Цена сделки

      

Глава 18. Котёл

             Сакраменто.              Ровно в десять утра Реджина Миллс выйдет на подиум.              Пресс-центр Капитолия гудел как растревоженный улей. Журналисты заняли свои места за час до начала – кто-то пришёл с термосом кофе, кто-то листал заметки, кто-то вполголоса обсуждал вчерашние слухи. Места в первом ряду были разобраны за сорок минут – их заняли те, кто писал о политике последние двадцать лет: седые мужчины в дорогих очках с толстыми стёклами, женщины с идеальным макияжем и взглядом, прожигающим дыры в объективах камер.              Операторы проверяли свет, фотографы протирали объективы, ассистенты разносили воду и кофе. Телефоны трезвонили, планшеты пищали, кто-то громко говорил в трубку, договариваясь о последних правках в срочных новостях.              В воздухе пахло кофе, типографской краской и адреналином.              – Она выйдет? – спросил молодой парень из BuzzFeed у своего соседа из CNN.              – Куда денется, – ответил тот, не отрываясь от телефона. – Горим. Заголовки третью неделю не гаснут.              В задних рядах блогеры настраивали мобильные трансляции, поправляли освещение, шептались в камеры. Кто-то уже записывал интро: «Привет, мы здесь, в Сакраменто, где губернатор Миллс сегодня впервые выступит перед прессой после скандального развода…»              – Скандального? – переспросилa женщина с бейджем Associated Press. – А что скандального? Никто ничего не знает. В том-то и дело. Все гадают, никто не подтвердил.              – А то, что она молчала две недели, – ответил её коллега, поправляя галстук. – Если бы всё было чисто, вышла бы сразу.              В первом ряду кто-то нервно постукивал ручкой по блокноту. Ритмично, навязчиво, как тиканье часов перед взрывом.              Двери за сценой открылись.              Замолчали все. Даже те, кто говорил по телефону, приглушили голоса. Даже блогеры перестали шептать в камеры. Фотографы вскинули объективы, операторы поймали фокус.              Но это была только Сидней – помощница губернатора, сухая, собранная, в безупречном торфяном костюме. Она вышла, проверила микрофон на трибуне, поправила бутылку воды, положила сложенный лист бумаги. Кивнула кому-то за кулисами. И так же молча ушла.              – Игра в кошки-мышки, – прошептал кто-то в пятом ряду.              – Терпение, – ответил сосед. – Сейчас начнётся.              И началось.              Реджина Миллс вышла на сцену ровно в десять – без секунды опоздания, без лишней суеты. Она не пробежалась взглядом по залу, не улыбнулась знакомым лицам, не поправила причёску. Просто вышла – и всё.              На ней был тёмно-малиновый брючный костюм из тонкой шерсти. Жакет с острыми плечами, приталенный, с глубоким V-образным вырезом, под которым был телесный топ, выделяя голую ключицу и тонкую золотую цепочку. Брюки прямого кроя, с идеальной стрелкой. На ногах – чёрные туфли-лодочки на высоком каблуке, матовые, без единой царапины. Волосы собраны в низкий пучок на затылке, гладкий, жёсткий, без единого выбившегося волоска. Никаких украшений – только часы на левом запястье да обручальное кольцо, которое она так и не сняла. Или забыла снять. Или не захотела.              Лицо её было бледным, но спокойным. Макияж – минимальный: тональный крем, тушь, помада нейтрального оттенка, почти незаметная. Глаза – усталые, с тенями под ними, которые не скрыл бы никакой консилер. Но взгляд – прямой, тяжёлый, непроницаемый. Тот взгляд, который она включала на слушаниях в Сенате. На переговорах с профсоюзами. На встречах с теми, кто пытался её запугать.              Она положила руки на трибуну. Не взялась за края – положила, открыто, спокойно. Посмотрела в зал. Секунду. Другую. Третью.              В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как жужжат лампы в потолочных софитах. Как кто-то сглатывает в третьем ряду. Как скрипнула дверь в конце зала – кто-то опоздавший протиснулся на последнее место.              Журналисты замерли. Ручки застыли над блокнотами. Пальцы зависли над клавиатурами ноутбуков. Операторы перестали дышать – только бы не пропустить первый кадр.              Фотографы щёлкали без остановки – десятки снимков в секунду. Крупные планы, средние, общие. Глаза Реджины. Её руки на трибуне. Обручальное кольцо, которое блеснуло под светом софитов.              – Доброе утро, – сказала она. Голос её был ровным, спокойным, без намёка на дрожь или волнение.              Тишина стала ещё плотнее.              Она выдержала паузу. Обвела взглядом первый ряд. Те, кто писал о ней годами, знали эту паузу. Она означала: «Слушайте внимательно, потому что я скажу это один раз».              – Я собрала вас здесь, потому что за последние две недели в прессе появилось много публикаций о моей личной жизни. Обычно я не комментирую такого рода вещи. Но сегодня я хочу поставить точку. Чтобы ни у кого не осталось повода строить догадки.              В первом ряду кто-то записал что-то в блокнот. Коротко, быстро, одним движением.              – Речь пойдёт о моём браке, – продолжила Реджина. – Он действительно закончился. Три дня назад мы с Малори Картер подписали документы о разводе. Это было обоюдное, цивилизованное решение. И я хочу сразу прояснить то, что муссируется в некоторых газетах последние недели.              Она перевела дыхание. Выдержала ещё одну паузу – длиннее предыдущей.              – Никаких измен не было. Ни с моей стороны. Ни с её.              Слова упали в тишину, как камни в воду. По залу прошёл шум – сразу, одновременно, со всех сторон. Кто-то выдохнул, кто-то переспросил шёпотом у соседа, кто-то начал быстро-быстро печатать. Фотографы защёлкали чаще – поймать реакцию, поймать момент, когда лицо губернатора хоть что-то выдаст.              Миллс не выдала ничего. Стояла как скала.              – Наш брак не разрушился из-за другого человека. Он закончился, потому что мы оказались очень разными людьми. Разными по характеру, по взглядам на жизнь, по тому, что мы хотели от отношений.              Она говорила медленно, чеканя каждое слово.              – Мы долго пытались найти общий язык. Мы пытались быть друг для друга тем, кем не могли стать. Это бывает. Это случается. Это не делает никого из нас плохим или виноватым.              Женщина из Los Angeles Times – седая, в очках с толстой оправой, та, что сломала зубы на десятках политических карьер – чуть прищурилась. Её ручка замерла на секунду, потом снова забегала по бумаге.              – Я благодарна Малори за время, которое мы провели вместе. За поддержку. За те годы, когда мы шли по одному пути. Это был важный этап в моей жизни. Я вынесла из этого брака много уроков. И я не хочу, чтобы кто-то думал, будто я отношусь к ней с горечью или обидой. Это не так.              Она замолчала на секунду. Провела пальцем по краю трибуны – единственное движение, которое выдало хоть какое-то напряжение.              – Почему я говорю об этом так открыто? Потому что вижу заголовки. Вижу, как некоторые издания пытаются сделать из нашей истории скандал. Придумывают любовников, любовниц, тайные интриги, предательства. Этого не было.              Она сделала ударение на последних словах.              – Не было ничего такого. Был брак, который просто не выдержал испытания временем. Как это бывает у миллионов людей по всему миру.              В третьем ряду кто-то фыркнул. Журналист из Fox News – молодой, агрессивный, с наглым взглядом и красным галстуком. Реджина не обратила на него внимания. Или сделала вид.              – Я прошу всех вас, – продолжила она, повысив голос ровно настолько, чтобы перекрыть шум, – уважать частную жизнь Малори. Не лезть в её дела, не преследовать её, не пытаться выудить комментарии. Она не публичный человек. Она не выбирала эту жизнь. Её имя оказалось в заголовках только потому, что когда-то она вышла замуж за меня.              Голос её стал тише.              – Я понимаю, что моя должность накладывает определённые обязательства. Я готова отвечать за свои решения. Я готова говорить о своей работе, о своих законопроектах, о своём видении будущего Калифорнии. Но я не готова позволить превращать мою личную жизнь в цирк. И чужую – тем более.              Она взяла бутылку воды, открутила крышку, сделала маленький глоток. Поставила обратно. Рука не дрожала.              – Что касается остальных слухов, которые появились в прессе – я не буду их комментировать. Потому что это не относится к моей работе. Это не касается жителей Калифорнии. Это моя частная жизнь, и границы я провела здесь и сейчас. Пожалуйста, уважайте их.              Брюнетка отодвинула лист бумаги в сторону. Села на стул, стоявший за трибуной – широкий, чёрный, с высокой спинкой. Положила ногу на ногу. Сцепила пальцы на колене.              – Теперь я готова ответить на вопросы.              Зал ожил.              Десятки рук взметнулись вверх. Кто-то уже вскочил с места, не дожидаясь приглашения. Кто-то крикнул из задних рядов – неразборчиво, громко, требовательно. Фотографы бросились к сцене, ловя каждый угол, каждый кадр.              Реджина подняла ладонь, останавливая этот хаос.              – Первый ряд. Женщина в сером.              Корреспондентка CNN вскочила так быстро, что стул чуть не упал. Диктофон в руке, глаза горят.              – Губернатор, вы сказали, что измен не было. Но в некоторых таблоидах появились фотографии, на которых – якобы – ваша бывшая супруга общается с другим мужчиной. Как вы это прокомментируете?              – Не видела – не читала, – ответила Реджина, и в голосе её появился лёд. – Я не просматриваю все таблоиды. У меня нет на это времени. У Малори есть друзья-мужчины. У неё есть коллеги. У неё есть право на личное пространство. Я не знаю, какие именно фотографии вы имеете в виду, и, честно говоря, мне всё равно.              – Но если бы такие доказательства существовали, – не сдавалась корреспондентка, – вы бы…              – Если бы, – перебила Миллс, и взгляд её стал острым, как лезвие, – у нас был бы другой разговор. Но их нет. И разговора этого не было. Следующий вопрос.              Она махнула рукой в сторону второго ряда, не дав женщине из CNN даже раскрыть рот для уточнения. Мужчина из Associated Press – плотный, лысеющий, с диктофоном в нагрудном кармане – поднялся неторопливо, спокойно.              – Губернатор, вы сказали, что брак закончился, потому что вы оказались разными людьми. Не могли бы вы уточнить, в чём именно ваши пути разошлись? Что стало последней каплей?              Реджина помолчала несколько секунд. Пальцы её сцепились крепче, костяшки побелели.              – Последней капли не было, – сказала она наконец. – Знаете, в таких историях редко бывает одна последняя капля. Это скорее… тысяча маленьких. День за днём. Месяц за месяцем. Мы отдалялись друг от друга. И однажды поняли, что стоим на разных берегах. И моста уже не построить.              Она опустила глаза на свои сцепленные пальцы.              – Я не хочу вдаваться в детали. Не потому, что мне есть что скрывать. А потому, что это интимные вещи. Но если вам нужна суть – мы перестали быть командой. А брак без команды – это просто два человека под одной крышей.              В зале стало тихо. Даже фотографы перестали щёлкать.              – Мне жаль, что это не сработало, – добавила та, поднимая глаза. – Жаль, что мы не смогли дать друг другу то, в чём нуждались. Но я не жалею, что мы попробовали. Будущее не определяется провалами. Оно определяется попытками.              Кто-то в четвёртом ряду записал это слово в слово. Кто-то кашлянул. Кто-то подвинулся на стуле – не выдержал напряжения.              Реджина кивнула в третий ряд. Встал молодой парень из Politico – высокий, тощий, с торчащим кадыком и дрожащими руками.              – Госпожа губернатор, не боитесь ли вы, что этот развод повлияет на ваш рейтинг? Или на ваши шансы на переизбрание?              Миллс посмотрела на него. В её взгляде не было вызова. Только усталая, спокойная определённость.              – Если кто-то решит голосовать против меня из-за того, что мой брак закончился – это его право. Я не собираюсь уговаривать людей любить меня или жалеть. Я здесь, чтобы делать работу. Моя личная жизнь – это моё дело. И я надеюсь, что жители Калифорнии будут оценивать меня по тому, что я делаю для них, а не по тому, с кем я жила или живу.              Она сделала паузу.              – Но если честно – мне всё равно на рейтинги. Прямо сейчас – всё равно. Спросите меня об этом через год. Может быть, ответ будет другим. Но не сегодня.              Парень сел. Руки его всё ещё дрожали – то ли от волнения, то ли от кофеина.              В четвёртом ряду поднялась женщина с бейджем «San Francisco Chronicle». Взгляд – цепкий, как у таксы, которая учуяла дичь.              – Губернатор, вы упомянули, что благодарны Малори Картер за время вместе. Поддерживаете ли вы с ней сейчас какие-то отношения? Общаетесь?              Брюнетка покачала головой. Одно движение – короткое, рубленое.              – Мы подписали документы три дня назад. С тех пор я с ней не разговаривала. Думаю, нам нужно время. Возможно, когда-нибудь мы сможем общаться как люди, которые когда-то были близки. Но не сейчас. Сейчас каждый из нас должен пережить это по-своему.              – Вы злитесь на неё? – спросила журналистка, не садясь. – Хотя бы немного?              Реджина посмотрела на неё долгим взглядом. Тяжёлым. Оценивающим.              – Нет, – сказала она. – Не злюсь. Устала. Но это не одно и то же.              Женщина из Chronicle села. Что-то записала в блокнот. Не улыбнулась – такие не улыбаются.              – Следующий вопрос, – сказала Реджина, не дожидаясь, пока тишина затянется.              Рука поднялась в пятом ряду. Корреспондент «Sacramento Bee» – коренастый мужчина с рыжей бородой и красным галстуком. Его знали все – он работал на политической тусовке дольше, чем некоторые журналисты в этом зале прожили на свете.              – Мисс Миллс, вы говорите, что не было измен, не было скандалов. Но почему тогда пресса так активно муссирует эту тему? Почему газеты полны заголовков про «скандальный развод» и «тайны резиденции губернатора»? Если всё так мирно – откуда дым?              – Потому что дыма без огня не бывает? – переспросила та. – Это вы сейчас хотите сказать?              Мужчина промолчал. Не подтвердил, но и не опроверг.              – Дым бывает и без огня, – сказала Реджина. – Иногда это просто туман. Или кто-то запустил дымовую шашку. Я не знаю, почему некоторые издания решили раздуть эту историю. Может быть, потому, что это продаётся. Может быть, потому, что история про то, как женщина-губернатор разводится – это кликбейт. Это заголовки. Это продажи. А мирные заявления – не продаются.              Она развела руками.              – Я не могу запретить журналистам писать то, что они пишут. Но я могу сказать правду. Вот она. Прямо здесь. Прямо сейчас. А верить им или мне – решать читателям.              В задних рядах кто-то хлопнул – один раз, неловко, словно испугавшись собственной смелости. Реджина не обернулась.              Она встала со стула, подошла к трибуне, опёрлась на неё обеими руками. Теперь она возвышалась над залом – высокая, прямая, недосягаемая.              – Я хочу добавить ещё кое-что, – сказала она. Голос её стал твёрже.              – В последние дни я видела заголовки, в которых мою бывшую супругу называют «предательницей», «обманщицей», «охотницей за деньгами». Это возмутительно. Малори не заслужила этого. Она была хорошей женой – настолько, насколько могла. Она старалась. Она тоже несла этот брак на своих плечах. И она не просила, чтобы её имя таскали по таблоидам.              Она перевела дыхание.              – Поэтому я обращаюсь ко всем вам. К тем, кто пишет. К тем, кто публикует. К тем, кто делает репортажи. Оставьте её в покое. У неё есть жизнь. У неё есть право на эту жизнь. Не делайте из неё злодейку только потому, что наш брак не сложился. Это нечестно. Это непрофессионально. Это низко.              Она выпрямилась.              Оставшиеся 40 минут,она отвечала на вопросы,стараясь держать маску.              – Всё, что я хотела сказать – я сказала. Спасибо, что пришли.              Миллс повернулась, чтобы уйти.              – Губернатор! – крикнули из седьмого ряда, перекрикивая десятки других голосов. – Что насчёт вашего нового романа? Это правда, что вы встречаетесь с кем-то из администрации?              Та остановилась. Замерла на полпути к выходу. Спина прямая, плечи расправлены. Не обернулась.              – Нет никакого нового романа, – сказала она. – А если бы и был – это не ваше дело.              И вышла.              За её спиной зал взорвался хаосом – десятки голосов, десятки вопросов, крики, перебивания, стук микрофонов, щёлканье объективов. Кто-то уже кричал в телефон, кто-то бежал к выходу, чтобы успеть выпустить новость первым. Но Реджина Миллс уже скрылась за дверью.               В коридоре было тихо. Слишком тихо. После того ада – сотен глаз, десятков камер, тысяч вопросов, которые сверлили, сверлили, сверлили – эта тишина оглушала.              Реджина сделала два шага.              На третьем нога подкосилась.              Она не поняла, что произошло. Просто в какой-то момент пол перестал быть полом, стены пошли кругом, а ноги – эти чёртовы ноги на трёхдюймовых каблуках, которые держали её два часа под софитами – вдруг превратились в вату. В жидкую, растекающуюся, беспомощную вату.              Она полетела вниз. Не красиво, не кинематографично – как подкошенная, как марионетка, у которой обрезали нити. Руки не успели выставить вперёд. Колено уже почти коснулось мраморного пола.              – Осторожно!              Руки Сидней оказались под её локтями быстрее, чем брюнетка успела испугаться. Помощница поймала её за секунду до удара – резко, сильно, до боли в плечах. Пальцы впились в ткань жакета, удерживая, не давая упасть.              – Тихо, тихо, – прошептала Сидней, прижимая её к себе плечом. – Всё хорошо. Я держу.              Миллс попыталась выпрямиться. Не получилось. Ноги тряслись так, что она не могла удержать равновесие. Мелкая, противная дрожь поднималась от коленей к бёдрам, от бёдер к животу, от живота к груди. Всё тело билось в каком-то диком, неконтролируемом ритме.              – Я… – начала она. Голос сел, превратился в сиплый, чужой шёпот. – Я сейчас…              – Ничего не надо. Просто стойте. Или не стойте. Просто дышите.              Сидней оглянулась. В конце коридора маячили двое охранников – они видели всё, но лица у них были каменными, как будто ничего не случилось. Но этого недостаточно. В любую секунду дверь могла открыться, и кто-то из журналистов – слишком настойчивый, слишком быстрый – мог выскочить следом.              – Направо, – скомандовала Сидней. – Там служебный коридор. Там никого нет.              Она не спрашивала, не советовалась. Просто повела. Одна рука обнимала за талию, вторая держала за локоть, направляя, поддерживая, не давая снова оступиться. Они шли слишком медленно для того, кому нужно скрыться от глаз. Но слишком быстро для той, у кого отказали ноги.              Служебный коридор оказался узким, плохо освещённым, с серыми стенами и бетонным полом. Здесь не было мрамора, не было портретов губернаторов, не было позолоты. Только трубы под потолком, только запах краски и моющего средства, только тишина – глухая, давящая.              Сидней довела Реджину до маленькой подсобки. Втолкнула внутрь. Закрыла дверь. Щёлкнула замком.              Здесь было тесно. Швабры, вёдра, коробки с бумагой, стопка старых стульев, сложенных друг на друга. Слабая лампочка под потолком моргала, как будто тоже нервничала.              – Садитесь, – сказала Сидней, уже не спрашивая. Пододвинула один из стульев – жёсткий, деревянный, с продавленным сиденьем.              Та села. Или не села – упала. Стул жалобно скрипнул под её весом. Она сгорбилась, опустила голову, упёрлась локтями в колени. Спина ходила ходуном. Плечи тряслись. Руки, сложенные в замок, дрожали так, что пальцы стучали друг о друга.              Сидней наклонилась, заглянула ей в лицо.              – Губернатор. Посмотрите на меня.              Та подняла глаза. Красные, мокрые, но сухие – слёз не было. Только усталость, только это дикое, животное истощение, которое нельзя описать словами.              – Я сейчас, – сказала Сидней. – Не двигайтесь.              Она вышла. Вернулась через двадцать секунд – быстрые, отрывистые шаги, никакой паники. В руках – бутылка воды, уже открытая, и влажное бумажное полотенце.              – Пейте.              Помощница опустилась на корточки перед Реджиной, протянула бутылку. Та взяла. Пальцы дрожали так сильно, что вода плескалась через край, заливая жакет, юбку, колени. Но она пила – большими, жадными глотками, как будто только что пересекла пустыню.              Сидней взяла полотенце и провела им по лицу Реджины – осторожно, почти нежно. Собрала капли пота со лба, стёрла разводы туши под глазами, промокнула подбородок.              – Вы молодец, – сказала Сидней. Голос её был ровным, спокойным, как всегда. Но в нём появилось что-то новое – мягкость, почти тепло. – Вы всё правильно сделали.              Брюнетка отняла бутылку от губ. Посмотрела на Сидней. И вдруг её лицо исказилось – не в плач, не в гримасу боли, в нечто другое. В кривую, горькую, нервную усмешку.              – Правильно, – повторила она. Голос её всё ещё дрожал, но уже не так сильно. – Да. Правильно. Я стояла там и врала в лицо сотне человек. Стояла и говорила, что ничего не было. Что никто никому не изменял. Что мы просто стали разными. А потом вышла и чуть не навернулась, потому что ноги не держат. Правильно – да.              Сидней смотрела на неё. Не отводила взгляд. Не моргала.              – Вы не врали, – сказала она. – Вы умолчали. Это разные вещи.              – Для них? – Реджина мотнула головой в сторону двери, за которой всё ещё гудел зал. – Для этих акул? Какая разница? Результат один. Они хотят крови. Я им дала сахарную вату. Сладко, но не сытно.              Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Дрожь понемногу уходила, но пальцы всё ещё подрагивали на коленях.              – Я ненавижу врать на публику, – сказала она тихо. – Ненавижу это чувство. Когда стоишь и говоришь одно, а внутри всё сжимается, потому что знаешь – это не так. Или не совсем так. Неважно. Им-то что. Им нужна картинка.              Она замолчала на секунду. Потом открыла глаза, посмотрела в потолок – на моргающую лампочку, на трещины в штукатурке.              – Я не хотела, чтобы моё имя полоскали все кому не лень. Чтобы про меня писали в жёлтой прессе. Чтобы мои дети, когда вырастут, открыли интернет и прочитали, что их мать – обманщица. Я не хочу этого для них. И для себя не хочу. Но чувствую себя…              Она подбирала слово. Долго. С усилием.              – Грязной. Как будто я вымазалась в чём-то липком и теперь не могу отмыться.              Сидней молчала несколько секунд. Потом сказала – спокойно, взвешивая каждое слово:              – В данной ситуации мы пошли по пути наименьшего зла.              Реджина усмехнулась – криво, горько.              – Наименьшего зла, – повторила она. – Когда-нибудь, Сидней, я хочу пойти по пути не наименьшего зла. А хотя бы среднего. Или нормального. Или просто – не дерьмового.              – Это будет позже, – сказала Сидней. – Сейчас – так.              Миллс провела рукой по лицу. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Она провела по глазам, по переносице, по губам – как будто пыталась стереть с себя всю ту ложь, которую сказала.              – Знаешь, – сказала она, глядя в одну точку на бетонном полу, – Малори и так из меня всю кровь выпила. Всю. До последней капли. Я два месяца торговалась с ней за каждый пункт. За каждую запятую в этих чёртовых документах. Она выжимала меня как лимон. Знала, что я не могу ждать. Знала, что я хочу закончить это быстрее. И пользовалась этим. Без зазрения совести.              Она сжала пальцы в кулаки. Костяшки побелели.              – Я отдала ей галерею. Я отдала дом в Сан-Франциско. Я отдала машину. Два миллиона сверху – просто так, чтобы она подписала. И знаешь что? Она ещё торговалась. Ещё. После всего, что она сделала. После того, как я ей показала фотографии, после того, как мы встретились с адвокатами – она всё равно пыталась выбить больше.              Реджина покачала головой.              – Отец её повлиял. Это единственная причина, почему она в конце концов сдалась. Не совесть. Не чувство вины. Не желание закончить по-человечески. Просто папочка позвонил и сказал: «Подпиши, или мы все сядем». Вот и всё. Вот и весь торг.              Сидней не перебивала. Не пыталась утешить или сказать, что всё будет хорошо. Просто сидела на корточках рядом и слушала.              – Но она взяла своё, – продолжила Реджина. – Она выжала из этой сделки всё. До последнего цента. И знаешь, что самое смешное?              Она повернула голову к Сидней. В глазах – не слёзы. Злость. Глухая, тяжёлая, беспомощная злость.              – Я всё равно отдала бы ей всё. Если бы она попросила. Если бы просто сказала: «Реджи, дай мне это, и я уйду». Я бы отдала. Без суда. Без адвокатов. Без всего этого дерьма. Потому что я хотела, чтобы это закончилось. Хотела дышать. Хотела спать по ночам без кошмаров.              Она выдохнула – долго, протяжно, как человек, который нёс тяжёлый груз и наконец поставил его на землю.              – Но, блин. Я так устала.              Сидней кивнула. Не сказала «я понимаю» – потому что это было бы ложью. Не сказала «всё наладится» – потому что не знала, наладится ли. Просто кивнула.              – По-другому было нельзя, – сказала она. – Если бы мы выбрали другой путь – публичное признание, суд, огласка... Это не то, что вы хотели. Не то, что вам нужно. Не сейчас.              – Знаю, – ответила Миллс              – Вы защитили себя. Вы защитили свою репутацию. Вы защитили Малори – даже после всего. Вы защитили... – Сидней запнулась на секунду, подбирая слова. – Вы защитили тех, кто не должен быть втянут в это.              Реджина подняла на неё глаза.              – Ты про Эмму?              – Я про детей, – ответила Сидней.              Губернатор сцепила пальцы. Посмотрела на свои руки – бледные, с тонкими венами.              Помолчали.              Сидней достала телефон из кармана жакета. Глянула на экран. Помедлила секунду.              – Мисс Свон пишет, – сказала она осторожно.              Реджина подняла бровь. Устало. Почти без интереса.              – Что ей нужно?              – Спрашивает, как прошла конференция. Беспокоится.              Миллс откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Лампочка над головой мигала, отбрасывая тени на её лицо – делает её похожей на старую фотографию, на чёрно-белый снимок из другого времени.              – Мне сейчас не до неё, – сказала Реджина. Голос её был ровным, пустым. – У них всё хорошо?              Сидней снова посмотрела на телефон.              – Да. Медицинская часть – по плану. С детьми всё нормально. Вчера были на плановом осмотре. Врач сказал, что развитие идёт без отклонений. Все три – активные, здоровые, бьют ритм.       Миллс открыла глаза. Посмотрела на помощницу.              – А что по остальному? Ты говорила, она отказывается…              – Да. От денег по-прежнему отказывается. Я предлагала несколько вариантов – переводы, счета на имя детей, даже анонимные выплаты через фонд. Всё бесполезно. Утверждает, что сделка продажи старого транспорта на Аляске всё ещё покрывает её расходы.              – Упрямая, – сказала Реджина. В голосе не было раздражения. Только тихое, почти усталое восхищение.              – Более чем. И знаете… – Сидней помолчала, словно решая, стоит ли продолжать. – Наша уловка с розыгрышем тоже была раскрыта.              Миллс моргнула.              – Какая уловка?              – Вы помните, мы пытались перевести деньги через конкурс. Имитировали выигрыш. Позвонили ей от имени торгового центра, сказали, что она выиграла приз – десять тысяч долларов за участие в опросе.              – Помню, – Реджина даже слабо улыбнулась уголком губ. – Неплохо было придумано.              – Неплохо, – согласилась Сидней. – Но мисс Свон позвонила в торговый центр на следующий день. Спросила, проводят ли они такие розыгрыши. Ей ответили, что нет.              – И она поняла?              – Она высмеяла это, – сказала Сидней. – Сказала дословно: «Передайте вашей босс, что если она хочет меня спонсировать, пусть делает это в открытую. А не прячется за вымышленными конкурсами. Я не беру у неё деньги, но ценю заботу. Но розыгрыш был угарный, так и передайте – смешной».              Реджина закрыла лицо руками. Ладони были холодными, пальцы всё ещё подрагивали. Но из-под ладоней вырвался звук – странный, надтреснутый. Сидней не сразу поняла, что это. Потом поняла.              Смех.              Тихий, усталый, почти больной, но всё-таки смех.              – Сказала, что смешной? – переспросила Реджина, не убирая рук от лица.              – Именно так.              – Господи. — Она опустила руки. Глаза её влажно блестели в мигающем свете лампочки. – А мы здесь сидим, придумываем схемы, обзваниваем юристов, имитируем конкурсы… А она просто берёт и говорит – «это смешно».              – Она другая, – сказала Сидней. – Не такая, как… не такая, как те, с кем вы обычно имеете дело.              Миллс покачала головой. Не то чтобы несогласие – скорее, нежелание копаться в этом сейчас.              – Ладно. Тогда без подробностей. Просто… у них всё хорошо? Эмма здорова? Генри? Дети?              – Всё хорошо, – повторила Сидней. – Я бы сказала, если бы было иначе.              – Верю.              Миллс сделала глубокий вдох. Выдохнула. Ещё один. И ещё. Дрожь почти прошла – только кончики пальцев слегка подрагивали, когда она проводила рукой по волосам, поправляя выбившиеся пряди.              – Так, – сказала она, и голос её стал другим. Собранным. Почти обычным. – Хватит. Я посидела, поплакалась, получила дозу жалости. Теперь возвращаемся к делам.              Сидней поднялась с корточек, распрямила спину.              – Вы уверены? Можете отдохнуть ещё. У нас есть время.              – Нет, – ответила Реджина, вставая. Стул скрипнул, освобождённый от её веса. – Нет времени. Я не могу дать им лишний повод.              – Кому?              – Гиенам, – сказала Миллс, поправляя жакет. – Которые сидят в том зале. И которые уже пишут свои статейки. Если я сейчас уползу в нору зализывать раны, они это почуют. И начнут копать глубже. А копать там нечего – но они не знают. И я не хочу, чтобы они узнали.              Она прошлась по подсобке – три шага туда, три обратно. Каблуки цокали по бетону. Королевская походка вернулась. Или почти вернулась.              – Мне и так из Белого дома звонили, – сказала она, не оборачиваясь.              Сидней замерла.              – Когда?              – Сегодня утром. До конференции. Советник президента. Вежливо интересовался, не повлияет ли «ситуация в личной жизни» на «стабильность управления штатом». Дословно.              – И что вы ответили?              – Сказала, что моя личная жизнь не влияет на управление штатом. Что Калифорния продолжает работать. И что если у них есть вопросы по бюджету или лесным пожарам – я готова обсуждать. А если нет – то у меня есть дела поважнее.              Реджина остановилась. Посмотрела на Сидней.              – Знаешь, что он сказал?              – Что?              – Сказал: «Будем надеяться, губернатор». И повесил трубку.              Она усмехнулась – но невесело, без огня.              – Так что давай. Что у нас на повестке?              Сидней уже открыла планшет – когда успела, Реджина не заметила. Пальцы помощницы бегали по экрану, вызывая расписание, списки, заметки.              – В двенадцать – встреча с главой МЧС по лесным пожарам. Они развернули дополнительные силы в Мендосино, нужно утвердить финансирование.              – Утвердим, – кивнула брюнетка.              – В два – звонок с сенатором от Техаса по поводу водных ресурсов. У них засуха, просят пересмотреть условия договора о водопользовании.              – Пересмотреть – значит уступить. Уступить – значит наши фермеры останутся без воды. Я не готова. Но выслушаю.              – В три – совещание по инфраструктурному проекту. Оппозиция готовит поправки, которые фактически обнуляют бюджет. Наши юристы говорят, что это нарушает три статьи устава, но нужна ваша подпись под апелляцией.              – Давайте документы, подпишу.              – В четыре тридцать – встреча с профсоюзами учителей. Они всё ещё грозят забастовкой. Новое предложение – надбавка два процента к окладу плюс компенсация проезда. Это вписывается в бюджет, если мы урежем программу по переподготовке кадров.              – Урежьте. Но не больше чем на пять процентов.              – Поняла.              – В шесть – приём в честь швейцарской делегации. Торговая миссия. Будут обсуждать инвестиции в зелёную энергетику.              – Приём? — переспросила Реджина, поморщившись. – Сегодня?              – Сегодня.              – Господи. – Она потёрла переносицу. – Ладно. Приём так приём. Что ещё?              – Этого достаточно на сегодня, – сказала Сидней. – Восемь вечера – свободно. Можете вернуться в резиденцию.              – Хорошо. Приготовьте машину к восьми. И скажите водителю, чтобы заправил полный бак.              – Сделаю.              Сидней убрала планшет в сумку. Реджина ещё раз поправила жакет, одёрнула юбку, провела рукой по волосам. В кармане зажужжал телефон. Она достала, глянула на экран.       – Идём, – сказала она, открывая дверь подсобки.       Они пошли по служебному коридору обратно – туда, где ждали дела, звонки, совещания, профсоюзы, сенаторы, лесные пожары и делегация. Туда, где была её работа. Её жизнь. Та жизнь, которую она выбрала.              Реджина шла ровно, каблуки цокали по бетону. Спина прямая, плечи расправлены, взгляд устремлён вперёд. Дрожь прошла окончательно. Осталась только усталость – глубокая, въевшаяся в кости.              Но она шла.              Она всегда шла.              ***              За последние три дня Реджина Миллс превратила себя в машину.              Она не спала – ну, почти не спала. Короткие, рваные отрезки по два-три часа на жёстком диване в кабинете, когда веки уже не слушались, а мысли превращались в кашу. Но даже в эти минуты она не позволяла себе отключиться полностью – держала телефон в руке, на виброзвонке, чтобы вскочить по первому же сигналу. Вставала затемно, в четыре, когда город за окном ещё спал, а Капитолий стоял пустой и холодный, как склеп. Садилась за стол, включала ноутбук, и работа –документы, письма, отчёты, звонки –поглощала её целиком, не оставляя места для мыслей.              Она не ела – пила чёрный кофе литрами, заедала бутербродами, которые приносила Сидней и которые Реджина забывала съедать. Они так и лежали в коробке на краю стола – крошились, сохли, превращались в каменные плитки. Иногда она ловила себя на том, что смотрит на них пустым взглядом, и не могла вспомнить, когда ела в последний раз. Вчера? Позавчера? Неделю назад? Желудок давно перестал подавать сигналы – только глухая, тупая боль где-то под рёбрами, на которую она не обращала внимания.              Она не отвлекалась – ни на что. Ни на погоду за окном – там шли дожди, серые, холодные. Ни на разговоры помощников, которые сновали туда-сюда по коридорам с папками и планшетами. Ни на короткие сообщения от Сидней, в которых та осторожно интересовалась – не хочет ли губернатор проветриться, не хочет ли губернатор пройтись, не хочет ли губернатор хотя бы пять минут посмотреть в окно и вспомнить, что она живой человек.              «Я живой человек», — говорила себе Реджина. – «Я просто не хочу это чувствовать».              Она истязала себя работой. Назначала встречи в то время, когда нормальные люди обедают. Брала на себя вопросы, которые могла переложить на заместителей. Вчитывалась в каждую цифру бюджета, в каждую запятую в юридических документах, в каждую жалобу от избирателей, которые писали ей письма – злые, отчаянные, благодарные, глупые.              Она делала это ради одного. Ради доказательства – себе, прессе, Белому дому, этим гиенам, которые ждали, когда она споткнётся, – что она не сломалась. Что её можно ударить, можно выбить почву из-под ног, можно оставить без дома, без жены, без сна – но она всё равно встанет и пойдёт. Потому что она – губернатор Калифорнии. Потому что у неё нет права падать. Потому что если она упадёт – никто не поднимет.              Сидней пыталась её тормозить. Дважды в день заходила с предложением – отменить встречу, перенести звонок, поспать хотя бы час. Реджина отмахивалась. На третий день Сидней перестала предлагать. Только оставляла на краю стола тарелку с нарезанными фруктами и стакан свежевыжатого сока. Миллс смотрела на них. Не трогала. Фрукты коричневели, сок отстаивался, Сидней уносила, приносила новые. Уносила. Приносила.              В резиденции тем временем шёл ремонт.              Реджина распорядилась начать его на следующий же день после подписания документов о разводе. Не потому, что дом нуждался в обновлении – с этим всё было в порядке. А потому, что она не хотела оставлять ни одного намёка на Малори. Ни единого.              Комнаты, где они жили вместе, были перекрашены. Стены спальни – с нежно-кремового на холодный серо-голубой, цвет зимнего неба. Мебель – вывезена, продана, заменена на новую, чужую, не имеющую истории. Шторы, покрывала, ковры, даже лампочки в люстрах – всё было другим.              Вещи Малори, которые та не забрала, Реджина велела выкинуть. Не отдать на благотворительность, не отправить на склад, не положить в коробку с надписью «на потом». Выкинуть. В мусорные баки за гаражом. Платья, туфли, сумки, косметика, книги, фотографии в рамках, сувениры из совместных путешествий – всё полетело в помойку. Рабочие, выносившие мешки, не задавали вопросов. Им платили не за вопросы.              Брюнетка не приезжала в резиденцию три дня. Ночевала в Капитолии, в той самой тесной комнатке отдыха, где когда-то пила виски и плакала в плечо Сидней. Каждую ночь, ложась на узкую кровать, она смотрела в потолок – с трещинами, с пятном, похожим на карту неизвестной страны. Считала до ста. Засыпала. Просыпалась через два часа. И снова шла к столу.              Она не думала об Эмме. Вычеркнула её из головы. Потому что если бы позволила себе думать – сломалась бы. Не от горя. От желания бросить всё и уехать в Стоктон. Забиться в ту маленькую квартиру, где пахло ромашкой и печеньем, где Генри оставлял на диване плюшевую панду, где Эмма варила ей чай и смотрела на неё своими зелёными, чуть насмешливыми глазами.              Она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не после пресс-конференции. Не после Белого дома. Не после того, как гиены взяли след.              «Я справлюсь», – говорила она себе каждое утро, глядя в зеркало на своё бледное, осунувшееся лицо. – «Я должна справиться».              И она справлялась.        ***       Сегодня был приём в честь японской торговой делегации. Фуршет в отеле «Сакраменто Гранд» – люстры, фраки, шампанское, улыбки.              Реджина выбрала для этого вечера платье – она редко носила платья, предпочитая брючные костюмы, но сегодняшний случай требовал чего-то более официального, более женственного, более… дипломатичного. Платье было из тяжёлого шёлка цвета «мокрый асфальт» – глубокий, холодный серый с лёгким металлическим отливом. Длина – чуть ниже колена, строгий прямой крой. Рукава – три четверти, с маленькими серебряными пуговицами на манжетах, которые поблёскивали при каждом движении. Воротник-стойка, плотно облегающий шею. Никакого выреза – только гладкая, матовая ткань, которая скрывала ключицы и начиналась сразу под горлом.              Платье сидело безупречно – но это была безупречность траурная. В нём нельзя было танцевать. В нём нельзя было смеяться. В нём можно было только стоять прямо и умирать от усталости, не показывая вида.              К платью – туфли-лодочки на высоком каблуке, чёрные, матовые, с заострённым носом. На запястье – те же часы, никаких украшений. Волосы – низкий пучок, гладкий, жёсткий, залитый лаком, чтобы ни один волосок не выбился. Макияж – минимальный, почти отсутствующий: только тушь и тональный крем, чтобы скрыть синеву под глазами. Губы – бледные, без помады.              В ушах – длинные серьги-подвески с чёрным жемчугом. Единственное украшение. Единственная дань вечернему дресс-коду. Она надела их механически, даже не взглянув в зеркало. Подарок матери. Когда-то давно. В другой жизни.              Миллс продержалась три часа. Улыбалась, жала руки, говорила об инвестициях в зелёную энергетику, о новых рабочих местах, о сотрудничестве, которое продлится десятилетия. Её японский был корявым, но делегация снисходительно кивала — они ценили попытки.              Она выпила два бокала шампанского. Потом третий. Потом перешла на виски – подавали «Yamazaki», двенадцатилетний, в тонких квадратных стаканах. Она выпила один, потом второй. Потом третий. Еда стояла на столах – маленькие канапе, миниатюрные суши, тарталетки с лососем и икрой. Реджина не притронулась. Только пила.              К одиннадцатому часу она была пьяна. Сильно пьяна. Не так, чтобы падать и нести откровенную чушь – она умела держать себя в руках, спасибо годам политических приёмов и бесконечных благотворительных ужинов. Но внутри всё плыло: голова гудела, мысли путались, язык становился ватным, ноги — чужими. Мир вокруг расплывался, как акварель под дождём: лица делегатов сливались в одно, люстры множились, звуки – музыка, смех, звон бокалов – накладывались друг на друга, создавая какофонию.              Она сделала ещё один глоток виски – уже не чувствуя вкуса. Только тепло, разливающееся по пищеводу. Только тупую тяжесть в затылке. Только жжение в желудке.              «Пора завязывать», – подумала она. И тут же налила себе ещё.              Сидней подошла к ней в тот момент, когда последний представитель делегации откланялся и скрылся в лимузине. Посмотрела на бокал в руке Реджины. Посмотрела на бутылку на столе. Ничего не сказала. Только взяла ту под локоть.              – Вам пора, – сказала она. – Я вызвала машину. Поехали.              Реджина кивнула. Не стала спорить. Даже обрадовалась.              Они вышли через боковой выход – Сидней знала все обходные пути. У чёрного внедорожника Реджина споткнулась о бордюр, не рассчитав высоту каблуков. Сидней поймала её за локоть, как тогда, в коридоре.              – Спокойно, – сказала она. – Я держу.              – Я не пьяна, – ответила Реджина. Голос звучал ровно, но в нём проскальзывала какая-то детская обида, совсем не губернаторская. – Я просто устала.              – Конечно, – кивнула Сидней, и было непонятно – соглашается она или нет.              Машина тронулась. Реджина откинулась на заднем сиденье, чувствуя, как виски и шампанское вступили в финальную фазу сражения в её желудке. Побеждало шампанское – лёгкое, игристое, настырное. Или виски. Реджина не была уверена. Ей было всё равно.              Она смотрела в окно. Огни Сакраменто проплывали мимо – жёлтые, белые, красные расплывающиеся пятна. Голова кружилась. Она закрыла глаза.              – Мы в резиденцию? – спросила она.              – Да, – ответила Сидней. – Вы не ночевали дома три дня. Пора.              Та не ответила.              Резиденция встретила её запахом свежей краски и лакокрасочных материалов. В холле пахло деревом, в гостиной – штукатуркой. Везде были разбросаны чехлы на мебели, валялись свёрнутые рулоны обоев, стояли банки с кистями. Но основной шум строительства стих к ночи – рабочие разошлись до утра. Тишина стояла густая, почти ватная.              Сидней вела Реджину через дом. Они прошли холл, повернули направо, миновали лестницу, на которой когда-то Малори крушила посуду. Осколки давно убрали, ступени заменили, перила покрасили. Ничего не напоминало о той ночи. Ничего – если не считать памяти, которая сидела в голове и не желала уходить.              Они дошли до гостевой спальни на первом этаже. Сидней открыла дверь, шагнула в сторону, пропуская Реджину.              – Здесь, – сказала она. – В вашей комнате ещё не закончили. Обои клеят. Не хотела, чтобы вы дышали этой химией.              Реджина вошла.              Комната была чужой. Не её. Стены – бледно-бежевые, почти телесные. Шторы – кремовые. Кровать – широкая, с высоким изголовьем, застеленная серым покрывалом из плотной ткани. На тумбочке – бутылка минеральной воды и стакан, прикрытый салфеткой, чтобы не пылился. В углу – небольшой письменный стол с лампой под зелёным абажуром. Больше ничего. Ни картин, ни фотографий, ни цветов. Пусто. Стерильно. Безлико.              Реджина села на край кровати. Пружины скрипнули – негромко, жалобно. Она сняла туфли – сначала одну, потом вторую – и отбросила их ногой в сторону. Пальцы ног с облегчением расправились. Она пошевелила ими, чувствуя, как кровь возвращается, как покалывает в подушечках.              Сидней стояла у двери, не заходя. Ждала.              – Вам принести чаю? – спросила она. – Или, может быть, поесть?              Она покачала головой. Не глядя.              — Тогда я пойду. Завтра в восемь встреча с…              – Сидней, – перебила Реджина. Голос её был тихим, чужим, растерянным.              – Да?              Миллс молчала несколько секунд. Смотрела в пол. На свои босые ступни. На чужие тапки, стоявшие у кровати – мягкие, бордовые, из ангоры. Подарок Малори на прошлое Рождество. Она велела их выкинуть. Их не выкинули. Или выкинули, а эти – новые. Но они были такого же цвета. Такого же материала. Реджина вдруг захотелось разрыдаться – непонятно отчего. От усталости. От алкоголя. От того, что тапки были чужими.              – Я… – начала она и замолчала. Провела рукой по лицу. – Я захотела… к ней.              Сидней не переспросила к кому.              – Время уже за полночь, — сказала она осторожно. – Они спят.              Реджина подняла на неё глаза. В её взгляде не было ярости – только тоска. Такая глубокая, такая острая, что у Сидней сжалось сердце.              – Я знаю, – сказала Реджина. – Но я не могу… Я всё это время не думала о ней. Три дня. Я запретила себе думать. И вот сейчас — села на эту кровать, и меня накрыло. Как волной. С головой.              Она вскочила.              – Я еду.              – Что?              – Еду в Стоктон. Сейчас. Сидней, срочно.              Она начала шарить по кровати в поисках туфель. Нашла одну, начала надевать, чуть не упала, ухватилась за спинку кровати.              Сидней шагнула в комнату, подошла к ней, мягко, но твёрдо взяла за плечи.              – Посмотрите на меня, – сказала она. – Посмотрите.              Реджина подняла глаза. Блестящие, расширенные, лихорадочные. От неё пахло виски – терпко, сладко, настойчиво.              – Время видели? – спросила Сидней. — Половина первого. Мисс Свон и Генри уже пару часов как спят. Генри завтра в школу. Мисс Свон устала – у неё третий триместр, живот тяжёлый, она еле ходит. Вы приедете – разбудите их. И что вы им скажете? «Я соскучилась»? «Я пила виски на фуршете и захотела к вам»? Это не та причина, чтобы поднимать беременную женщину с постели.              Реджина дёрнула плечом, высвобождаясь.              – Мне плевать, – сказала она, но голос дрогнул. – Я хочу её видеть.              – Это не про вас сейчас, – сказала Сидней. – Это про неё. Ей нужен отдых. Им всем нужен отдых. А вы…              Сидней замолчала, но закончить всё равно пришлось, потому что Реджина ждала.              – А вы пьяны. Откровенно пьяны. Это нехорошо – приезжать в таком состоянии к беременной женщине. И к ребёнку.              Миллс замерла. Стояла посреди комнаты босиком, в дорогом сером платье, с чёрным жемчугом в ушах, с распустившимися волосами – шпильки повыпадали, когда она дёргалась. Волосы упали на плечи тяжёлыми, спутанными прядями, сбившимися в колтуны от лака и усталости. Жемчуг качнулся, ударившись о ключицу.              Она смотрела на Сидней. Взгляд постепенно менялся – из лихорадочного, дикого в осознающий, трезвеющий. Не от алкоголя – от слов.              – Ты права, – сказала она тихо. – Ладно. Ты права.              Она опустилась обратно на кровать. Села, сгорбилась. Схватилась руками за край матраса.              – Ладно, – повторила она. – Не еду.              Сидней стояла рядом, не уходя. Ждала, пока дыхание Реджины выровняется. Ждала, пока плечи перестанут дрожать. Ждала, пока та сама заговорит.              – Дай мне отчёт, – сказала Реджина, не поднимая головы. – За три дня. Что она делала. Где была. С кем.              Сидней не удивилась. Уже доставала планшет.              – Два дня назад – понедельник, – начала она, листая записи. – Мисс Свон была на плановом осмотре в женской консультации. Врач сказал, что всё в порядке. Вес, давление, сердцебиение плодов – всё по норме. Она провела там около двух часов.              Реджина слушала, не перебивая.              – Вчера она ходила с Генри в парк. Было солнечно, они пробыли там примерно час. Генри катался на качелях, кормил уток. Потом зашли в кафетерий рядом с парком – обедали. Мисс Свон заказала салат и чай. Генри – бургер и молочный коктейль.              – Сегодня? – спросила Реджина.              – Сегодня она никуда не выходила. Сказала агенту, что устала и хочет отдохнуть. Готовила ужин, смотрела с Генри мультфильмы. В десять легли спать.              Реджина подняла голову.              – Покажи фото.              Сидней помедлила секунду – ровно столько, чтобы брюнетка заметила. Потом протянула планшет. Реджина взяла, начала листать.              Первое: Эмма выходит из женской консультации. На ней – свободное длинное платье цвета мёда, с длинным рукавом, из мягкого трикотажа, длинная дублёнка осенняя и ботинки. Платье мешковатое, скрывает фигуру, но живот уже заметно выдаётся вперёд. Волосы собраны в низкий хвост, на лице – усталое, но спокойное выражение. В руках бумажный пакет с рецептами.              Второе: они с Генри в парке. Эмма сидит на скамейке, Генри бегает вокруг. На ней – джинсы, свободные, с эластичным поясом, и большой вязаный худи мангового цвета, который явно не её – рукава спускаются ниже запястий. Волосы распущены, ветер треплет их. Она улыбается – смотрит на Генри.              Третье: кафетерий. Эмма и Генри сидят за столиком у окна. На столе – еда. Эмма держит кружку с чаем, второй рукой гладит Генри по голове. Мальчик что-то рассказывает – видно по жестам, по открытому рту. Эмма слушает, наклонив голову.              Четвёртое: другая фотография из кафетерия. Более широкий кадр. Виден весь зал – несколько столиков, автомат с водой, стойка с десертами. У стойки стоит мужчина – высокий, светловолосый, с лёгкой небритостью, в простой белой футболке и тёмных джинсах. Он повёрнут к Эмме, что-то говорит, улыбается. Блондинка смотрит на него – вежливо, но без особого интереса. В руках у неё всё та же кружка с чаем.              Пятое: ещё один кадр, более крупный. Мужчина уже за их столиком – стоит рядом, опираясь рукой на спинку стула. В руке у него кофейная чашка. Он наклоняется к Эмме, что-то говорит. Она слушает, кивает, но не улыбается. Лицо у неё усталое, немного рассеянное – как у человека, который ждёт, когда собеседник договорит, чтобы уйти.              Реджина остановилась на этом снимке.              Пальцы её замерли на экране. Глаза сузились. В них появился огонь – не тот, который был минуту назад, пьяный и тоскливый. Другой. Холодный. Острый. Как лезвие. Она смотрела на мужчину – на его наклон, на его руку на спинке стула, на его открытую, чуть фамильярную улыбку. Смотрела на Эмму – на её усталое, вежливое лицо. И внутри неё что-то щёлкнуло. Переключилось. Сломалось.              Алкоголь ушёл мгновенно.              Не постепенно, не с каждой минутой – в секунду. Как будто кто-то выключил рубильник. Голова прояснилась, мысли встали на свои места, туман рассеялся. Только тяжесть в висках напоминала о том, что ещё десять секунд назад она была пьяна в стельку. Теперь она была трезва. Абсолютно. Холодно. Опасно трезва.              Ревность нахлынула внезапно – иррациональная, животная, неконтролируемая. Она узнала это чувство. Оно жило в ней всегда, глубоко, в самой тёмной части души. Реджина думала, что убила его. Удушила годами контроля, логики, политических расчётов. Но нет. Оно просто спало. А теперь проснулось. И требовало крови.              – Это кто? – спросила она. Голос её стал низким, ровным, в нём не осталось ни следа недавней растерянности. Только тихий, ледяной огонь.              Сидней взглянула на экран. У неё внутри всё похолодело – она знала этот тон. Она слышала его один раз. В переговорной. С Робертом Картером.              – Проверили, – ответила она. –Чист. Он работает барменом в том самом кафетерии. Зовут Дерек. Двадцать семь лет. Не судим, не замечен. Мисс Свон часто туда заходит – за чаем и завтраками для Генри. Они общаются. Но никаких… намёков. Только на уровне «как дела». Он делает ей напиток иногда.              – Почему он наклоняется к ней? – Реджина всё ещё смотрела на экран, не поднимая глаз. Пальцы сжимали планшет так, что костяшки побелели.              – На фотографии видно, что в кафетерии шумно. Возможно, он просто переспрашивает её заказ. Или…              – Или?              – Или она сама его спросила о чём-то.              Реджина не ответила. Смотрела на кадр – вглядывалась, как будто могла прожечь в нём дыру. Увеличила лицо мужчины. Его улыбку. Слишком открытую. Слишком дружелюбную. Слишком… направленную.              — Он один? — спросила она.              — Мы проверили. Один.              — А она знает, что он один?              — Неизвестно, — сказала Сидней. — Мы не спрашивали.              Реджина подняла глаза от экрана. Посмотрела на Сидней. В её взгляде было что-то, чего Сидней никогда раньше не видела — или видела, но давно, в другом человеке, в другой жизни. Ревность. Чистая, неприкрытая, не знающая стыда ревность. С ней невозможно спорить. С ней невозможно договориться. С ней можно только согласиться или уйти с дороги.              — Сидней, — сказала губернатор.              Голос её был тихим. Но в этой тишине слышалось что-то такое, от чего у Сидней мурашки побежали по спине. Она знала этот тон. Означал он только одно: возражения не принимаются.              — Завтра же я хочу, чтобы Свон и Генри переехали в особняк. Который ты подобрала.              Сидней моргнула. Взяла паузу — тактическую, привычную, но внутри у неё всё сжалось.              — Губернатор, мы обсуждали это. Мы хотели предложить постепенно. Подготовить почву. Мисс Свон не из тех, кто…              — Мне плевать, — перебила Реджина. Она встала — не шатаясь, не держась за кровать. Встала прямо, как стальной прут. Босая, в помятом платье, с распущенными волосами и чёрным жемчугом на шее — но выглядела она сейчас страшнее, чем в любой официальной обстановке. — Я не хочу слышать про «постепенно». Не хочу слышать про «подготовить почву». Завтра. Я хочу, чтобы они были там.              Сидней смотрела на неё. На её глаза — горящие, дикие, невидящие. На её руки — сжатые в кулаки. На её плечи — прямые, как струна.              — Но, губернатор…              — Я сказала — завтра, Сидней. Ты меня слышишь?              Слова падали как удары хлыста. Короткие, рубленые, безжалостные.              Сидней молчала. Смотрела на Реджину — оценивала, прикидывала, искала пути отступления. Но их не было. Не с этим взглядом. Не с этим тоном.              — Она откажется, — сказала Сидней. — Я знаю её. Она откажется. Скажет, что ей ничего не нужно. Что она справится сама. Что не хочет быть обузой. Что у неё есть своя жизнь.              Реджина сжала планшет так, что экран треснул — маленькая, тонкая трещина пошла от края до середины, разорвав лицо мужчины в белой футболке на две половины.              — Мне плевать, что она скажет, — повторила та. Голос её стал громче. В нём появился металл. — Мне плевать, как она откажется. Мне плевать, как она будет спорить. Я её на руках туда унесу, если понадобится.              Она швырнула планшет на кровать. Экран мигнул в последний раз и погас окончательно.              — Завтра утром мы едем за ней. Я и ты. Машина в восемь. Организуй перевозчиков для вещей. Пусть соберут всё аккуратно, ничего не сломают. Я хочу, чтобы они были в особняке к полудню.              Она прошлась по комнате — три шага туда, три обратно. Платье шелестело. Жемчуг позвякивал. Босые ступни бесшумно ступали по ковру, но каждый шаг отдавался в груди Сидней тяжёлым, глухим эхом.              — Особняк готов?              — Да, — ответила Сидней. Голос её был ровным, но внутри всё кипело. Она знала, что это плохая идея. Значит, так. — Ремонт закончили на прошлой неделе. Мебель завезли. На кухне есть всё необходимое. Детская комната оборудована. Охрана настроена. Он полностью готов к заселению.              — Хорошо. — Реджина остановилась у окна, выглянула в тёмный сад. За стеклом было ничего — только чернота, только отражение её собственного лица, бледного, с горящими глазами. — Никаких «но», Сидней. Никаких «а что если». Я не хочу, чтобы она оставалась в этой конуре. Я не хочу, чтобы она ходила в кафешки и разговаривалась с… — она запнулась, подбирая слово. Губы её скривились, как от кислого вкуса. — С барменами. Я не хочу, чтобы мои дети ели бургеры в забегаловках. И я не хочу, чтобы Генри спал в комнате, где окна выходят на помойку.              — Это не помойка, — тихо сказала Сидней. — Район нормальный. Там живут хорошие люди.              — Для кого нормальный? Для неё? Для меня — нет. — Реджина повернулась к ней. Лицо её было бледным, глаза горели. — Она носит моих детей. Она — часть моей семьи. Я хочу, чтобы они жили в безопасности. В тепле. В комфорте. А не в этой дыре, где каждый второй…              Она не закончила. Замолчала на полуслове. Сжала челюсть так, что желваки заходили под кожей.              Сидней молчала. Ждала.              — Ты не понимаешь, — сказала Реджина тише. — Ты не понимаешь, что я чувствую. Когда вижу… это.              Она кивнула на планшет, лежащий на кровати с разбитым экраном.              — Я не пила три дня. Я не ела три дня. Я не спала три дня. Я убивала себя работой, чтобы не думать о ней. Чтобы не сорваться. Чтобы не приехать в Стоктон и не… — она запнулась. — И не сделать то, что я хочу сделать сейчас.              Сидней смотрела на неё. Впервые за много лет она не знала, что сказать. Реджина Миллс, которая всегда была ледяной, непроницаемой, неуязвимой, стояла перед ней — босая, пьяная, ревнивая, безумная. И красивая. Страшно красивая в своей безумной, всепоглощающей ярости.              — Я хочу, чтобы она была в безопасности, — сказала Реджина. — Не только от мира. От себя. От того, что она может наделать, пока меня нет рядом. От этих… — она снова запнулась, сглотнула, как будто слово застревало в горле. — От этих мужчин, которые смотрят на неё. Которые подходят к ней. Которые улыбаются ей.              «Вот оно», — подумала Сидней. — «Вот что происходит. Она не злится на Эмму. Она боится. Боится, что её потеряет. Боится, что кто-то придёт и заберёт. Боится, что она останется одна».              — Губернатор, — сказала Сидней мягко. — Мисс Свон не смотрит на других. Это ясно по фотографиям. Она устала. Она сосредоточена на Генри. На своей беременности. Она ждёт…              — Я знаю, — перебила та. — Я знаю. Но я не могу… Я не могу смотреть на это и оставаться спокойной.              Она отошла от окна. Подошла к кровати. Села. Взяла в руки треснувший планшет, посмотрела на погасший экран. Потом отложила его в сторону.              — Завтра, — сказала она. — Мы едем в Стоктон. Ты поняла?              — Поняла, — ответила Сидней. — В восемь утра. Я всё организую.              — И ещё, — Реджина подняла на неё глаза. В них всё ещё горел огонь, но уже не такой дикий. Прирученный. Взятый под контроль. — Этот мужчина. Дерек. Проверьте его ещё раз. Глубже. Я хочу знать, есть ли у него долги. Был ли он когда-нибудь замечен в домогательствах. Есть ли у него девушка. Чем он болел. Что он читает. Что смотрит. Кто его родители. Я хочу знать всё.              Сидней кивнула.              — Будет сделано.              Реджина опустилась на подушку. Платье смялось, жемчуг больно впился в шею. Она сняла серьги — одну, другую. Положила на тумбочку. Чёрные капли тускло блеснули в свете ночника.              — Ступай, — сказала она. — Я хочу побыть одна.              Сидней вышла. Не попрощалась — не было нужды. Дверь закрылась за ней бесшумно.              Реджина осталась одна в чужой спальне, в чужой постели, в платье, которое стоило как месячная зарплата учителя, с чёрным жемчугом на шее и распущенными волосами. Она лежала на спине и смотрела в потолок.              В голове крутилась одна и та же картинка. Мужчина в белой футболке. Его улыбка. Его наклон к Эмме. Его рука на спинке стула — слишком близко. Слишком фамильярно.              «Она не заинтересована», — сказала себе Реджина. — «Она просто пьёт чай. Она просто слушает. Она устала. Ей нужен отдых. Ей нужна помощь».              Но внутри всё клокотало. Ревность — глупая, иррациональная, недостойная — пульсировала где-то под рёбрами, как живая. Она хотела вырваться наружу. Хотела закричать. Хотела позвонить Эмме прямо сейчас, среди ночи, и спросить — кто этот Дерек. Сколько раз он наклонялся к ней. Что она чувствовала, когда он улыбался.              Она не сделала этого. Взяла телефон. Посмотрела на экран. Написала сообщение. Стереть. Ещё одно. Стереть. Ещё.              Реджина отложила телефон. Закрыла глаза.              «Завтра, — сказала она себе. — Завтра я всё исправлю. Завтра она будет там, где должна быть. Рядом со мной».              Она не знала, почему вдруг, после трёх дней молчания, ей так отчаянно захотелось её увидеть. Почему эта фотография — простой разговор в кафетерии — выбила почву из-под ног. Почему ревность нахлынула так внезапно и так сильно.              Она не умела ревновать. Она никогда не ревновала. Это чувство было чужим, неуместным, почти постыдным. Но оно было. И оно требовало действий.              «Завтра».              Она провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок. Не снится ничего, когда выжат досуха. Только темнота. Только тишина.              И где-то на задворках сознания — три маленьких сердца, бьющихся в унисон. И женщина, которая их носит. И мальчик с жёлтым капюшоном. И мужчина в белой футболке, который наклоняется слишком близко.              «Завтра».