не собираемся задерживаться, я просто…              – Не спорить с беременной женщиной, – перебила её Эмма.              Она стояла, уперев руки в боки, и выглядела при этом совершенно нелепо. Локти торчали в стороны, кролики на её груди топорщились и скалились, помпоны на носках качались, живот выпирал вперёд, делая её похожей на рассерженного пингвина в пижаме. Но в голосе её было что-то такое, что не оставляло пространства для дискуссий. Она смотрела на Реджину, и та под этим взглядом почему-то не находила слов.              – Я только что с УЗИ, – продолжила она, и в её тоне появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «мама не даст сладкого, пока не уберёшь в комнате». – У меня отекают ноги, меня тошнит, у меня болит спина, и я хочу есть. Я хочу пить чай. И я не собираюсь сидеть за одним столом с двумя женщинами, которые выглядят так, будто их выбросило с балкона.              Она перевела взгляд с Реджины на Сидней, потом обратно.              – Идите. Переодевайтесь. Это не обсуждается.              Миллс открыла рот, чтобы возразить. Эмма видела, как она набрала воздух в грудь, как выпрямила спину, как на её лице проступило что-то, похожее на привычную командную интонацию. Она собиралась сказать: «Эмма, я губернатор Калифорнии, я не буду ходить в пижаме», или что-то в этом роде. Но Эмма смотрела на неё, стоя в своей дурацкой позе с руками в боки, и почему-то слова застревали у Реджины в горле.              Сидней, которая за всё утро не проронила ни одной лишней эмоции, вдруг издала странный звук – что-то среднее между вздохом и сдавленным смешком. Она посмотрела на цветочки на своей пижаме, потом на Эмму, потом на Реджину. И, видимо, в голове у неё что-то щёлкнуло.              – Как скажете, – сказала она, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на капитуляцию.              Она развернулась и направилась в ванную, аккуратно неся пижаму с цветочками на вытянутых руках, как будто это был не комплект для сна, а улика с места преступления. Дверь за ней закрылась, и Эмма услышала, как щёлкнул замок.              Реджина осталась стоять посреди гостиной. Она смотрела на синюю клетчатую пижаму в своих руках, потом на Эмму. В её взгляде смешивались растерянность, усталость и какое-то странное, почти детское недоумение человека, который не привык, чтобы им командовали в пижаме с кроликами.              – Эмма, – сказала она, и голос её прозвучал почти умоляюще. – Я не могу…              – Можешь, – отрезала Свон. – Ты будешь делать то, что я скажу. Иди. Переодевайся.              Брюнеткка посмотрела на неё. Взгляд её задержался на кроликах, на розовых носках с помпонами, на животе, который выпирал вперёд и делал всю эту картину такой нелепой, такой домашней, такой совершенно непохожей на всё, к чему она привыкла. И, наверное, именно это сработало.              Она вздохнула – глубоко, тяжело, как человек, который сдаётся не потому, что проиграл, а потому, что устал сопротивляться.              – Хорошо, – сказала она тихо.              Эмма кивнула, и в этом кивке было что-то, похожее на одобрение.              Реджина направилась в спальню, держа пижаму перед собой, как знамя капитуляции. На пороге она обернулась, посмотрела на Эмму.              – У тебя есть что-нибудь поесть? – спросила она, и в этом будничном вопросе было что-то неожиданно трогательное.              – Иди уже, – сказала Эмма, махнув рукой. – Я пока приготовлю.              Дверь спальни закрылась. Эмма осталась одна в гостиной и вдруг она рассмеялась. Тихо, сдавленно, прикрывая рот рукой, чтобы они не услышали. Смех вырывался откуда-то из груди, усталый, истеричный, но настоящий.              Далее она хлопотала у журнального столика, который пришлось сдвинуть поближе к дивану, чтобы до всего можно было дотянуться, не вставая. Беременность давала о себе знать: нагибаться стало неудобно, а лишние движения отнимали силы, которых и так было немного после раннего подъёма и УЗИ. На подносе разместились тарелки с нарезанной колбасой и сыром – кусочки получились неровными, разного размера, но Эмма никогда не умела резать аккуратно, а сейчас и подавно было не до кулинарных изысков. Рядом стояла миска с попкорном, которую она нашла в шкафчике – остатки с прошлого фильма, но срок годности ещё не вышел, а значит, годилось. Крекеры, банка апельсинового джема, три кружки. Чайник вскипел, и Эмма заварила чай в большом фарфоровом чайнике, который достался ей от хозяина и обычно пылился в серванте. Сегодня, видимо, был тот самый случай, когда парадная посуда получала право на выход.              Она как раз расставляла тарелки, прикидывая, хватит ли места для всех этих богатств, когда из ванной вышла Сидней.              Помощница губернатора, привычная к безупречным костюмам и строгим линиям, сейчас стояла в дверях в светло-серой пижаме с мелкими розовыми цветочками. Комплект оказался ей маловат: штанины заканчивались выше щиколоток, обнажая худые лодыжки, рукава не доходили до запястий, а воротник топорщился, как накрахмаленный, хотя был из мягкой фланели. Она держалась прямо, по привычке вытянув спину, но в этом облачении её обычная строгость выглядела почти пародийно. Планшет она так и не выпустила из рук, и теперь он смотрелся особенно чужеродно на фоне цветочного безобразия.              Сидней оглядела себя, потом перевела взгляд на блондинку, которая застыла у столика.              – Ну и что ты опять удумала? – спросила Сидней. В её голосе, обычно таком ровном, пробивалась странная нотка — не то раздражение, не то что-то, очень похожее на сдерживаемый смех. – Попкорн. Колбаса. Джем. Мы на пикник собрались или что здесь происходит?       – А что? – сказала она. – Я беременная женщина. У меня разыгрался аппетит. И вообще, у меня дома такие правила: если кто-то врывается без предупреждения, я имею право кормить их тем, чем хочу. Попкорн – это вкусно. Колбаса – это сытно. Джем – это сладко. Не нравится – можешь выйти обратно в пальто.              Сидней посмотрела на неё, потом на столик, потом снова на неё. Уголки её губ дрогнули – не улыбка, нет, Сидней не улыбалась, это было бы слишком, но что-то в её лице изменилось, стало мягче.              – Попкорн на завтрак, – повторила она, и в этом повторении слышалась вновь капитуляция.              – С апельсиновым соком, – добавила она, кивая на графин.       Эмма уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, когда дверь спальни отворилась.              Реджина Миллс вышла в коридор и остановилась.              Свон была выше губернатора на несколько сантиметров, и синяя клетчатая пижама, которая на самой Эмме сидела в самый раз, на Реджине висела, как на вешалке. Рукава спускались далеко за пальцы, и она подкатала их в несколько слоёв, но ткань всё равно топорщилась нелепыми наплывами. Штанины собирались гармошкой на щиколотках, и Миллс подогнула их, но один край всё норовил сползти под пятку, заставляя её то и дело дёргать ногой, чтобы не наступить. Воротник съехал набок, открывая плечо, и она поправила его уже трижды, но он немедленно сползал обратно, будто издеваясь.              Волосы, ещё утром собранные в небрежный пучок, теперь окончательно растрепались и торчали в разные стороны, придавая ей вид человека, только что вставшего с койки после бессонной вахты. Тени под глазами на фоне мягкой клетчатой ткани казались ещё глубже, и вся она – в этой чужой, слишком большой пижаме, с подвернутыми рукавами и вечно сползающим воротником – выглядела так, будто её нарядили в костюм клоуна, а она не понимает, шутка это или нет.              Сидней посмотрела на неё и издала странный звук – что-то среднее между вздохом и всхлипом. Потом плечи её начали подрагивать. Потом она закрыла лицо руками, и из-за ладоней вырвался сдавленный, нечеловеческий хохот. Сидней смеялась. Она смеялась так, как смеются люди, которые не позволяли себе этого годами, – взахлёб, с каким-то детским, беззащитным весельем, от которого её плечи тряслись, а глаза наполнились слезами. Цветочки на её пижаме ходили ходуном, потому что она не могла остановиться.              Реджина смотрела на неё. Сначала на её лице было недоумение, потом растерянность, потом что-то, похожее на обиду, но Сидней смеялась так заразительно, так искренне, что губернатор не выдержала. Она перевела взгляд на свои рукава, которые свисали на добрых десять сантиметров ниже пальцев, на воротник, который снова сполз на плечо, на штанины, которые она подворачивала трижды и всё равно наступала на них пяткой.              – Прекрати, – сказала Реджина, но голос её дрогнул.              Сидней не прекратила. Она смеялась ещё громче, утирая слёзы тыльной стороной ладони, и даже Эмма, которая пыталась сохранять серьёзное лицо, почувствовала, как уголки её губ начинают предательски подниматься.              – Я сказала, прекратите! – повторила Миллс, и в её голосе послышались командные нотки, но сейчас они звучали совсем иначе – потому что даже она сама не могла сдержать улыбку, когда подвёрнутый рукав снова упал на пальцы, и она отбросила его, как назойливую муху.              – Ты на себя посмотри, – выдохнула Свон, показывая рукой на её рукава. – Как чучело огородное.              Брюнетка опустила глаза, увидела свои свисающие рукава, и что-то в ней сломалось. Она начала смеяться. Сначала тихо, сдавленно, потом всё громче, всё свободнее. Она смеялась над собой, над этой пижамой, которая болталась на ней, как на вешалке, над тем, что приехала сюда посреди ночи, над тем, что врала, над тем, что Сидней, железная Сидней, сидит в цветочках и не может остановиться. Она попыталась поправить воротник, но тот снова сполз на плечо, и это добило её окончательно.              Слёзы текли по её щекам – то ли от смеха, то ли от того, что всё это время копилось внутри и наконец нашло выход. Она вытирала их рукавом, который тут же снова сползал на пальцы, и это было так нелепо, что она смеялась ещё громче.              Сидней, увидев, как Реджина борется с собственной одеждой, зашлась в новом приступе. Она сползла с дивана на пол, сидя в своих цветочках, обхватив колени руками, и хохотала, запрокинув голову. Эмма держалась за живот, потому что смех сотрясал всё её тело, и кролики на пижаме скакали, и помпоны на носках тряслись.              – Всё, всё, – сказала Эмма, вытирая слёзы, пытаясь отдышаться. – Хватит. А то соседи вызовут полицию, подумают, что у меня тут психушка открылась.              Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дыхание, и жестом приказала обеим садиться.              – Так. Все на диван. Быстро. Молчунья, встань с пола, ты не в своём офисе. Реджина, перестань поправлять этот воротник, он всё равно не слушается. Садитесь.              Сидней, всё ещё всхлипывая от смеха, поднялась и села на диван. Реджина, наступив на подвернутую штанину, чуть не споткнулась, плюхнулась рядом и наконец перестала бороться с воротником, позволив ему сползти на плечо.              Свон опустилась на диван с краю, развернулась к ним лицом, положила руки на живот и посмотрела на обеих. Кролики на её пижаме расплылись в разные стороны, помпоны на носках торчали, и она, наверное, выглядела не менее нелепо, чем они, но сейчас это не имело значения.              – Ну, – сказала она, и голос её стал серьёзным. – Раз уж вы обе здесь, в моей пижаме, едите мой попкорн и пьёте мой чай…              Она замолчала, глядя на Реджину. Та сидела, вжавшись в спинку дивана, и смотрела на неё с выражением, в котором смешались надежда, страх и какое-то детское ожидание.              Блондинка медленно сунула руку под край пижамы, за резинку штанов, и достала сложенный в несколько раз листок – распечатку УЗИ, которую врач отдал ей перед выходом из клиники. Бумага была тёплой от её тела, края чуть замявшиеся.              Она развернула листок на коленях, разгладила его ладонями. Чёрно-белое изображение было размытым, как всегда на этих снимках, но три маленьких силуэта просматривались отчётливо. Три головки, три крошечных позвоночника, три комочка жизни, которые уместились на одном листе бумаги.              Эмма посмотрела на снимок, и губы её сами собой сложились в улыбку. Она смотрела на эти три силуэта уже сотни раз – врач показал их на экране, потом распечатал, потом она разглядывала их в машине, пока агенты везли её домой. И каждый раз у неё перехватывало дыхание. Сейчас, сидя между этими двумя женщинами, она чувствовала то же самое – тихое, огромное чудо, которое не умещалось в слова.              Она протянула листок Реджине.              – Вот, – сказала она тихо. – Посмотри.              Миллс взяла снимок дрожащими пальцами. Она смотрела на чёрно-белые силуэты, и её лицо медленно менялось – напряжение уходило, уступая место чему-то такому, что Эмма не могла описать словами.              – Три, – выдохнула Реджина. Голос её прозвучал глухо, почти шёпотом.              – Три, – подтвердила Эмма.              Брюнетка водила пальцем по снимку, осторожно, как будто боялась повредить бумагу. Обводила каждый силуэт, останавливалась на крошечных головках, на едва различимых ручках и ножках. Палец её дрожал.              – Они такие маленькие, – сказала она, и в голосе её было удивление, смешанное с благоговением. – Как они там все помещаются?              – Врач сказал, что места достаточно, – улыбнулась Эмма. – Пока достаточно. Дальше будет тесновато, но они справятся.              Миллс подняла на неё глаза. В них стояли слёзы – не те, которые она вытирала от смеха несколько минут назад, а совсем другие. Тяжёлые, настоящие, они наполнялись медленно, как родниковая вода, и вот уже покатились по щекам, одна за другой.              – Девочка, – сказала Эмма, показывая на первый силуэт. – Самая активная. Врач сказал, она всё время двигалась, пока он пытался сделать замеры.              Реджина перевела взгляд на снимок, на тот силуэт, который показывала Эмма. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, боясь упустить хоть одну деталь.              – А это, – палец Эммы переместился на второй силуэт, – мальчик. Самый спокойный. Лежал тихо, не дёргался, пока врач на него смотрел. Как будто знал, что ему нужно дать себя рассмотреть.              Реджина смотрела на второй силуэт, и её губы дрожали. Она провела пальцем по крошечному позвоночнику, по едва заметной головке.              – Сын, – повторила она, и голос её сорвался.              – И ещё одна девочка, – Свон показала на третий силуэт, самый нижний. – Эта, по словам врача, устроилась удобнее всех. Спит, наверное. Или просто отдыхает, пока остальные резвятся.              Она откинулась на спинку дивана, наблюдая за Реджиной. Та смотрела на снимок, не в силах оторваться. Её пальцы гладили бумагу, обводили каждый силуэт, возвращались к первому, потом ко второму, потом к третьему, как будто она пыталась запомнить их всех сразу, запечатлеть в памяти каждую чёрточку.              – Девочка, – прошептала Реджина. – Мальчик. Девочка.              Слёзы текли по её лицу свободно, безудержно. Она не вытирала их, не пыталась взять себя в руки, не прятала лицо. Это было просто – чудо, которое оказалось слишком большим, чтобы его можно было вместить в груди.              Сидней, которая всё это время сидела тихо, подалась вперёд, заглядывая через плечо Реджины на снимок. На её лице, обычно таком непроницаемом, застыло выражение, которое Эмма никогда раньше не видела – что-то вроде изумления, смешанного с нежностью. Она протянула руку и осторожно коснулась края снимка, как будто боялась, что он может исчезнуть.              – Они такие… – Сидней запнулась, подбирая слово, и не нашла. Она просто покачала головой, и в этом жесте было больше, чем в любых словах.              Эмма смотрела на них обеих. На Реджину, которая плакала, не скрываясь, и чьи пальцы всё ещё гладили снимок. На Сидней, которая выглядела как человек, который смотрит на чудо и не знает, что с этим делать.              Она протянула руку и накрыла ладонь Реджины, которая лежала на снимке. Пальцы той были холодными и дрожали. Эмма сжала их, чувствуя, как та медленно, с усилием, сжимает в ответ.              – Всё хорошо, – сказала Эмма тихо. – Всё будет хорошо.              Миллс подняла на неё глаза. Мокрые, красные, с размазавшимися остатками какой-то косметики, которая держалась на удивление долго. В них было столько всего, что Эмма не могла разобрать – благодарность, облегчение, страх, надежда, всё вместе, переплетённое в тугой узел, который сейчас, наконец, начинал распускаться.              – Я так боялась, – сказала Реджина, и голос её прозвучал глухо, срываясь на шёпот. – Я так боялась, что что-то пойдёт не так. Что я не успею. Что…              Она замолчала, не в силах закончить.              – Ты успела, – сказала Эмма. – Ты здесь. И они здесь.              Она кивнула на снимок, который Реджина всё ещё сжимала в руках.              Реджина посмотрела на него, провела пальцем по каждому силуэту – медленно, осторожно, как будто боялась стереть. На этот раз её пальцы дрожали меньше.              – Дочка, – сказала она, касаясь первого силуэта. – Сын. – Палец переместился на второй. – Дочка. – И на третий.              Она произносила эти слова как заклинание, как молитву, как то, что нужно было повторить много раз, чтобы поверить.              Сидней, которая сидела с краю, вдруг подвинулась ближе. Её плечо коснулось плеча Реджины, и она не отстранилась. Она протянула руку и осторожно, неуклюже, как человек, который не привык к таким жестам, обняла Реджину за плечи.              Миллс вздрогнула, потом медленно, очень медленно, откинулась на спинку дивана, позволяя себе опереться на Сидней. Её плечи всё ещё вздрагивали, слёзы всё ещё текли, но дыхание становилось ровнее, глубже.              Эмма смотрела на них и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не от чая, не от попкорна, а от чего-то другого, чему она не могла подобрать названия. Она взяла со столика салфетку и протянула Реджине.              – Вытри лицо, – сказала она мягко. – А то скоро вся солью станешь.              Реджина взяла салфетку, вытерла щёки, нос, глаза. Потом посмотрела на Эмму и вдруг улыбнулась – неуверенно, дрожаще, но это была улыбка.              – Я выгляжу ужасно, – сказала она.              – Ужасно, – согласилась та. – Но это ничего. Я тоже не в лучшей форме. В конце концов, мы в пижамах, едим попкорн на завтрак, и у тебя только что проявились трое детей на бумажке. Так что выглядеть мы имеем право как угодно.              Сидней, которая всё ещё держала Реджину за плечи, вдруг хмыкнула.              – Губернатор Калифорнии в пижаме с кроликами, – сказала она, и в её голосе послышались те самые нотки, которые Эмма уже слышала сегодня – сдача и принятие. – Представляю, что скажут в новостях.              – Это не кролики, – поправила её Реджина, и в голосе её появилось что-то, похожее на возмущение. – Это клетка.       – Ты плачешь, – уточнила Сидней. – Я просто рядом.              – Ты тоже плакала, – сказала Миллс, и в её голосе появились лукавые нотки.              – Я не плакала, – отрезала Сидней, но голос её дрогнул.              – Плакала, – подтвердила Эмма. – Я видела. У тебя глаза красные.              Сидней поджала губы, но ничего не сказала. Она отняла руку от плеча Реджины, выпрямилась, поправила воротник своей цветочной пижамы, и в этом движении на секунду проступила та Сидней, которую все знали – собранная, непроницаемая, готовая к любым вызовам. Но только на секунду. Потом она вздохнула, взяла со столика кружку с чаем и отпила глоток.              – Это ужасно, – сказала она, глядя на чай.              – У меня нет другого. Я вообще не ожидала, что буду принимать губернатора сегодня.              – Я не губернатор, – тихо сказала та. – Сейчас я просто… – она запнулась, подбирая слова, – просто Реджина.              Она посмотрела на снимок, который всё ещё держала в руках. Три маленьких силуэта смотрели на неё с чёрно-белой бумаги, и она смотрела на них, и в этом взгляде было что-то, что заставило Эмму замереть.              – Маленькие Миллсы.              Она поднесла снимок ближе к лицу, разглядывая каждую деталь, каждую крошечную чёрточку.              – Смотри, – сказала она, показывая на первый силуэт Эмме. – У неё тут ручка. Видишь?              Свон наклонилась, всматриваясь в размытое пятно, которое Реджина показывала.              – Да, – сказала она, хотя на самом деле видела не больше, чем Реджина. Но это было неважно.              – А у этого, – Реджина перевела палец на второй силуэт, – позвоночник. Весь виден. Такой ровный.              – Как у мамы, – вставила Сидней, и в её голосе появилась та странная смесь серьёзности и тепла, которая бывает, когда человек позволяет себе быть не на работе.              – Как у мамы, – повторила Реджина, и улыбнулась.              Она переводила взгляд с одного силуэта на другой, и в её глазах, всё ещё влажных после слёз, горело что-то может быть, надежда, а может быть, что-то другое, чему Эмма не знала названия.              Эмма смотрела на неё и чувствовала, как у неё самой защипало в глазах. Она моргнула, прогоняя непрошеные слёзы, и взяла со столика кружку с чаем, чтобы чем-то занять руки.              – Ты как, – спросила она, делая глоток, – справляешься?              Реджина подняла на неё глаза. Её лицо было мокрым, нос покраснел, волосы торчали в разные стороны, и вся она в этой чужой, слишком большой пижаме выглядела нелепо и трогательно одновременно.              – Справляюсь, – сказала она, и в голосе её появилась та самая твёрдость, которая всегда была ей свойственна, но сейчас она звучала иначе – не как броня, а как что-то живое, настоящее. – Теперь справлюсь.              Она посмотрела на снимок, потом на Эмму, потом на Сидней.              – У меня теперь есть ради кого.              Свон кивнула, не находя слов. Она поставила кружку на столик и вдруг, неожиданно для себя самой, потянулась и обняла Реджину. Неловко, потому что живот мешал, потому что она не умела в такие моменты, потому что они были не теми людьми, которые обнимаются. Но она обняла.              Миллс замерла на секунду, потом медленно, очень медленно, положила голову ей на плечо. И не замечая,что целует. Снимок она так и не выпустила из рук, и он оказался зажатым между ними, шуршал бумагой.              – Спасибо, – прошептала Реджина ей в плечо. – Спасибо тебе.              Эмма погладила её по спине – по клетчатой пижаме, которая сбилась и топорщилась.              – Не за что, – сказала она. – Ты справишься. Ты сильная.              – Я не сильная, – сказала Реджина, и в её голосе не было кокетства или ложной скромности.              – Сильная, – повторила Эмма. – Просто ты забыла об этом. А сейчас вспомнила.               Потом Реджина отстранилась, вытерла глаза рукавом пижамы – рукав снова сполз, и она засмеялась сквозь слёзы.              – Ладно, – сказала Эмма, беря со столика миску с попкорном и ставя её перед Реджиной. – А теперь ешь. Ты ничего не ела с ночи, это плохо для здоровья. И вообще, беременные женщины не должны голодать, даже если они не беременны, а просто присутствуют рядом с беременными. Это я только что придумала правило, но оно хорошее.              Реджина взяла горсть попкорна, посмотрела на него, потом на Эмму.              – Попкорн на завтрак, – сказала она, и в её голосе появились те самые нотки, которые Свон слышала в голосе Молчуньи – сдача и принятие.              – С апельсиновым соком, – напомнила Эмма, пододвигая к ней графин.              Реджина взяла его, налила себе в кружку, отпила. Поморщилась, но не отставила.              – Это ужасно, – сказала она.              – Знаю, – кивнула Свон. – Но полезно. Витамин C. Я теперь эксперт по витаминам.              Сидней, которая сидела с краю и всё это время молчала, вдруг подвинулась ближе и взяла со столика крекер. Она макнула его в джем, откусила, и на её лице появилось выражение человека, который совершил великое открытие.              – Это вкусно, – сказала она, и в её голосе было искреннее удивление.              – Конечно, вкусно, – сказала Эмма. – А это ещё мы кино не врубили. Чур я выбираю первая).