Цена сделки

      

Глава 17. Шаг

             Сакраменто.              Внедорожник остановился у ворот в двадцать три семнадцать. Реджина Миллс смотрела на светящиеся окна собственного дома и чувствовала только глухое, вязкое отвращение. Она сидела на заднем сиденье уже несколько минут после того, как водитель заглушил двигатель. Сидней ехала на переднем пассажирском и не торопила её. Помощница листала что-то на планшете, изредка поглядывая в зеркало заднего вида.              Последние две недели стали испытанием. Она устала так, как не уставала даже во время самых жёстких предвыборных гонок. Спала по четыре-пять часов, вставала затемно, летала по встречам, подписывала документы, улыбалась в камеры. Усталость была внутренней, той, что выедает изнутри.              Она не хотела идти домой. Не хотела переступать порог, где её ждала Малори. Не хотела видеть эту нарочитую заботу, эти улыбки, этот дом.              – Губернатор, – голос Сидней прозвучал мягко. – Вам нужно отдохнуть. Завтра в восемь встреча с сенаторами.              – Знаю.              – Тогда, может быть…              – Сидней, – Реджина открыла глаза и посмотрела на помощницу в зеркало заднего вида. – Ты можешь не говорить мне, что я должна делать? Хотя бы сегодня?              Сидней замолчала. Кивнула. Отложила планшет.              – Хорошо.              Реджина вышла из машины. Ноги сами понесли её к входной двери. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, дверь открылась, и та шагнула внутрь.              На ней был янтарного цвета брючный костюм из тонкой шерсти. Жакет с острыми плечами, приталенный, длиной до середины бедра, застёгнутый на одну пуговицу. Под жакетом – шёлковая блуза цвета спелой сливы с высоким воротом. Брюки прямого кроя, с идеальной стрелкой. На ногах – туфли-лодочки на низком устойчивом каблуке из чёрной матовой кожи. Волосы собраны в низкий, тугой хвост на затылке. Никаких украшений, только часы как дополнение образа.              В прихожей горел мягкий, приглушённый свет. Пахло ванилью и розами. Реджина сняла пальто – тёмно-синее, шерстяное, идеально сидящее по фигуре. Повесила его на плечики в шкаф. Туфли поставила на обувную полку. Надела домашние тапки – мягкие, бордовые, из ангоры, подарок Малори на прошлое Рождество.              И только тогда подняла глаза.              Гостиная выглядела иначе. На журнальном столике горели свечи – три штуки в высоких подсвечниках, которые обычно стояли в столовой. Вокруг них были разложены лепестки роз. На диване лежали новые шёлковые подушки. На обеденном столе, накрытом на двоих, стояли две тарелки, хрустальные бокалы, бутылка дорогого красного вина.              Реджина замерла на пороге. Сегодня была годовщина. Два года с того дня, как Малори открыла свою галерею в Лос-Анджелесе. О которой потом писали в арт-журналах, где выставлялись скандальные перформансисты и восходящие звёзды. Ровно два года назад Реджина стояла на пороге этого нового пространства – просторного лофта с бетонными стенами и панорамными окнами в центре арт-квартала, перерезала ленточку, произносила речь о поддержке искусства. Тогда Малори сияла. Обнимала её при фотографах, целовала в щёку на камеру. Реджина помнила, как помогала. Звонила нужным людям, договаривалась о встречах, вкладывала деньги. Она была рядом. Она верила в этот проект, потому что верила в Малори.              Сейчас, глядя на свечи, на розы, на накрытый стол, Реджина чувствовала только пустоту.              Из кухни вышла супруга. На ней было облегающее платье насыщенного фисташкового цвета с открытыми плечами, из мягкого бархата, длиной чуть выше колена. Волосы уложены в мягкие волны. На лице – лёгкий макияж. В ушах – длинные серьги-подвески с изумрудами, которые Реджина подарила ей на День влюблённых.. Она улыбалась.              – Привет, – сказала Малори, подходя ближе. – Я уже боялась, что ты не приедешь.              Реджина кивнула.              – Приехала.              Та поцеловала её в щёку, взяла за руку.              – Я так ждала этого вечера.              – Я знаю.              – Идём, я всё приготовила.              Она потянула Реджину к столу. Миллс позволила вести себя. Села на указанный стул. Малори села напротив, взяла графин, разлила вино по бокалам.              – За мой успех, – сказала Малори, поднимая бокал. – За галерею.              Реджина подняла свой бокал, сделала глоток.              Они ели молча. Малори то и дело бросала на неё быстрые взгляды. Брюнетка смотрела в тарелку.              – Ты помнишь тот вечер? – спросила Малори.              – Помню.              – Как мы волновались. Я думала, никто не придёт.              – Пришли.              – Да. Ты позвонила нужным людям.              Реджина кивнула.              Малори отложила вилку.              – Ты сегодня какая-то не такая, – сказала она. – Я тебя спрашиваю, а ты отвечаешь односложно. Как будто тебя здесь нет.              – Я здесь.              – Нет. Ты сидишь напротив меня, но думаешь о чём-то другом.              Реджина не ответила.              Малори положила вилку, откинулась на спинку стула.              – Знаешь, – сказала она, и в голосе появились первые нотки обиды, – я ведь ради этого вечера всё бросила. У меня сегодня была встреча с новым художником, очень перспективным, из Берлина. Я могла сидеть в галерее, обсуждать контракт, пить дорогое вино в нормальной компании. Но я отказалась. Потому что подумала: нет, сегодня годовщина, надо быть дома, надо приготовить ужин, надо встретить жену.              Женщина молчала.              – Я просила поваров, – продолжала Малори. – Я сама выбирала меню. Я ездила за цветами. Я украшала дом. А ты приходишь и даже не смотришь на меня.              – Смотрю.              – Ты смотришь сквозь меня. Как сквозь стекло. Я сижу напротив, а ты меня не видишь.              Реджина положила вилку.              – Я устала.              – Я тоже устала, Реджи. Я устала ждать тебя. Устала подстраиваться под твой график. Устала от того, что ты всегда занята, а я должна сидеть и радоваться тем крохам времени, которые ты мне даёшь.              – Я не просила тебя ждать.              – А что ты просила? – Картер повысила голос. – Ты вообще что-нибудь просила? Или ты просто брала? Брала моё время, мои силы, мою жизнь. А теперь сидишь с таким лицом, будто я тебе должна.              Реджина смотрела на неё.              – Я не говорила…              – Ты не говорила, ты делала. Ты всегда так. Придёшь, сядешь, молчишь. А я должна догадываться, что у тебя в голове. Я должна быть терпеливой, понимающей, заботливой. А ты даже спасибо не скажешь.              – Спасибо.              – Не надо «спасибо»! – Малори стукнула ладонью по столу. Бокалы качнулись, вино плеснулось на скатерть. – Я не за «спасибо» старалась. Я хотела, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты пришла и забыла о своей работе. Чтобы мы просто побыли вместе. А ты сидишь как истукан.              Миллс молчала.              – Ты знаешь, сколько сил я вложила в эту галерею? – Малори встала из-за стола. – Я там с утра до ночи. Я договариваюсь с художниками, с критиками, с коллекционерами. Я делаю имя. Я строю карьеру. А ты даже не замечаешь.              – Замечаю.              – Нет, не замечаешь. Если бы ты замечала, ты бы спросила, как прошла выставка. Ты бы пришла на открытие. Ты бы хотя бы раз сказала: «Молодец, я горжусь тобой».              – Я горжусь.              – Тогда почему я этого не чувствую?              Реджина не ответила.              Малори отошла к окну, встала спиной.              – Знаешь, я сегодня целый день готовилась. Думала, ты придёшь, мы поговорим, вспомним, как всё начиналось. А ты… – она обернулась. Глаза её блестели. – Ты даже не улыбнулась, когда вошла. Даже не поцеловала меня по-настоящему.              – Я устала.              – Ты всегда устаёшь. Это не ответ.              – Это правда.              – Правда? – Малори шагнула к ней. – А я тебе скажу правду. Ты просто не хочешь быть здесь. Ты не хочешь быть со мной. Ты приходишь, потому что надо. Потому что так положено. Потому что иначе что скажут люди.              – Ты не права.              – Я не права? Тогда объясни. Скажи мне, что происходит. Скажи, почему ты смотришь на меня, как на чужую. Скажи, почему я чувствую себя одна в этом доме, даже когда ты рядом.              Реджина просто смотрела в ответ.              – Молчишь? – Картер усмехнулась. – Конечно, молчишь. Ты всегда молчишь, когда нужно говорить. Ты уходишь в себя, прячешься за своей работой, за своей усталостью. А я остаюсь одна. Снова.              – Я не прячусь.              – Прячешься. И знаешь что? Я устала это терпеть. Я устала быть удобной. Я устала ждать, когда ты соизволишь обратить на меня внимание. Я заслуживаю большего.              Она говорила, и голос её становился всё громче, всё резче. Она говорила о том, как много она сделала, как старалась, как ждала. О том, что Реджина ничего не ценит. Что она эгоистка. Что она думает только о себе, о своей карьере, о своих проектах. А она, Малори, стоит на втором плане, ждёт, надеется, верит.              Миллс слушала. Слова падали одна за другой, как удары. Но внутри не было боли. Только глухая, тяжёлая пустота.              – Я могла быть в нормальной компании, где меня ценят. Где я не должна выпрашивать внимание. Но я пришла сюда. Потому что думала, тебе это важно. Потому что думала, нам это важно. А тебе, оказывается, всё равно.              Реджина подняла на неё глаза.              – Не всё равно.              – Правда? Тогда докажи. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь. Покажи, что я не просто мебель в твоём доме.              Женщина молчала. Она не знала, что сказать. Не знала, как доказать. Не знала, хочет ли доказывать.              Малори ждала. Секунду. Другую. Третью.              – Хорошо, – сказала она. – Я поняла.              Она развернулась и пошла к лестнице. Шаг за шагом, не оглядываясь. Бархатное платье мягко колыхалось. Её босые ноги бесшумно ступали по паркету.              Реджина смотрела ей вслед. Хотела окликнуть. Не окликнула.              Малори поднялась на вторую ступеньку, потом на третью. И вдруг остановилась. Её рука дёрнулась к небольшой стеклянной вазе, стоявшей на консоли у лестницы.              – Мне надоело! – крикнула она, и голос её разнёсся по всему холлу. – Ты слышишь? Мне надоело!              Она схватила вазу и с силой швырнула её в стену. Стекло разлетелось с оглушительным звоном. Осколки брызнули в разные стороны.              – Я устала! – закричала она, поднимаясь выше. – Я устала от всего этого!              Её рука сбила небольшую керамическую тарелку, стоявшую на выступе. Тарелка упала на мраморный пол и разбилась на три неровных куска.              – Ты ничего не делаешь для наших отношений! – крикнула Малори, сбрасывая фарфоровую статуэтку. Кошка, которую они купили вместе на блошином рынке в Сан-Франциско, ударилась о ступеньку и раскололась пополам. – Ничего! Я одна всё тащу! Я одна стараюсь! А ты только приходишь и смотришь!              Она сбрасывала всё, что попадалось под руку. Маленькие вазочки, рамки с фотографиями, декоративные свечи в стеклянных подсвечниках. Каждый предмет летел в стену, на пол, на ступени.              – Ты даже не замечаешь, когда я рядом!              Она схватила большую стеклянную вазу с живыми розами, вода выплеснулась, цветы упали на ступени.              – Ты думаешь только о себе! – закричала девушка и швырнула вазу в стену. – А меня нет! Меня не существует в твоей жизни!              Осколки разлетелись. Розы лежали на ступенях, придавленные битым стеклом.              Малори поднялась на верхнюю площадку. Там, на консоли, стояла ещё одна ваза – тяжёлая, хрустальная, свадебный подарок. Она взяла её обеими руками, подняла над головой.              – Я хочу перемен! – крикнула она. – Я хочу, чтобы ты наконец очнулась! Чтобы ты увидела меня! Чтобы ты поняла, что я не вещь!              Она швырнула вазу в пол. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков. Они засверкали в свете люстры, падая на паркет, скатываясь к перилам, осыпая ступени.              Малори тяжело дышала. Её лицо было красным, глаза горели, слёзы текли по щекам, смешиваясь с размазанной тушью. Она смотрела на Реджину сверху вниз.              После чего дверь спальни захлопнулась.              Звук был резким, сухим, как выстрел. Он прокатился по коридору второго этажа, скатился по лестнице вниз, ударился о стены гостиной и замер где-то среди этого хаоса.. Наступила тишина. Такая плотная, что заложило уши.              Реджина стояла внизу. Голова запрокинута, взгляд устремлён в потолок. Она не двигалась. Только смотрела.              В ушах всё ещё звенело. Голос жены всё ещё звучал где-то внутри, как заевшая пластинка, которую невозможно остановить. Миллс слушала эти обрывки, и где-то в груди поднималось что-то тяжёлое, вязкое, тошнотворное.              Она медленно перевела взгляд с потолка на лестницу. На ступени, усыпанные осколками.              Всё, что они собирали годами, лежало в руинах. Буквально.              И в этой тишине, среди этого хаоса, уголки губ Реджины дрогнули. Не в улыбку – в нечто другое, кривое, нервное. Она запрокинула голову и выдохнула – долго, протяжно, как человек, который наконец позволяет себе то, что сдерживал часами.              «Вот это клоака, – пронеслось в голове. – Вот это дерьмо. Как я сюда попала? Как я вообще оказалась в этом месте?»              Мысль была острой, колючей, как осколок той самой вазы. Она впилась в сознание и не отпускала.              «И она меня обвиняет, – пришла следующая мысль. – Она меня обвиняет. В чём? В том, что я не стараюсь? В том, что я ничего не делаю для наших отношений?»              Женщина поднялась на первую ступеньку. Осколки хрустели под подошвами домашних тапок. Она шла медленно, переступая через битое стекло, через завядшие розы, через фотографии в разбитых рамках.              «А сама? – мысль обожгла изнутри. – Сама-то?»              Она остановилась на середине лестницы. Посмотрела на дверь спальни. За ней было тихо. Ни звука, ни движения, ни даже шороха одежды. Будто Малори провалилась сквозь землю. Будто её там и не было.              «Спит с мужиком, – подумала Реджина. – С мужиком, Малори. Ты спишь с мужиком, а меня обвиняешь?»              Она вспомнила фотографии. Переписку, которую она успела прочитать, прежде чем пальцы онемели от напряжения. «Зайка моя», «соскучился», «твоя старуха ничего не подозревает». И красные сердечки. Много красных сердечек.              Она вспомнила его руки на теле Малори. Её губы на его шее. Постель, разбросанные простыни. И этот взгляд – довольный, сытый, самодовольный. На фотографиях Малори улыбалась. Улыбалась так же, как когда-то улыбалась Реджине.              «Какая же ты лицемерка, – пронеслось в голове. – Ты можешь быть с другим за моей спиной, а потом стоять и кричать, что я не меняюсь? Что я холодная? Что я не уделяю тебе внимание?»       «И ты смеешь на меня кричать? – думала она, глядя на дверь. – Смеешь швырять вещи, бить посуду, орать, что я должна меняться? А сама? Сама-то ты хоть раз была честной? Хоть раз сказала правду?»              Она провела рукой по двери. Дерево было холодным, гладким, чужим.              «Нет, – ответила она сама себе в мыслях. – Не была. И не скажешь. Никогда».              Она развернулась и пошла по коридору. Остановилась перед дверью своего кабинета.              Толкнула её. Вошла.              Кабинет встретил её запахом кожи, дерева и тишины. Здесь не было свечей, роз, накрытых столов. Здесь был порядок. Стопки документов на столе, закрытый ноутбук, настольная лампа с зелёным абажуром. Здесь было её пространство. Её территория. Единственное место в этом доме, где она ещё могла дышать.              Реджина закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.              В голове всё ещё кружились мысли – злые, горькие, беспомощные.              «Ага, – подумала она. – Ага, конечно. Я ничего не делаю. Я не стараюсь. А ты стараешься. Ты, блядь, стараешься. На чужом члене стараешься».              Она открыла глаза, прошла к столу, села в кресло. Откинулась на спинку, посмотрела в потолок.              «И после всего этого она говорит мне, что я ничего не делаю для наших отношений? – мысль обожгла изнутри. – После этого она смеет требовать, чтобы я менялась?»              Она взяла телефон. Набрала номер. Сидней ответила после первого гудка.              – Слушаю.              Губернатор помолчала несколько секунд. Пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели.              – Завтра с утра, – сказала она. Голос был ровным, пустым, безжизненным. – Всё готово?              – Да, – ответила Сидней. – Документы подготовлены. Адвокаты ждут вашего распоряжения.              – Хорошо.              Она сбросила звонок. Положила телефон на стол. Откинулась в кресле.              За окном была ночь. Чёрная, глубокая, бесконечная. Огни города мерцали где-то далеко, не согревая, не приближаясь.              Реджина смотрела в темноту. И думала о другом окне. О маленькой квартире в Стоктоне. О жёлтом свете, который горел там по ночам. О женщине, внутри которой росли три жизни. Три крошечных силуэта на снимке УЗИ.       «Дура полная. Как я вообще в это ввязалась? Как я позволила себя так обмануть?»              Она закрыла глаза.              «Надо уходить, – подумала. – Надо заканчивать. Надо что-то делать. Потому что так больше нельзя».              Она не знала, как. Не знала, с чего начать. Не знала, хватит ли сил.              Губернатор смотрела в ночь. И ждала. Сама не зная чего.              ***              Малори плавала в бассейне уже около часа. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы вода стала тёплой и ласковой, но ещё не припекало по-летнему жарко. Она двигалась медленно, лениво перебирая руками, иногда переворачивалась на спину и смотрела в небо. На ней был леопардовый купальник-бикини с золотыми кольцами-застёжками на бёдрах и на шее – дорогой, итальянский, купленный в прошлом месяце. Ткань блестела на солнце, мокрая, облегающая, подчёркивала каждый изгиб тела.              Она ждала Реджину.              С самого утра она была уверена, что та придёт. Вчерашний скандал – битая посуда, крики, слёзы – не мог закончиться ничем иным, кроме утреннего примирения. Реджина всегда приходила. Всегда извинялась. Всегда сглаживала углы, даже когда была права. Это было её слабостью, и Малори знала эту слабость. Пользовалась ею. Уже давно.              Она вылезла из бассейна, потянулась, чувствуя, как вода стекает по ногам, по животу, по рукам. Взяла с бортика махровое полотенце, но вытираться не стала – только накинула на плечи, прошла к шезлонгу. Легла на спину, вытянув ноги. Влажная ткань блестела на солнце мокрыми пятнами.              Рядом, на низком столике из тикового дерева, стоял высокий бокал с шампанским – розовое, холодное, с пузырьками, поднимающимися к краю. Малори взяла его, сделала глоток. Поставила бокал, закрыла глаза, подставила лицо солнцу.              Она ждала.              Шаги. Тихие, отчётливые, знакомые до каждого миллиметра. Кто-то шёл по мраморной дорожке от дома к бассейну. Один человек. Без охраны. Без свиты. Та самая поступь, которую Малори узнала бы из тысячи – уверенная, ровная, чуть тяжёлая от постоянной усталости.              Она не открыла глаза. Только улыбнулась.              – Ну наконец-то, – сказала Малори лениво, с лёгкой капризной ноткой. – Реджик наконец пришёл. Соизволила извиняться? А то я заждалась тебя.              Шаги приблизились. Замерли где-то рядом. Девушка ждала. Обычно Реджина уже начинала говорить что-то виноватое. Но сегодня было тихо. Слишком тихо.              – Ты что, язык проглотила? – усмехнулась Малори, не открывая глаз. – Или извинения такие тяжёлые, что их надо собирать по кусочкам?              Она потянулась, приоткрыла один глаз. Рядом никого не было. Повернула голову.              Реджина стояла в двух шагах. Но не там, где Малори ожидала – не у её шезлонга, с виноватым лицом и букетом цветов. Она стояла у края бассейна, прямая, как струна, и смотрела на жену сверху вниз. На ней был клетчатый костюм – узкий жакет с острыми плечами, длинная юбка в пол, прямая, с разрезом сзади. Ткань плотная, матовая, без единой складки. Под жакетом – белая шёлковая блуза, застёгнутая на самую верхнюю пуговицу. Волосы распущены. Туфли-лодочки на среднем каблуке, чёрные, матовые.              В руках у неё была толстая кожаная папка – тёмно-бордовая, с застёжкой, набитая бумагами.              Малори села на шезлонге. Улыбка сползла с её лица.              – Ты чего это? – спросила она, уже не лениво, а настороженно. – С работы уже? И что это у тебя?              Реджина молчала.              – Ну ты совсем обеднела, что ли? – Малори усмехнулась, пытаясь вернуть игривую интонацию, но голос дрогнул. – Где мои цветы? Где положенные извинения? Ты что, без них пришла?              Она встала с шезлонга. Полотенце соскользнуло с плеч, упало на плиты. Она не заметила. Подошла к жене, положила руку ей на плечо, скользнула пальцами по воротнику, по лацкану жакета.              – Реджик, ты меня пугаешь, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Ну что случилось? Давай поговорим нормально.              Миллс отступила на шаг. Одно движение – и рука Малори повисла в воздухе.              – Не надо, – сказала Реджина. Голос её был ровным, пустым. – Не надо меня трогать.              Она открыла папку. Достала плотный лист бумаги, исписанный мелким шрифтом, с печатями и подписями внизу. Протянула девушке.              – Это исковое заявление о расторжении брака, – сказала Миллс. – Я подаю на развод.              Картер смотрела на бумагу, не беря её. Глаза её расширились.              – Что? – выдохнула она. – В смысле – развод? Ты шутишь?              – Не шучу.              – Реджина, ты рехнулась? – Голос Малори сорвался на высокую, дрожащую ноту. – Какой развод? Вчера мы поссорились, ну, бывает. Я погорячилась, ты… но чтобы разводиться…              – Если бы ты читала внимательно, – перебила женщина, – в конце указана причина.              Она перевернула лист, ткнула пальцем в последний абзац. Малори посмотрела. Прочла. И замерла.              – Измена, – прошептала она. – Ты обвиняешь меня в измене?              Вместо ответа Реджина достала из папки фотографии. Глянцевые, цветные, распечатанные на хорошей бумаге. Протянула Малори.       Та смотрела на фотографии, и руки её дрожали так сильно, что снимки шелестели.              – Ты… – начала она. – Откуда это у тебя?              – Твой телефон, – ответила Реджина. – Второй, Монтерей. Чемодан. Ты забыла его выключить, когда пошла в душ. Я увидела сообщения. Потом открыла галерею.              Малори молчала. Слёзы текли по её щекам.              – Я знаю, кто он, – продолжила Миллс. – Марк. Двадцать девять лет. Фитнес-тренер. Работает в клубе «СпортЛайф» в Беверли-Хиллз. Он не живёт в одном месте подолгу – за последние три года сменил шесть городов. У него нет постоянной работы, только временные контракты. Он альфонс. Живёт за счёт женщин. У него уже двое детей в разных штатах, алименты он не платит.              Она достала из папки ещё несколько листов.              – Это досье. Полное. Он – профессиональный охотник за одинокими состоятельными женщинами. Ты не первая. И не последняя.              Малори смотрела на эти бумаги, и лицо её становилось всё белее.              – Я хочу развестись, – сказала Реджина. – Чем быстрее, тем лучше.              Она достала из папки договор – плотный, многостраничный, скреплённый скрепкой.              – Это договор о разделе имущества. Ты получаешь галерею полностью – я не претендую. Дом в Сан-Франциско остаётся тебе. Машина, счета, акции – всё делим пополам. Компенсация с моей стороны – два миллиона.              Малори смотрела на договор, не беря его. Её губы дрожали.              – Нет, – сказала она. – Нет. Нет, нет, нет.              Она шагнула к ней, протянула руки.              – Реджи, пожалуйста. Прости меня. Это была ошибка. Глупая, дурацкая ошибка. Я была одинока, ты постоянно на работе, я чувствовала себя брошенной. А он… он просто был рядом.              – Он делал то, за что ты платила, – холодно ответила Реджина.              – Нет! – Малори схватила её за руку. – Я люблю тебя! Я всегда любила только тебя! Прости меня, пожалуйста. Я всё исправлю. Я порву с ним. Сегодня же. Только не уходи.              – Я не верю тебе, – сказала Реджина.              – Почему? – Малори сжала её руку сильнее.              – Ты врёшь мне каждый день. Каждый раз, когда целуешь меня. Каждый раз, когда говоришь, что любишь. Каждый раз, когда лежишь рядом в постели.              – Но я правда люблю тебя!              – Я не верю тебе. И уже никогда не поверю.              Миллс высвободила руку, положила папку на край шезлонга.              – Документы здесь. Изучи их. Я хочу, чтобы всё было подписано на следующей неделе.              Она развернулась и пошла к дорожке.              – Это всё из-за неё, да? – голос Картер ударил в спину – визгливый, истеричный, полный яда. – Из-за этой шлюхи? Из-за этой нищенки из закусочной? Из-за Свон?              Реджина остановилась.              – Ты думаешь, я слепая? – кричала Малори. – Ты думаешь, я не вижу, как ты поменялась из-за этой ущербной? Ты променяла меня на какую-то беременную официантку! На грязную, дешёвую…              – Замолчи, – сказала женщина. Голос её был тихим, но в нём появилось что-то новое – напряжение, которое раньше не звучало.              – …шлюху, которая раздвинула ноги за твои деньги! – Мэл уже не кричала – она выплёвывала слова, одно за другим, и каждое было острее бритвы. – Она тебя охмурила, да? Своей беременностью? Своими слезами? Ты думаешь, она тебя любит? Ей нужны только твои деньги, Реджи! Ты для неё – кошелёк! Инкубатор для её…              – Я сказала, замолчи, – повторила Реджина, и в голосе её зазвенел металл.              – А что? Правда глаза колет? – Малори рассмеялась – истерично, надрывно. – Ты думаешь, она лучше меня? Отец узнавал,что эта нищая, которая даже школу не закончила? У которой сын от кого попало? Которая…              Брюнетка повернулась.              Она сделала это медленно. Очень медленно. Как поворачивается хищник, прежде чем броситься. Лицо её было белым, глаза горели, и в них не было ничего, кроме ярости – первобытной, животной, неконтролируемой.              Картер замолчала на полуслове.              Миллс сделала шаг к ней. Потом ещё один. Её туфли мягко ступали по мраморным плитам, но каждый шаг отдавался эхом, тяжёлым, как удар колокола.              Она подошла почти вплотную. Теперь их разделяло не больше полуметра. Губернатор смотрела на Малори сверху вниз, и в её взгляде не было ничего человеческого. Только оскал. Оскал львицы, готовой рвать.              – Не смей, – сказала она. Голос её был низким, почти рычащим, и в нём не осталось ни капли привычной сдержанности. – Не смей трогать эту тему. Не смей даже думать о ней. Не смей произносить её имя. Своим грязным ртом.              Малори попятилась. Её лицо побледнело, глаза расширились от ужаса. Она никогда не видела Реджину такой. Никогда.              – Ты… ты что…              – Я сказала, – Миллс шагнула ещё ближе, и теперь её лицо было в сантиметрах от лица Мэл, – не смей. Никогда. Ты меня слышишь?              Малори отступила ещё на шаг. Её пятка зацепилась за край, она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но не смогла. С громким всплеском она упала в бассейн.              Вода сомкнулась над её головой, потом она вынырнула, кашляя, отплёвываясь, хватаясь руками за бортик. Купальник облепил тело, волосы прилипли к лицу. Она смотрела на Реджину снизу вверх – испуганная, жалкая, беспомощная.              Миллс стояла на краю бассейна. Смотрела на неё несколько секунд. В её глазах всё ещё горела ярость, но она уже брала себя в руки. Медленно, с усилием, она выдохнула.              – Если ты ещё раз, – сказала она, и голос её снова стал ровным, но в этой ровности было что-то более страшное, чем в крике, – если ты ещё раз произнесёшь её имя в таком контексте, я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родилась на свет.              Она развернулась и пошла прочь.              Не оглядываясь. Не ускоряя шага. Туфли мягко ступали по нагретым плитам.              Малори осталась в воде. Дрожала. Смотрела на удаляющуюся спину.              Реджина прошла мимо пальм в кадках, мимо шезлонгов, мимо столика с недопитым шампанским. Зашла в дом. Закрыла за собой дверь.              В прихожей было тихо. Реджина прислонилась к стене, закрыла глаза. Пульс стучал в висках, руки дрожали. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один. Выпрямилась, поправила жакет, одёрнула юбку. Взяла с консоли ключи.              Сидней ждала в машине. Чёрный внедорожник стоял у крыльца, двигатель работал на холостых. Реджина села на заднее сиденье, захлопнула дверь. Сидней посмотрела на неё в зеркало заднего вида, но ничего не спросила. Только кивнула водителю.              Машина тронулась. Женщина откинулась на спинку, закрыла глаза.       Машина выехала за ворота резиденции. Реджина открыла глаза, посмотрела в окно. Мимо проплывали улицы Сакраменто – знакомые, чужие, пустые.              Она думала о маленькой квартире в Стоктоне. О женщине, внутри которой росли три жизни. Три крошечных силуэта на снимке УЗИ.              Она не позволит Малори прикоснуться к этому. Никогда.              ***              Реджина Миллс вернулась в Капитолий без четверти два. Первая половина дня выдалась изнурительной – два часа бюджетных слушаний в Сенате, где оппозиция пыталась провалить её инфраструктурный проект, затем встреча с профсоюзами учителей, которые требовали повышения зарплат и грозили забастовкой, потом экстренное совещание по поводу лесных пожаров в Северной Калифорнии. Она не успела даже выпить кофе – только глоток воды между докладами. Голова гудела, шея затекла, а от постоянного напряжения в висках пульсировала тупая, ноющая боль.              Она поднялась к себе в кабинет, сбросила туфли у порога, прошла босиком по холодному мраморному полу к столу. На подносе, который секретарь оставила с утра, стоял салат – руккола с креветками и пармезаном, уже давно остывший. Реджина села в кресло, откинулась на спинку, закрыла глаза. Хотелось просто сидеть так, не двигаться, не думать, не принимать решений.              Секретарь постучала, вошла.              – Губернатор, там посетитель. Настаивает на встрече.              – Кто? – спросила Реджина, не открывая глаз.              – Роберт Картер.              Реджина медленно открыла глаза. Роберт Картер. Отец Малори. Высокий, сухопарый мужчина с седыми висками и холодным, пронизывающим взглядом. Тот самый, который никогда не принимал её, считал, что дочь сделала неправильный выбор, и не скрывал этого. Она знала, зачем он пришёл. Малори позвонила ему. Конечно, позвонила. И теперь папочка явился защищать свою девочку.              – Где он? – спросила Реджина.              – В холле. Я предлагала ему подождать в приёмной, но он отказался.              – Не пускайте его сюда, – сказала та, уже вставая. – Я сама с ним поговорю. В другом месте.              Она взяла телефон, набрала Сидней. Та ответила после первого гудка.              – Сидней, мне нужно конфиденциальное помещение. Недалеко от Капитолия. Для разговора с глазу на глаз.              – Поняла, – ответила Сидней без лишних вопросов. – Через пять минут будет готово.              Миллс положила телефон, поправила жакет, одёрнула юбку. Она посмотрела на себя в зеркало – усталое лицо, тени под глазами. Провела рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но бесполезно. Взяла со стола ключи и вышла.              Сидней ждала её у служебного входа.              – Я организовала переговорную в здании напротив, – сказала она, открывая дверь машины. – Вход с торца, там никого не будет.              – Хорошо, – кивнула Миллс и села на заднее сиденье.              Машина проехала полквартала, остановилась у неприметного здания с тёмными стёклами. Сидней провела её через служебный вход, по пустому коридору, в небольшую комнату без окон, с длинным столом и несколькими стульями. В углу стояло кожаное кресло. На столе – графин с водой и стаканы.              – Я буду рядом, – сказала Сидней. – Если понадоблюсь.              Миллс кивнула. Сидней вышла, закрыв за собой дверь.              Через несколько минут дверь открылась, и вошёл Роберт Картер.              Он был в своём обычном безупречном костюме – трюфельного цвета, с галстуком в полоску. Высокий, подтянутый, с идеальной осанкой. Но лицо его было красным, глаза горели, а челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили под кожей.              Реджина сидела в кресле у стены, спиной к нему, и смотрела в тёмное окно. Она даже не повернулась, когда он вошёл.              – Ты в своём уме? – начал Роберт без предисловий. Голос его был громким, срывающимся на крик. – Ты с моей дочерью разводиться вздумала?              Реджина молчала. Смотрела в окно.              – Я с тобой разговариваю! – Роберт подошёл ближе, встал за её спиной. – Ты что, язык проглотила? Или совесть заела?              – Я вас слышу, – спокойно ответила та. – Садитесь.              – Не буду я садиться! – Он обошёл кресло, встал напротив неё, глядя сверху вниз. – Ты объясни мне, что происходит. Почему моя дочь звонит мне в слезах и говорит, что ты подаёшь на развод? Что ты обвиняешь её в какой-то измене? Ты что, с ума сошла?              Реджина подняла на него глаза. В её взгляде не было ничего – ни страха, ни гнева, ни желания спорить.              – Это правда, она мне изменяет, – сказала она ровно.              Роберт замер на секунду. Потом рассмеялся – громко, неестественно, с надрывом.              – Перестань, – сказал он, махнув рукой. – Какая измена? Ну, была какая-то короткая интрижка. Ну, может, она немного увлеклась. Это не повод разрушать семью. Люди мирятся, прощают, живут дальше.              – Не повод, – повторила Миллс.              – Конечно, не повод! – Роберт шагнул к ней, навис над креслом. – А во-вторых, ты подумай: от хорошей жизни жёны не изменяют. Если Малори это сделала – значит, ты сама виновата. Ты не уделяла ей внимания. Ты постоянно на работе. Ты холодная, расчётливая, ты не умеешь любить. Она была одинака, она страдала, а ты даже не замечала. Ты довела её до этого.              Реджина смотрела на него. Ни один мускул на её лице не дрогнул.              – Я виновата, – сказала она.              – Да, ты виновата! – Роберт повысил голос, его лицо покраснело ещё сильнее. – Ты всегда была виновата. Я с самого начала говорил Малори, что она делает ошибку. Что ты не та, кто ей нужен. Что ты занята только собой, своей карьерой, своим чёртовым штатом. А она – живой человек. Ей нужно тепло, любовь, внимание. А ты дала ей что? Деньги? Дом? Машину? Это не любовь! Только бонус.              Миллс молчала.              – Ты думаешь, я не знаю, как ты живёшь? – продолжал он, расхаживая по комнате. – Ты появляешься дома только чтобы переночевать. Ты не завтракаешь с ней, не ужинаешь, не разговариваешь. Ты даже не спишь с ней по-настоящему – ты просто лежишь рядом, как бревно. Она мне всё рассказывала. Всё.              Реджина смотрела в окно.              – И теперь ты хочешь развестись, – Роберт остановился напротив неё, упёр руки в бока. – Ты хочешь выставить её виноватой. Сделать из неё предательницу, а из себя – жертву. Но это не так. Ты не жертва. Ты – причина. Ты сама разрушила этот брак. А теперь хочешь добить.              Женщина молчала.              – Так вот что я тебе скажу, – Роберт наклонился, положил руки на подлокотники кресла, навис над ней. – Развода не будет. Я так решил. Вы поостынете, поговорите, и всё пройдёт. У всех бывают кризисы. Это нормально. Ты не будешь разводиться.              Губернатор медленно повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.              – Вы не можете этого решать, – сказала она.              – Могу, – отрезал Роберт. – Потому что если ты начнёшь этот скандал, я тебе устрою такую жизнь, что ты пожалеешь. Суды, пресса, заголовки. Я свою дочь в обиду не дам. Ты думаешь, ты одна умеешь воевать? У меня сорок лет юридической практики. Я знаю каждого судью в этом штате. Я знаю каждого журналиста. Я сделаю так, что ты не сможешь шагу ступить без того, чтобы твоё имя не мелькало в жёлтой прессе.              Реджина смотрела на него. В её глазах что-то изменилось. Исчезло спокойствие. Появился холодный, ледяной огонь.              – Не смей мне указывать, – сказала она тихо. Голос её был низким, почти рычащим. – Не смей мне угрожать. Я не твоя подчинённая.              – А кто ты? – усмехнулся Роберт, выпрямляясь. – Ты – женщина, которая хочет разрушить семью. Ты – эгоистка, которая думает только о себе. Ты…              – Я – губернатор Калифорнии, – перебила та, вставая с кресла. Теперь они стояли друг напротив друга, и она смотрела на него сверху вниз – она была выше. – Я управляю самым богатым штатом в стране. У меня есть ресурсы, связи, команда. Я могу уничтожить твою карьеру одним телефонным звонком. Ты понятия не имеешь, с кем связался.              Мужчина отступил на шаг. Его лицо побледнело, но он быстро взял себя в руки.              – А ты подумала, – сказал он, и голос его стал тише, вкрадчивее, – что будет, когда пресса узнает правду? Не ту правду, которую ты им скормишь. А настоящую. Что наш губернатор, защитница семейных ценностей, не может родить сама. Что она нанимает суррогатных матерей. Что она не..              – Закончите, – тихо сказала Миллс.              – Неполноценная женщина, – закончил Роберт. – Как ты думаешь, сколько заголовков это принесёт? «Губернатор Миллс не может иметь детей». «Губернатор Миллс покупает детей». «Губернатор Миллс – не мать, а заказчик». Ты этого хочешь?              Реджина смотрела на него. В её глазах не было страха. Только ярость. Холодная, белая, ослепительная.              – А ты подумал, – сказала она, и голос её стал тихим, почти ласковым, отчего Роберт инстинктивно отступил ещё на шаг, – что будет, когда я обнародую то, что собрала на тебя?              Она достала из кармана жакета тонкую папку – Сидней передала её ещё в машине. Бросила на стол. Бумаги глухо шлёпнулись о дерево.              – Что это? – спросил тот, не сводя глаз с папки.              – Посмотри, – ответила Реджина.              Он не двигался.              – Боишься? – усмехнулась она. – Сорок лет юридической практики, а папки боишься?              Роберт медленно взял папку, открыл. Первая страница – выписки со счетов, переводы, датированные, с подписями. Вторая – контракты между его фирмой и подрядчиками, которые работали на государственных проектах. Третья – акты выполненных работ, где суммы не сходились. Четвёртая – электронные письма, где он обсуждал с партнёрами, как «обналичить» бюджетные средства.              – Это… – начал он, но голос его сорвался.              – Это доказательства, – спокойно сказала Реджина. – Твоя фирма получала государственные контракты на строительство школ в Центральной долине. Ты завышал сметы, переводил деньги на подставные счета, а разницу клал в карман. За три года – больше восьми миллионов долларов. У меня есть всё. Счета, подписи, показания твоих же бывших партнёров, которые уже дали показания. Я могла бы уничтожить тебя ещё год назад. Но не стала. Потому что ты – отец моей жены. Потому что я думала, что мы семья.              Роберт смотрел на бумаги, и лицо его становилось всё белее. Руки дрожали.              – Это… это подделка, – прошептал он. – Ты не можешь…              – Могу, – перебила Реджина. – И сделаю. Если ты хоть слово скажешь о моих детях. Если ты хоть один заголовок запустишь. Если ты хоть пальцем пошевелишь, чтобы навредить мне или моим детям – эти бумаги уйдут в прокуратуру, в налоговую, в прессу. Ты сядешь, Роберт. Не условно. Не под домашний арест. Сядешь. Лет на десять, не меньше.              Тот отступил к стене, прижался спиной. Папка выпала из его рук, бумаги разлетелись по полу.              – Ты… ты чудовище, – прошептал он.              – Нет, – ответила Миллс. – Я женщина, которая защищает своих детей. Ты для них – угроза. А угрозы я устраняю. Это моя работа.              Она подошла к нему почти вплотную. Смотрела сверху вниз. В её глазах не было ничего – только холод.              – Ты уйдёшь отсюда, – сказала она. – Ты успокоишь свою дочь. Ты убедишь её подписать документы тихо, без скандала. И ты забудешь, что когда-либо слышал о суррогатной матери. Потому что если я узнаю, что ты кому-то сказал хотя бы слово, – эти бумаги уйдут по назначению. Я не шучу. Я не угрожаю. Я обещаю.              Роберт молчал. Его лицо было серым, губы дрожали.              – А теперь уходи, – сказала Реджина. – У тебя есть десять секунд, чтобы исчезнуть, пока я не позвонила в прокуратуру.              Он не стал ждать. Собрав бумаги дрожащими руками, он почти выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком.              Миллс осталась одна. Стояла посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом медленно опустилась в кресло, закрыла лицо руками.       Реджина встала, поправила жакет, одёрнула юбку. Вышла в коридор. Сидней ждала её, молча открыла дверь машины.              – В офис, – сказала та, садясь на заднее сиденье.              Машина тронулась. женщина откинулась на спинку, закрыла глаза. Пульс стучал в висках, руки дрожали.              Она выдохнула. Открыла глаза. Взяла телефон, набрала сообщение.              «Подготовьте всё для развода. В ускоренном режиме. Я не хочу больше ждать».              Ответ пришёл через несколько секунд.              «Поняла. Будет сделано».              ***              Она не поехала в резиденцию. Не могла. Не сегодня.              Слишком тяжело было возвращаться в этот дом, где каждая комната, каждая ступенька, каждая вещь напоминали о том, что рухнуло. Реджина осталась в Капитолии.              Благо к её кабинету примыкала небольшая комната отдыха – раньше там была кладовка, но при прошлом губернаторе её переоборудовали. Там стояла узкая кровать с серым покрывалом, маленький столик, настенная лампа с тусклым светом, мини-холодильник, который вечно гудел. Никаких окон – только глухая стена и дверь из кабинета. Реджина никогда не пользовалась этой комнатой, считала её ненужной, пыльной, неуютной. Сегодня она была благодарна за эту клетушку. За её тесноту, за отсутствие окон, за то, что здесь можно было спрятаться от всего мира.              Она переоделась. Надела мягкий фланевый лонгслив и мешковатые шорты, которые Сидней привезла из бутика и оставила здесь на всякий случай. Шорты были тёмно-синими, в мелкий белый горошек, а кофта фиолетовая винтажная, выглаженная до мягкости, с затяжками на рукавах и слегка растянутым воротом. Миллс натянула её, как броню, как кокон, в который можно спрятаться от всего – от голосов в голове, от воспоминаний, от этого бесконечного, выматывающего дня.              Волосы вновь упали на плечи тяжёлыми, спутанными прядями, сбившимися в колтуны от невидимок и лака для волос. Она провела по ним рукой, пытаясь расчесать пальцами, но запуталась ещё сильнее, дёрнула, вырвала несколько волосков, даже не почувствовав боли. Смыла остатки макияжа влажными салфетками, которые нашла в ящике стола – они были сухими на краях, едва влажными в середине, но она тёрла лицо, пока кожа не покраснела, пока тушь не перестала размазываться по щекам. Кожа под слоем косметики оказалась бледной, почти прозрачной, с синими тенями под глазами, с красными прожилками на белках, с мелкими морщинками у губ, которых она раньше не замечала.              Она села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под её весом. В руке – бутылка.              Виски. Односолодовый, «Macallan», восемнадцатилетний, который стоял в её кабинете для важных гостей – для сенаторов, для иностранных делегаций, для тех, кому нужно было показать статус и вкус. Она не стала брать стакан. Не было сил искать стакан. Не было сил наливать. Она пила из горла, большими глотками, обжигаясь, не чувствуя вкуса – только тепло, разливающееся по пищеводу, только тупую тяжесть в затылке, только жжение в желудке. Только попытку заглушить всё, что копилось внутри.              Первый глоток обжёг горло. Второй – прошёл легче. Третий – она уже не чувствовала ничего, кроме пустоты.              Бутылка была наполовину полной, когда она начала. Или наполовину пустой. Реджина не знала. Она смотрела на янтарную жидкость, на пузырьки воздуха, поднимающиеся к горлышку, и думала о том, что всё в её жизни теперь было наполовину. Наполовину жива. Наполовину свободна. Наполовину счастлива.              Она сделала ещё глоток. Виски стёк по подбородку, капнул на шорты, оставив тёмное пятно на тёмно-синей ткани. Она не заметила.              Женщина не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы. За глухой стеной было тихо – Капитолий замер, охрана на постах, уборщики с тележками бесшумно скользили по коридорам, собирая дневной мусор и готовя здание к завтрашнему дню. Её телефон лежал на тумбочке, экран погас. Она даже не смотрела на него. Не хотела знать, сколько сообщений пришло, сколько пропущенных звонков. Не хотела знать, звонила ли Малори. Не хотела знать, писала ли Сидней. Не хотела знать ничего.              Миллс сидела на кровати, сгорбившись, с бутылкой в руке, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Там было ничего – серая краска, потрескавшаяся у плинтуса, одно пятно, похожее на карту неизвестной страны, маленький паучок, замерший в углу. В голове было пусто. Или нет – не пусто. Там был шум. Белый, густой, как туман. И в этом шуме иногда прорывались обрывки: голос Малори у бассейна, её визгливый, истеричный крик – «Это всё из-за неё, из-за этой шлюхи!»; голос Роберта Картера в переговорной, его снисходительное, ледяное «Ты сама виновата»; фотографии, которые она показывала, документы, которые она швыряла на стол, бумаги, разлетевшиеся по полу.              Она сделала ещё глоток. Виски обжёг горло. Она не поморщилась.              Стук в дверь. Три раза. Коротких, настойчивых, выверенных – такой стук не спутаешь ни с каким другим. Сидней.              Реджина не ответила. Не было сил. Не было голоса. Только бутылка в руке и пустота в голове.              Дверь открылась.              Сидней вошла бесшумно, как всегда, но в её походке было что-то новое – не привычная стремительность, не отточенная годами службы эффективность. А осторожность, почти робость, почти боязнь сделать лишний шаг, нарушить что-то хрупкое, что висело в воздухе. Она выглядела так же, как всегда – собранная, безупречная, непроницаемая. Но в глазах её, когда она увидела Реджину, мелькнуло что-то быстрое, тёплое, человеческое. Беспокойство.              – Губернатор, – сказала она тихо.              Брюнетка подняла на неё глаза. Красные, опухшие, с тёмными кругами, которые не скрыл бы никакой тональный крем. Волосы растрёпаны, одежда смята, воротник съехал на плечо, открывая ключицу. В руке – бутылка виски, уже наполовину пустая, с мокрыми разводами на горлышке.              – Что? – спросила та. Голос её был хриплым, чужим, будто она не говорила несколько дней, а не несколько часов. – Да, я жалкая. Знаю.              Она усмехнулась – криво, горько, с надрывом, от которого свело скулы. Сделала ещё глоток, не отрывая взгляда от Сидней. Виски стёк по подбородку, капнул на пижаму.              – Я посмешище, – сказала она, и в голосе её не было вопроса – только констатация факта. – Да? Скажи. Ты же всегда всё думаешь. Всё видишь. Всё анализируешь. Выскажи всё, что думаешь. Не стесняйся.              Сидней молчала. Стояла у двери, смотрела на неё. В её лице не дрогнул ни один мускул.              – Ну? – Миллс покачала бутылкой, и виски плеснулось через край, заливая пальцы, капая на покрывало, впитываясь в серую ткань тёмными пятнами. – Ты же видишь. Губернатор Калифорнии сидит в подсобке, пьёт из горла и нюни распустила. Красиво? Впечатляет? Иди, расскажи журналистам. Пусть посмеются. Пусть напишут статью – «Губернатор в запое». Будет сенсация.              Сидней сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла к кровати, остановилась напротив. Её тень упала на женщину, закрывая тусклый свет лампы.              – Вы не жалкая, – сказала Сидней. Голос её был ровным, спокойным, но в нём появилось что-то новое – мягкость. – Вы устали. Это разные вещи.              – Ой, да брось, – Реджина махнула свободной рукой, чуть не ударив Сидней по плечу. – Не надо меня жалеть. Я сама себя жалею – хватит на всех. Садись, выпей со мной. Отметим моё падение.              – Я не пью, – спокойно ответила Сидней.              – Ах да, – Миллс усмехнулась. – Ты же у нас идеальная. Не пьёшь, не куришь, не плачешь. Только работаешь. И за мной смотришь, как за ребёнком.              Она снова поднесла бутылку к губам, но Сидней шагнула ближе и осторожно, но твёрдо взяла её за запястье. Пальцы были холодными, сухими, сильными –такими, которые не отпустят, если решили не отпускать.              – Хватит, – сказала Сидней.              – Отдай, – Реджина попыталась вырвать руку, но та не отпускала. – Сидней, отдай, я тебе приказываю.              – Нет.              Миллс дёрнулась сильнее. Бутылка качнулась, виски выплеснулся, заливая пальцы, капая на пол, на покрывало. Сидней перехватила её второй рукой, пытаясь забрать.              – Отпусти! – Реджина уже не приказывала, она кричала, срываясь на хрип, на кашель, на что-то животное, вырывающееся из груди. – Я сказала, отпусти!              Она пихнула Сидней в плечо свободной рукой, но та даже не пошатнулась. Только сжала пальцы крепче, перехватила бутылку обеими руками, прижала к себе. Миллс дёрнулась, чуть не упала с кровати, но Сидней подхватила её свободной рукой за локоть, удержала.              – Пусти! – Реджина отбивалась, как ребёнок – неуклюже, зло, без расчёта. Пихала Сидней в плечо, в грудь, пыталась оттолкнуть ногой. – Пусти, я сказала!              Помощница молча боролась с ней. Не грубо, но твёрдо. Её движения были точными, выверенными – она не причиняла боли, но и не давала вырваться. Пальцы Сидней сжимали запястье Реджины, не давая поднести бутылку к губам. Вторая рука держала горлышко, пытаясь вытащить бутылку из ослабевших пальцев.              Реджина пнула её ногой – не больно, скорее от отчаяния, от бессилия. Сидней даже не взглянула. Перехватила бутылку за горлышко, рванула на себя.              Бутылка выскользнула из пальцев Реджины. Сидней поставила её на столик, подальше от кровати, за телефон, за пустую чашку, за забытый кем-то блокнот.              – Всё, – сказала Сидней. – Хватит.              Брюнетка замерла. Смотрела на свои пустые руки. На красные следы от пальцев Сидней на запястье. На капли виски, засохшие между пальцами. Потом подняла глаза на Сидней.              – Ты… – начала она, и голос её дрогнул, сломался, превратился в шёпот. – Ты не имеешь права.              – Имею, – спокойно ответила Сидней. – Я здесь, чтобы заботиться о вас. Иногда это значит – забирать бутылку.              Губернатор смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах не было злости – только пустота. Только усталость. Только это бесконечное, выматывающее чувство, что всё, что она делает, всё, что она говорит, всё, что она чувствует – неправильно.              Потом плечи её опустились. Вся ярость, все силы вытекли куда-то, оставив только дрожь и пустоту.              Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись.              – Я не могу больше, – прошептала она. – Сидней, я не могу. Всё это… этот брак, этот дом, эти люди… я не могу.              Слёзы потекли сквозь пальцы, горячие, солёные, бесконечные. Они текли по щекам, по подбородку, капали на кровать, смешиваясь с пятнами виски. Она не пыталась их сдерживать. Не было сил.              Помощница села рядом на кровать. Осторожно, очень осторожно, положила руку ей на плечо. Пальцы Сидней легли на согнувшуюся спину Реджины, погладили между лопаток. Один раз. Второй. Третий. Медленно, ритмично, успокаивающе.              – Всё пройдёт, – сказала Сидней. – Всё когда-нибудь проходит.              – Не пройдёт, – всхлипнула Реджина, не убирая рук от лица. – Ничего не проходит. Всё остаётся. Все эти слова, эти лица, эти фотографии… они остаются навсегда.              – Остаются, – согласилась Сидней. – Но они перестают болеть. Не сразу. Но перестают.              Миллс убрала руки от лица. Посмотрела на помощницу – красными, мокрыми, опухшими глазами. На лице – разводы от слёз, тёмные дорожки, пересекающиеся с остатками туши. Нос покраснел, губы распухли. Она выглядела не губернатором Калифорнии, а просто женщиной, которую раздавила жизнь.              – Откуда ты знаешь? – спросила она.              Ассистентка помолчала. В её глазах мелькнуло что-то далёкое, что-то, что Реджина никогда там не видела. Боль? Воспоминания? Глубокий, давно затянувшийся, но всё ещё живой шрам?              – Знаю, – коротко ответила она.              Миллс не стала спрашивать. Она откинулась на подушку, прикрыла глаза. Дыхание постепенно выравнивалось, слёзы высыхали на щеках, оставляя липкие, солёные дорожки.              Сидней сидела рядом, не двигаясь. Её рука всё ещё лежала на спине Реджины – тёплая, спокойная, надёжная. Пальцы продолжали медленно гладить между лопатками, успокаивая, согревая.              – Зачем ты пришла? – спросила брюнетка, не открывая глаз.              Сидней молчала несколько секунд. Потом Реджина услышала, как она достала телефон из кармана жакета, как пальцы пробежали по экрану, как что-то тихо щёлкнуло.              – Мисс Свон настоятельно просила вам показать, – сказала Сидней. – Сказала, что это срочно и что вы должны это увидеть.              Реджина открыла глаза. Сидней протягивала ей телефон. На экране – фотографии.              Первая: Эмма и Генри стоят у входа в зоопарк. На Эмме – тёплый вязаный свитер оливкового цвета, высокий воротник, немного мешковатый, но подчёркивающий округлившийся живот. Свитер явно великоват – рукава спускаются ниже запястий, закрывая пальцы почти до середины, воротник съезжает набок, открывая плечо. Под свитером – простая серая футболка, виднеющаяся из-под нижнего края. На ногах – свободные тёмно-синие джинсы, потёртые на коленях, и высокие коричневые ботинки на шнуровке. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падают на лицо. На лице – широкая, настоящая улыбка, такая, от которой в уголках глаз собираются морщинки. Генри рядом – в ярко-жёлтой ветровке на молнии, поверх тёплой флисовой кофты, в синих джинсах и зелёных кроссовках. Его щёки раскраснелись от холода, нос тоже покраснел, но он улыбается во весь рот, показывая пальцем куда-то в сторону входа.              Вторая: они у вольера с жирафами. Генри стоит на ограждении, Эмма поддерживает его за спину – одной рукой держит за пояс джинсов, другой обхватывает за плечо. Жираф тянется к руке Генри своей длинной тёмной мордой. Генри смеётся, запрокинув голову, его капюшон сбился набок. Эмма смотрит на сына. В её взгляде столько тепла, столько любви, столько безоговорочного принятия, что у Реджины сжалось сердце.              Третья: Генри кормит попугая с ладони. Птица сидит у него на пальце, разноцветная, яркая – зелёная с жёлтым и синим. Генри замер, боясь пошевелиться, его глаза огромные, полные восторга, рот приоткрыт, будто он боится дышать. Эмма рядом, её лицо рядом с лицом сына, она что-то шепчет ему на ухо – наверное, говорит, чтобы не боялся.              Четвёртая: они на фоне пруда с фламинго. Генри обнимает мать за талию, его голова упирается ей в плечо, жёлтый капюшон свисает на спину. Эмма обнимает его в ответ, положив подбородок ему на макушку. Они улыбаются – одинаково, широко, по-настоящему. Солнце светит им в спину, отражается в воде, делает их похожими на героев старой, доброй, немного нерезкой фотографии из семейного альбома.              Пятая: они едят мороженое на скамейке. Генри уже выпачкал нос в шоколадной глазури, его щёки в шоколаде, даже уши – кажется, он пытался съесть мороженое с невероятной скоростью. Эмма смеётся, показывая на него пальцем – на её пальце тоже шоколад, и она облизывает его, не переставая смеяться. Генри пытается лизнуть нос – не получается, язык не достаёт, и они оба хохочут, запрокинув головы. На скамейке рядом с ними лежит плюшевая панда – сувенир, которого Генри, видимо, уговорил купить.              Реджина смотрела на эти фотографии, и внутри неё что-то оттаивало. С каждым снимком – чуть-чуть, по чуть-чуть. Тёплое, живое, настоящее пробивалось сквозь ледяную корку, которой она обросла за последние дни.              – Они в зоопарк ходили? – спросила она тихо, и голос её уже не дрожал.              – Да, – ответила Сидней. – Мисс Свон решила, что Генри нужен выходной. Говорит, учёба подождёт, а впечатления останутся навсегда.              – Правильно решила, – сказала Миллс, и в голосе её впервые за вечер появилось что-то живое, почти тёплое.              Она пролистала дальше. Ещё одна фотография – Эмма и Генри с пандой на заднем плане. Генри показывает язык, высунув его так далеко, как только может. Эмма строит рожицу, зажмурив один глаз и высунув язык в ответ. Они дурачатся, им весело, им не важно, кто на них смотрит, не важно, что люди вокруг оборачиваются.              – Они счастливы, – сказала Реджина. Это был не вопрос.              – Да, – кивнула Сидней. – Выглядят очень.              Брюнетка пролистала к последней фотографии. И замерла.              Эмма стоит в полный рост. На ней тот же свитер, но она подоткнула его, подняв снизу и засунув край за ворот, чтобы открыть живот. Живот уже заметный – округлый, твёрдый, выпирающий вперёд. На коже красками – кажется, акриловыми, яркими, не смывающимися сразу – нарисованы три человека. Три смешных, неуклюжих человечка с большими головами и тонкими ручками-ножками, с большими улыбками во весь рот.              И подпись к фото: «Мой сын хулиганит вместе с твоими».              Реджина смотрела на эту фотографию, и слёзы снова навернулись на глаза. Но теперь это были другие слёзы. Не горькие, не отчаянные. Тихие, светлые, полные какой-то странной, необъяснимой надежды.              – Она… – начала Реджина и замолчала, не в силах продолжать.              – Что? – спросила Сидней.              – Она нарисовала это? Сама?              – Думаю, да. Или попросила Генри. Но подпись – её.              Реджина провела пальцем по экрану, обводя контуры рисунка. Три человечка. Три её ребёнка. Три жизни, которые росли там, в этом округлившемся животе, в этой женщине, которая даже в самые тяжёлые моменты не теряла чувства юмора. Которая рисовала на себе красками, чтобы Реджина улыбнулась. Чтобы Реджина знала – всё хорошо.              – Три человека, – прошептала Реджина. – Три.              Она смотрела на фотографию долго. Очень долго. Пальцы гладили экран, будто она могла коснуться этих человечков, погладить их по головам, по смешным улыбающимся лицам. Её пальцы дрожали – уже не от холода, не от нервов, а от чего-то другого. От нежности. От осознания того, что где-то там, в маленькой квартире в Стоктоне, её дети росли, шевелились, чувствовали.              Сидней не торопила её. Сидела рядом, молчала, только иногда переводила взгляд с телефона на лицо Реджины.              – Как они там? – спросила Миллс наконец. – В зоопарке?              – Хорошо, – ответила Сидней. – Агенты доложили, что мисс Свон была в приподнятом настроении. Генри – тем более. Они пробыли там около трёх часов, посмотрели почти всех животных, купили сувениры. Генри выбрал плюшевую панду. Мисс Свон – брелок с жирафом. И ещё она купила себе тёплые перчатки, потому что забыла свои дома.              – Перчатки, – повторила Реджина, и уголки её губ дрогнули. – Какие?              – Серые, вязаные, с оленями, – сказала Сидней. – Генри выбрал.       – Спасибо, – сказала она. – Что показала.              – Мисс Свон просила передать, чтобы вы не волновались, – добавила Сидней. – У них всё хорошо. И у малышей – тоже. Она сказала, что живот уже шевелится. Чувствует их.              – Шевелится? – Реджина подняла глаза на Сидней. – Уже?              – Да. Говорит, сначала не поняла, думала, показалось. Но теперь уверена.              Миллс снова посмотрела на фотографию.              – Они там, – прошептала она. – Они настоящие.              – Настоящие, – подтвердила Сидней.              Миллс ещё раз провела пальцем по экрану, рассматривая каждый снимок.              Она чувствовала, как усталость наваливается с новой силой – но теперь это была другая усталость. Не та, от которой хочется пить и плакать. А та, от которой хочется спать. Просто спать. Закрыть глаза и забыться, зная, что где-то там, за сотни километров отсюда, всё хорошо.              – Я спать хочу, – сказала она, и голос её был тихим, почти детским.              – Спите, – ответила Сидней. – Я посижу рядом.              Миллс покачала головой.              – Не надо. Иди. Я сама.              Сидней помолчала, потом кивнула. Встала, поправила покрывало, которое сбилось у ног Реджины. Подоткнула край, укутывая её плечи.              – Спокойной ночи, – сказала Сидней.              – Спокойной ночи, – ответила Миллс, уже закрывая глаза.              Она слышала, как Сидней вышла, как тихо щёлкнула дверь, как затихли шаги в коридоре. Потом – тишина. Только гул холодильника, только её собственное дыхание, только шум в голове, который постепенно затихал.              Она сжимала телефон в руке.              Реджина улыбнулась. В последний раз перед сном. И провалилась в темноту – глубокую, спокойную, без сновидений. Впервые за много дней.