Цена сделки

      

Глава 19. Яма

      Калифорния       Реджина проснулась от собственного дыхания – слишком громкого и тяжёлого.              Свет из щели между шторами резанул по глазам, и голова отозвалась тупой, пульсирующей болью. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Во рту было сухо, язык прилип к нёбу. Вчерашний виски напоминал о себе с жестокостью, которой она заслужила.              На тумбочке стоял стакан воды и коробочка с таблетками. Миллс приподнялась на локте, дожидаясь, пока комната перестанет вращаться. Вытряхнула две капсулы, бросила в рот, запила. Вода обожгла горло холодом.              Она встала. Пол был холодным, но женщина не стала искать тапки. Пошла в ванную, держась за стены. Включила воду. Не дожидаясь, пока нагреется, встала под душ. Холодные струи ударили по плечам, по груди, по лицу. Она прижалась лбом к кафельной плитке и стояла так, пока вода не стала горячей. Потом стояла пока пар не затянул зеркало.              Выключила воду, вытерлась. Нашла пижаму – синюю, в полоску, старую, мягкую от множества стирок. Хлопок приятно касался разгорячённой кожи. Штанины длинноваты – пришлось закатать. Рукава – подогнуть на локте. Выйдя из ванной, села на кровать, взяла телефон. Написала повару: «Завтрак в комнату. Чай, панкейки, яйца омлетом, фрукты».              Потом нажала контакт Сидней: «Машину подготовить». Та не переспросила куда. Ответила через минуту: «Будет готово».              Завтрак принесли через пятнадцать минут. Реджина забралась в кровать с ногами, подтянула колени к подбородку. Чай был горячим, крепким, горьковатым – она любила такой. Сделала глоток, поставила чашку.              Телевизор работал на минимальной громкости – она включила его, чтобы не сидеть в абсолютной тишине. На экране CNN ведущий в тёмно-синем костюме сообщал новости. «...Сенат не смог принять законопроект о временном финансировании правительства. Если до полуночи пятницы не будет найдено компромиссное решение, федеральные службы начнут приостановку работы уже в понедельник. Белый дом заявил, что президент намерен использовать любые доступные инструменты, чтобы избежать шатдауна...»              Брюнетка слушала вполуха. На смену политическим дебатам пришёл репортаж из Техаса – ураган «Маргарет» обрушился на побережье, тысячи людей эвакуированы, власти объявили чрезвычайное положение.              «...это третий ураган за сезон, который достигает четвёртой категории. Метеорологи предупреждают, что изменение климата увеличивает интенсивность таких явлений...»              Губернатор переключила канал. На другом – дебаты о налогах, эксперты спорили о повышении ставок для корпораций. Переключила снова. Репортаж о лесных пожарах в Орегоне – дым накрыл несколько городов, люди в масках, небо оранжевое. Всё это было важно. Всё это требовало её внимания. Но она смотрела на экран и не видела.              Ручка на тумбочке лежала – чёрная, с золотым колпачком. Реджина взяла её, покрутила в пальцах. Вчера она подписывала документы этой ручкой – счета, распоряжения, письма. Делала вид, что всё нормально. Что голова не раскалывается. Что она не думает о нём.              Она положила ручку.              В новостях снова сменилась картинка. Пресс-секретарь Белого дома отвечала на вопросы журналистов. «Администрация продолжает работу над законопроектом о климатических инвестициях», – говорила она. «Президент уверен, что двухпартийный консенсус возможен».              Реджина выключила звук. Взяла круассан, откусила. Пожевала. Проглотила. Вкуса не почувствовала.              Съела омлет – машинально, не чувствуя вкуса. Выпила чай. Поставила чашку на поднос. Отодвинула на край кровати.              В голове вертелась одна мысль. Не о шатдауне. Не об урагане. Не о лесных пожарах. О Стоктоне. О квартире, где живёт Эмма. О Генри, который спит в комнате с окнами на помойку. О мужчине в белой футболке, который слишком близко наклонялся к ней в кафе.              Миллс сжала челюсть.              Она встала. Стянула пижаму. Открыла шкаф. Тёмно-синие джинсы – потёртые, с выцветшими коленями. Надела. Чёрный свитер с высоким воротом – мешковатый, мягкий, из тонкой шерсти. Натянула через голову. Свитер скрывал фигуру, делал её бесформенной. Поверх – куртка, чёрная, без логотипов, с глубоким капюшоном.              Она накинула капюшон и посмотрела в зеркало. Волосы распустила, чтобы падали на лицо. Синяки под глазами скрылись в тени капюшона. Она не узнала себя.              Кроссовки – старые, стоптанные, в которых она когда-то бегала по утрам. Шнурки завязала туго. Никаких украшений. Никаких часов. Только телефон в кармане.              Она спустилась в холл через полчаса после того, как проснулась. Сидней уже ждала внизу – в салатовом костюме, с планшетом. Увидев Реджину, помощница на секунду замерла.              – Машина у входа, – сказала Сидней.              – Идём, – ответила Реджина.                     Они вышли. Холодный воздух ударил в лицо. Женщина натянула капюшон глубже, сунула руки в карманы куртки. Села на заднее сиденье чёрного внедорожника. Сидней устроилась рядом.              – В Стоктон, – сказала губернатор водителю.              Машина тронулась. Реджина откинулась на спинку, закрыла глаза. Голова всё ещё болела. Но это было неважно.              ***       Первый удар будильника Эмма почти не услышала – он ворвался в сон как далёкий, не имеющий к ней отношения звук. Второй – заставил поморщиться. Третий – открыть глаза.              Потолок был серым. От раннего утра, от полумрака, который ещё не решился уступить место свету. Шторы она вчера задёрнула неплотно, и сквозь щель пробивалась бледная, молочная полоска – октябрьский Стоктон встречал её без восторга.              Эмма потянулась – и замерла.              Поясница отозвалась глухой, тянущей болью. Вязкая, ноющая, как зубная боль только в пояснице. Триместр давал о себе знать каждое утро, но сегодня особенно. Малыши давили на позвоночник с упорством маленьких, но очень настойчивых квартирантов.              «Пузожители», – подумала Эмма сонно, и уголок её губ дёрнулся в улыбке.              Она попыталась перевернуться на бок – привычный манёвр, который теперь занимал минуту вместо пяти секунд. Сначала подтянуть колени, потом опереться на локоть, потом – затаить дыхание, потому что где-то внутри что-то смещалось, давило на мочевой пузырь и напоминало, что она не одна в этом теле.              Перевернуться не получилось.              Живот, большой, тугой, натянутый, упёрся в матрас раньше, чем плечо коснулось подушки. Эмма замерла, оценивая диспозицию. Спала она на спине – врачи не рекомендовали, но к трём часам ночи ей было плевать на рекомендации, она просто вырубалась. Теперь расплачивалась.              – Ладно, – прошептала она в подушку. Голос был хриплым, сонным, чужим. – Ладно. Вставай, Свон. Нефиг раскисать.              Она села рывком, который заставил её охнуть. Сердце на секунду сбилось с ритма, в глазах потемнело, а потом – отпустило. Кровь отхлынула от головы, и мир снова стал цветным. Эмма посидела с минуту, опустив ноги на пол, глядя в одну точку – на свои ступни. Они распухли. Не сильно, но заметно: щиколотки почти исчезли, пальцы казались сосисками.              – Прекрасно, – сказала она вслух. – Просто прекрасно.              Взгляд скользнул к телефону на тумбочке. Экран горел – 6:47. Будильник она поставила на 6:45, но продрыхла ещё две минуты, потому что последние две недели спала как убитая. Организм брал своё.              «Тройня», – подумала Эмма, кладя ладонь на живот. Кожа под пальцами была горячей, натянутой до блеска. Кто-то изнутри толкнулся – коротко, резко, словно говорил: «Эй, мы тут. Мы с утра пораньше. Мы не спим».              – Я знаю, – ответила Свон, поглаживая круглый бок. – Знаю, слышу.              Генри она разбудила в 6:55. Вошла в его комнату, присела на край кровати (осторожно, живот вперёд, чтобы не задеть спящего мальчика), и провела рукой по его тёмным, спутанным после сна волосам.              – Генри, вставай.              Мальчик заворочался, засопел, уткнулся носом в подушку.              – Пять минут.              – Нет. Школа. Душ.              – Ненавижу школу.              – Я тоже её ненавидела, – сказала Эмма, подавляя улыбку. – Но ходить заставляли. И тебя заставлю. Давай, подъём.              Она легонько потрясла его за плечо. Генри вздохнул – тяжело, трагично, как человек, которого приговорили к каторге – и сел. Волосы торчали во все стороны, глаза слипались, лицо было сонным и беззащитным. Эмме захотелось обнять его и никуда не отпускать.              – Душ, – повторила она. – Зубы. Потом завтрак.              – Что на завтрак? – спросил Генри, уже потирая глаза.              – А что ты хочешь?              Мальчик задумался. Блондинка терпеливо ждала.              – Горячие бутерброды, – сказал Генри наконец.              – С сыром?              – С сыром и ветчиной.              – И помидорами?              – Фу, нет.              – Хорошо. Без томатов. Бегом в душ, пока я не передумала и не заставила есть овсянку.              Генри скривился, как от зубной боли, но с кровати слез. Эмма смотрела, как он шлёпает босыми ногами в ванную, и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Господи, какой же он ещё маленький. Какой родной. Какой её.              Она вернулась на кухню. Достала хлеб, сыр, ветчину. Ветчина была дешёвой но Генри не жаловался. Он вообще не жаловался в последнее время. Слишком много видел, слишком много понял, слишком рано вырос. Эмма думала об этом, когда резала хлеб неровными, толстыми ломтями – она никогда не умела резать ровно, даже до беременности, а теперь с этим животом и руками, которые иногда немели от отёков, получалось и вовсе криво.              – Мам, – раздалось из коридора.              – Да?              – А чем вечером займёмся?              Эмма обернулась. Генри стоял на пороге кухни – чистый, пахнущий клубникой, в школьной форме, которую он ненавидел, но надевал без споров. Галстук был завязан криво, как всегда. Свон собралась было поправить, но мальчик увернулся.              – Я сам.              – Ты сам, – кивнула она, пряча улыбку. – После школы – домой. Я сделаю домашку с тобой, потом поужинаем, потом можем посмотреть что-нибудь. Твой выбор.              – «Звёздные войны»? – глаза Генри загорелись.              – Опять? Мы их смотрели в прошлую пятницу.              – И что? Они классные.              – Ладно, – сдалась та. – «Звёздные войны». Но сначала – домашнее задание.              Эмма включила газ, поставила сковороду. Масло зашипело, запахло жареным. Живот отозвался голодным урчанием – пузожители требовали свою долю.              – Бутерброды будут через пять минут. Ты пока рюкзак собери.              – Собрал.              – Проверь, чтобы учебники все были.              – Ма-ам...              – Генри.              Мальчик закатил глаза – с такой экспрессией, что Эмма чуть не рассмеялась вслух.              Горячие бутерброды получились – ну, как получились. Хлеб подгорел чуть с одного края, сыр вытек на сковороду, ветчина скрутилась в трубочки. Но Генри съел всё, даже не поморщившись. Сидел за маленьким кухонным столом, болтал ногами, макал бутерброд в кетчуп – хотя Эмма сто раз говорила, что с ветчиной кетчуп не сочетается – и рассказывал про вчерашнюю контрольную по математике.              – Я решил всё, кроме последней задачи, – говорил он с полным ртом.              – Жуй сначала, потом говори.              – Я решил всё, кроме последней задачи, – повторил он, прожевав с демонстративной тщательностью. – Там было про поезда. Один поезд едет из пункта А в пункт Б, другой из Б в А. Я запутался.              – Они встретятся, – сказала Эмма, садясь напротив. Стул скрипнул под её весом – не слабо, но выдержал. – Поезда всегда встречаются.              – Даже если скорость разная?              – Даже если скорость разная. Просто один проедет больше, другой меньше. Но они встретятся.              – Откуда ты знаешь?              – Я старая, – вздохнула Эмма. – Я всё знаю.              Генри засмеялся звонко.              Телефон на столе завибрировал.              Блондинка глянула на экран. Сообщение от агента, который всегда был рядом, но никогда не мешал. Короткое, сухое: «Машина у подъезда. Жду.».              – Агент внизу, – сказала Эмма, поднимаясь. – Давай, Генри, доедай и беги.              – Я доел.                     – Зубы почистил?              – Ага.              – Покажи.              Генри послушно открыл рот. Эмма заглянула – зубы были чистыми, язык розовым, никаких улик.              – Ладно, иди. Я позвоню, когда освобожусь.              – Позвони обязательно, – сказал Генри, надевая рюкзак. Он уже стоял в прихожей, уже натягивал кроссовки, уже был одной ногой в школьном мире. – Не забудь.              – Не забуду.              – И скажи агенту, чтобы музыку не включал громко. Он любит рэп, а он ужасный.              – Скажу.              Генри открыл дверь, обернулся на секунду. Посмотрел на неё – снизу вверх, серьёзно, как взрослый.              – Ты как, мам? – спросил он. – Не болит ничего?              Свон замерла. Сердце сжалось – так сильно, что на секунду стало трудно дышать.              – Всё хорошо, – сказала она, улыбнувшись. – Беги.              Дверь закрылась. Шаги в подъезде стихли.              Эмма осталась одна. Она выдохнула – долго, протяжно, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Опёрлась руками о столешницу, чувствуя, как ноет поясница. Стоять было легче, чем сидеть, но тоже – не подарок.              – Ладно, – сказала она себе. – Пора.              Девушка прошла на кухню, открыла навесной шкафчик. Аптечка была в беспорядке – баночки, блистеры, коробочки валялись как попало. Эмма выудила утреннюю порцию: железо (дважды в день, потому что анемия), фолиевую кислоту, витамин D, кальций (таблетки были огромными, похожими на лошадиные, и она каждый раз давилась), и какой-то странный БАД, который прописал врач «для лучшего усвоения магния».              Она высыпала всё в ладонь, запила водой из-под крана. Таблетки были горькими, и она поморщилась.              – Прелестно, – сказала она пустой кухне.              Потом включила плейлист. Музыка полилась из динамика – что-то лёгкое, инди-поп, с гитарой и приятным женским вокалом. Эмма сделала звук погромче. Соседи не жаловались – или жаловались, но она делала вид, что не слышит.              В ванной было тесно. Эмма с этим животом теперь помещалась не везде. Приходилось маневрировать боком, входить в душевую кабину осторожно, как сапёр на минном поле.              Она разделась перед зеркалом и замерла. Женщина в отражении была ей знакома – и одновременно чужая. Светлые волосы, мокрые после сна, собраны в высокий пучок на макушке – не потому что красиво, а потому что так не лезут в лицо. Грудь – большая, тяжёлая, с тёмными, увеличившимися сосками. Живот – круглый, тугой, натянутый до блеска, с тёмной полосой от пупка вниз, которую врачи называли «линия альба», а Свон – «дорогой, по которой они лезут наружу». Кожа на боках была испещрена растяжками – розовыми, свежими, которые появлялись каждую неделю, несмотря на все кремы и масла.              «Я похожа на воздушный шар», – подумала Эмма. – «На очень усталый воздушный шар».              Она включила воду. Пока она шла до нужной температуры, села на край стула – ноги гудели, пальцы распухли.              – Вы счастливы? – спросила она у живота. – Довольны? Устроили мне ад?              Внутри кто-то толкнулся – в ответ, с вызовом.              – Я так и знала.              Душ был блаженством. Горячая вода – нет, тёплая, врачи запретили горячую – стекала по плечам, по спине, по животу. Эмма стояла, прикрыв глаза, чувствуя, как напряжение уходит из мышц. Поясница всё равно ныла, но уже не так отчаянно. Плечи расслабились. Голова перестала гудеть. Мылась осторожно – методично, как учила акушерка на курсах. Сначала гель для душа на мочалку, потом – круговыми движениями по животу, снизу вверх, чтобы не навредить. Кожа была чувствительной, почти болезненной, но мочалка была мягкой, и Эмма привыкла.              Подпевала – тихо, себе под нос.              После душа электрическая щётка зажужжала, и Свон механически провела по верхнему ряду, потом по нижнему. Мятная паста обжигала дёсны – они кровоточили с начала второго триместра, и стоматолог сказал, что это нормально. «Гормоны», – сказал он. – «Ничего не поделаешь». Эмма ненавидела слово «нормально» в контексте беременности. Кровоточащие дёсны – нормально. Отёки – нормально. Тянущая боль в пояснице – нормально. Всё было нормально.              Она сплюнула пасту, прополоскала рот.              Потом настала очередь маленького бьюти-ритуала.              Эмма не была из тех женщин, которые красятся каждый день. До беременности она вообще ограничивалась тушью и бальзамом для губ. Но когда лицо начало отекать по утрам, а кожа стала сухой и шелушащейся, она ввела правило: раз в день – маска. Хотя бы тканевая. Хотя бы на десять минут.              Она достала из шкафчика упаковку – «увлажнение и свечение», обещали корейские буквы на этикетке. Распечатала. Маска была холодной, скользкой, пропитанной чем-то липким и сладко пахнущим. Эмма пристроила её на лицо, пригладила края, чтобы прилегала плотнее.              В зеркале отражалась женщина с белым, безликим лицом – только глаза, только ноздри, только контур губ, которые шевелились, когда Эмма пробовала говорить.              «Привидение», – подумала она. – «Беременное привидение».               Выйдя из ванной, закутанная в махровый, блондинка принялась сушить волосы.. На кухне снова заурчал живот – уже настойчивее, требовательнее. Пузожители не хотели ждать.              – Сейчас, сейчас, – пробормотала Эмма, открывая холодильник.              Ей постоянно хотелось фруктов. Не сладостей, не солёного – как многие беременные, а именно фруктов. Кислых, сочных, ярких. Врач сказал – можно, витамины, клетчатка, хорошо для развития плодов. Свон сказала – дайте мне всё, что есть.              Она достала миску – белую, керамическую, купленную на распродаже за два доллара – и начала нарезать. Клубника: пополам, хвостики в мусорку. Черника: горсть, прямо так, не резать. Киви: очистить от кожуры, на дольки, но аккуратно, потому что руки дрожат. Манго: спелое, жёлтое, скользкое, нарезать кубиками, почти пластами, потому что ровно не получается.              Миска наполнилась. Красное, синее, зелёное, жёлтое – как радуга, только съедобная. Эмма смотрела на неё и чувствовала странное, почти детское удовлетворение. Красиво. Вкусно. Её.              Она села за стол и начала есть. Металлическая ложка звенела о керамику. Клубника была сладкой, почти приторной, черника – терпкой, киви – кислой, манго – маслянистой и нежной. Вкусы смешивались, и Эмма закрыла глаза от удовольствия.              – Вы довольны? – спросила она у живота.              Внутри зашевелились – три, сразу, как будто аплодировали.              – Вот и хорошо. Тётя Эмма старается.              Она съела всё до последней ягоды. Облизнула ложку. Подумала – хочу ещё. Встала, чтобы нарезать добавку, но живот сказал: «нет, стоп, мы сыты, иди лежать».              – Диктаторы, – сказала Эмма, убирая миску в раковину. И включая чайник снова.              Перемещение в спальню заняло минуту – не потому что квартира большая, а потому что Эмма шла медленно, держась за стены. Ноги гудели, спина ныла, голова чуть кружилась – то ли от фруктов, то ли от усталости.              Она рухнула на кровать – осторожно, на бок, подкладывая подушку под живот. Замерла. Прислушалась к себе.              Пузожители молчали. Отдыхали. Тоже устали.              Свон потянулась за телефоном. Пока вода грелась, она листала ленту – ничего важного. Кто-то жаловался на работу, кто-то хвастался отпуском, кто-то выкладывал фото кота. Мир жил своей жизнью, и у Эммы не было сил в эту жизнь влезать.              Чайник щёлкнул. Вернулась обратно и заварила ромашку.              На обратном пути к кровати она заметила комикс на тумбочке – «Avengers», потрёпанный, с загнутыми углами. Генри оставил. Эмма взяла его, забралась в кровать, устроилась поудобнее: подушка под спину, подушка под живот, подушка между колен – целая архитектура из поролона и синтепона.              Чай парил в кружке. Комикс был открыт на середине – Тони Старк что-то доказывал Капитану Америка, а Чёрная Вдова закатывала глаза на заднем плане. Эмма сделала глоток, поморщилась – горячо, – и начала читать.              Десять минут тишины. Только шелест страниц и тиканье часов на стене.              Далее пришлось вставать. Она остановилась перед большим зеркалом, которое Генри притащил из комиссионки и которое Эмма хотела выбросить три раза, но так и не выбросила.              Накинула хоккейную майку. Старую, потрёпанную, с надписью «ARI» и полосками красного, белого и синего. На ногах – коричневые носки, шерстяные, с вытертыми пятками.              Она подошла к зеркалу, встала в позу: одна нога согнута, рука на бедре, вторая рука – с телефоном. Улыбнулась. Не широко, не голливудски – просто уголками губ, чуть насмешливо, чуть устало. Коснулась экрана – щёлк.              – Неплохо, Свон, – сказала она себе. – Неплохо.              Живот был огромным. Это невозможно было скрыть, невозможно было не заметить. Майка натянулась, обрисовывая каждый сантиметр. Эмма провела ладонью по круглому боку, чувствуя, как под кожей кто-то двигается – медленно, лениво, как будто потягивается.              – Вы там как? – прошептала она. – Не тесно?              В ответ – удар. Лёгкий, но уверенный.              – Поняла. Тесно. Потерпите. Осталось немного.              Фотография получилась – на удивление. Свет падал из окна мягко, делая кожу золотистой.              Она отложила телефон. И вдруг озарение. Совсем забыла, что надо заехать в банк. Память подводила.              Вновь открыла шкаф и уставилась на вешалки. Джинсы? Нет, она уже два месяца не влезала ни в одни джинсы. Леггинсы? Да, только чёрные, потому что они визуально худеют, а Эмма нуждалась в любом визуальном худейшем, какой только возможен. Свитер? Какой-нибудь свободный, чтобы не подчёркивать живот – хотя его уже невозможно было не подчеркнуть.              Она выбрала чёрные леггинсы на эластичном поясе, большой серый свитер с высоким горлом и длинный золотой кардиган – тёплый, вязаный, до колен. Обувь – ботинки. На три размера больше обычного, потому что ноги опухли так, что влезали только они.              Одеваться с таким животом было искусством.              Сначала – леггинсы. Их надо было натягивать сидя, потому что стоя – неудобно. Потом – свитер. Он надевался через голову, и каждый раз Эмма боялась, что застрянет и задохнётся. Рукава – длинные, пришлось закатывать. Потом – кардиган.              Она стояла перед зеркалом в полный рост и оценивала результат. «Ты похожа на пингвина», – сказала она себе. – «На очень усталого пингвина».              Она уже искала вторую связку ключей, когда в дверь позвонили.              Звонок был громким, резким, незнакомым. Эмма замерла. Никто не приходил к ней без предупреждения. Никто, кроме...              Она посмотрела на телефон – никаких сообщений от агента, никаких звонков от Генри.              Звонок повторился. Настойчивее.              Эмма встала – медленно, опираясь на стену – и пошла к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, кто это может быть. Или думала, что знала.              Она посмотрела в глазок.              За дверью стояла Сидней с непроницаемым лицом.              А за её спиной – Реджина Миллс.              Она открыла дверь.              Реджина стояла на пороге. Свон видела её в не лучших состояниях, но сейчас было ещё хуже.              – Мы приехали за тобой, – сказала Реджина. – За вами. Поговорим внутри?              Эмма отступила на шаг. Потом на другой. Пропуская их внутрь.              Сердце колотилось где-то в горле.              ***              – Это… – Эмма перевела взгляд с Реджины на Сидней, потом обратно. Голос звучал хрипло, с ноткой того самого недоверия, которое вот-вот перерастёт в истерический смех. – Это розыгрыш? Вы решили устроить скрытую камеру? Где камера?              Сидней открыла рот, чтобы ответить, но губернатор шагнула вперёд – не спросив разрешения. Перешагнула порог, оказалась в крошечной кухни.              – Реджина, – Эмма попятилась. Спина упёрлась в стену, и она охнула скорее от неожиданности, чем от боли. – Ты что творишь? Ты не можешь просто так…              – Могу, – сказала та. Голос её был ровным, но под этой ровностью чувствовалось что-то опасное. Как будто она сдерживалась. Пока сдерживалась.              Сидней зашла следом, закрыла за собой дверь. Встала у стены, сложила руки на груди – наблюдатель. Свидетель. Готовая вмешаться, если понадобится.              – Ты с ума сошла, – сказала Свон. И рассмеялась. Коротко, нервно, с надрывом.              – Я приехала забрать тебя, – сказала Реджина.              Эмма замерла. Смех застрял в горле.              – Что?              – Ты слышала.              – Я… – Эмма покачала головой. Живот качнулся вместе с ней, и внутри кто-то недовольно пихнулся. – Я не понимаю. Ты меня забрать? Куда? Зачем? Миллс, что происходит?              Та не ответила. Вместо этого она сделала шаг в сторону – и начала осматривать квартиру. Не так, как смотрят гости. Не так, как смотрят друзья. Она осматривала её как следователь: прищурившись, поджав губы, замечая каждую деталь. Треснувшую чашку на подоконнике. Отклеившиеся обои в углу. Рисунки Генри на холодильнике. Потрепанный диван. Маленький телевизор на тумбочке.              – Сидней, – сказала брюнетка, не оборачиваясь. – Где чемоданы?              Сидней вздохнула.              – Не знаю, – ответила она. – Но могу поискать.              – Поищи.              – Вы ничего не будете искать! – Эмма шагнула вперёд, загораживая проход. Живот выпирал так, что она не могла встать прямо, но она попыталась – выпятила подбородок, расправила плечи. – Реджина, прекрати. Ты не у себя на работе. Ты не имеешь права…              – Я имею право заботиться о своих детях, – перебила та. Голос её стал жёстче.              – О своих… – Эмма сглотнула. В груди закипало. – Они ещё не родились.              – Это не имеет значения.              – Ты не можешь просто так ворваться…              – Я вошла. Ты открыла дверь.              – Потому что я думала, это агент! Или курьер! Но увидела вас. А не…              – А не кто? – Брюнетка шагнула к ней. Близко. Эмма почувствовала запах её духов – горький, древесный. – А не та, кто хочет, чтобы вы жили в нормальных условиях?              Блондинка смотрела на неё и не узнавала. Эта женщина – с этими глазами, в которых горело что-то дикое, неконтролируемое, – была не той Реджиной, которую она знала.                     Эта Реджина была одержима.              – Оставь мои вещи в покое, – сказала Эмма, стараясь говорить спокойно. – Пожалуйста. Уходи. Мы поговорим позже, когда ты…              Брюнетка уже не слушала. Она развернулась и пошла в коридор, открывая двери, заглядывая в ванную, на кухню. Искала.              – Реджина! – крикнула Свон, двигаясь за ней. С этим животом быстро не получалось – она ковыляла, держась за стены. – Ты не можешь просто ходить по моей квартире!              – Могу, – бросила Реджина, не оборачиваясь.              Она открыла дверь в спальню. Вошла.              Эмма замерла на пороге, наблюдая, как та осматривает её комнату, где она спала каждую ночь. Где читала комиксы. Где плакала в подушку, когда казалось, что никто не видит.              Миллс подошла к шкафу – старому, с ободранной дверцей. Дёрнула ручку. Дверца не поддалась.              – Сидней, – позвала она.              – Не надо, – сказала Эмма, входя в комнату. – Что тебе нужно?              – Чемодан.              – У меня нет чемодана.              – Тогда сумка. Рюкзак. Мешок. Что угодно.              – Зачем?              Губернатор обернулась. В глазах её было что-то, чего Эмма раньше не видела. Эмоция, которая поднимает людей на горы и заставляет их идти по горячим углям.              – Ты переезжаешь, – сказала Реджина.              Свон открыла рот. Закрыла.              – Прости?              – Ты переезжаешь. Сегодня. Сейчас.              – Миллс, ты слушаешь себя? – Эмма снова рассмеялась – громче, отчаяннее. – Я живу здесь. Это мой дом. Ты не можешь просто взять и…              – Могу. – Миллс дёрнула шкаф – сильнее. Дверца поддалась, но слетела с петель и с грохотом упала на пол. Блондинка вздрогнула. Внутри кто-то испуганно толкнулся.              – Прекрати!              – Нет. – Реджина запустила руку в шкаф и начала вываливать вещи на пол. Свитера, футболки, джинсы – всё летело в одну кучу. Она действовала быстро, не глядя. Ей было всё равно. – Я смотрела на эту квартиру три минуты, и у меня глаза вытекают. Ты живёшь в конуре. Генри спит в комнате без нормального окна. У тебя на кухне не закрывается ящик. В ванной течёт кран. На лестнице воняет.              – Откуда ты…              – Агенты докладывают, – бросила та, вываливая на пол стопку постельного белья. – Я знаю про каждый сантиметр этой квартиры.              Эмма стояла, прижав руку к животу, и чувствовала, как дрожат колени. Не от страха. От злости. От унижения.              – Мои дети, – сказала Реджина, выпрямляясь и оборачиваясь к ней, – не будут жить в этой дыре.              – В бомжатнике, хочешь сказать? – голос дрогнул.              – Я не говорила…              – Ты подумала. У тебя на лице всё написано.              – Эмма, – вмешалась Сидней, которая стояла в дверях. – Губернатор хочет как лучше. Она переживает. Она…              – Заткнись, Сидней, – сказала она, не глядя на неё. – Ты не лучше. Ты её привезла. Ты знала.              Помощница замолчала.              – Генри не может здесь жить, – сказала Реджина. Голос её стал громче. – Он заслуживает нормальную комнату. Нормальную школу. Нормальную жизнь. А не это.              – Что «это»? – Эмма шагнула вперёд. Живот почти касался Реджины.              – Это – твоя жизнь. Ты здесь несчастна.              – Не лги мне!              – Ты… – голос сорвался. – Ты больна. Ты серьёзно больна.              – Я забочусь о своих детях. – В голосе Реджины зазвучала сталь. – Я не позволю им расти в таком месте. Я не позволю им дышать этим воздухом. Я не позволю…              – Чем дышать? Воздухом Стоктона? А чем дышат твои избиратели в Лос-Анджелесе?              –Не сравнивай. Это другое.              – Ничего не другое!              Их голоса переплетались, повышались, сталкивались в воздухе. Сидней стояла у стены и молилась, чтобы никто из соседей не вызвал полицию.              – Дело не в квартире, – сказала брюнетка, и её тон вдруг изменился. Стал тише, но не спокойнее. Опаснее. – Дело не в том, где ты живёшь.              – А в чём тогда? – Эмма упёрла руки в бока.              – В том, что ты делаешь, когда я не рядом.              Свон замерла.              – Что я делаю?              –Ты ходишь в кафе,– сказала Миллс. Глаза её сузились. Голос стал шипящим. – Ты пьёшь чай. Ты разговариваешь с мужчинами.              Эмма моргнула.              – Что?              – С мужчинами, Эмма. С барменом из того кафетерия. С Дереком.              Блондинка открыла рот. Закрыла. Её лицо вытянулось – сначала от удивления, потом от непонимания, потом от осознания. Реджина ревнует. Губернатор Калифорнии ревнует к бармену.              – Ты… – Девушка рассмеялась. Громко, истерично. – Ты ревнуешь? Джина, ты ревнуешь к парню, который наливает мне чай?              – Он наклоняется к тебе, – сказала Реджина. Голос её дрожал. – Он улыбается тебе. Он…              – Он работает в кафе! Он наклоняется ко всем! Потому что там шумно! Это его работа! Что с тобой?              – Не надо меня убеждать, что ничего не происходит. Я видела фотографии. Я видела, как он смотрит. Я имею право знать, что происходит вокруг моих детей.              – Вокруг них? Они у меня в животе, Реджина! Они ещё не родились! Они не видят этого бармена!              – Но ты его видишь, – сказала Миллс, и в её голосе появилась обида. Чистая, детская, иррациональная обида. – Ты разговариваешь с ним. Ты улыбаешься ему.              – Я вежливая, Миллс! Это называется быть вежливой!              – Не надо врать.              – Я не вру!              – Ты врёшь! – закричала та. – Ты делаешь вид, что у тебя всё нормально! Это не так! И ты делаешь вид, что мужики в этом кафе – просто случайные люди! Но я вижу, как ты смотришь на них!              – Я никак на них не смотрю!              – А я видела фото!              – Ты видела то, что хотела увидеть! – Эмма уже не сдерживалась. Голос её сорвался на крик. – Ты ищешь проблемы там, где их нет! Ты хочешь, чтобы я была виновата!              – Чтобы ты наконец перестала себя вести как…              Брюнетка запнулась. Свон замерла. В комнате повисла тишина – тяжёлая, опасная.              – Как кто? – спросила Эмма тихо. – Договаривай.              Миллс сжала губы. Глаза её горели – и в них было что-то безумное.              – Как шлюха, – сказала Реджина. Тихо. Отчётливо.              Слово повисло в воздухе.              Сидней вздохнула – коротко, испуганно. Сделала шаг вперёд, но остановилась.              Свон смотрела на брюнтку. Смотрела и не верила. Это слово – мерзкое, грязное – прозвучало из уст женщины, которой она доверяла.              Внутри что-то щёлкнуло. Сломалось. Рука взметнулась сама. Ладонь встретилась с щекой.              Звук пощёчины был резким, мокрым, неестественно громким. Голова Реджины дёрнулась в сторону. Она замерла – с повёрнутым лицом, с краснеющей щекой. На бледной коже проступил отпечаток ладони.              – Ты… – выдохнула Реджина, медленно поворачивая голову. В глазах её плескалось что-то – боль? шок? ярость? – но Эмме было всё равно.              – Пошла вон, — сказала Эмма. Голос её не дрожал. – Пошла вон из моего дома. Немедленно.              Она развернулась и пошла к выходу из спальни. Спина прямая, плечи расправлены. Живот тяжело качнулся, но она не остановилась.              Реджина двинулась за ней.              – Я не уйду, – сказала та. Голос её окреп. – Не сейчас. Не пока мы не…              – Ты уйдёшь, – сказала Свон, не оборачиваясь. – Ты уйдёшь, потому что если ты не уйдёшь, я вызову полицию. И я скажу им, что ты вломилась в мою квартиру. Что ты угрожала мне.              – Ты не сделаешь этого, – сказала Миллс тихо.              – Попробуй. Останься. И посмотри.              В голосе не было угрозы. Только усталость. Только холодная, выжженная решимость человека, которому уже всё равно              – Ты не отмахнёшься от меня, – сказала Реджина. Голос её дрожал, но не от страха – от ярости. – Ты не сделаешь вид, что меня не существует. Ты меня слышишь? Я не позволю. Я не отступлю.              Она шагнула ближе. Ещё ближе.              – Я не уйду без тебя, Эмма. – Голос её стал громче, в нём появился металл. – И без них. Без моих детей. Ты слышишь меня? Я не уйду. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Я буду стоять здесь, пока ты не соберёшь вещи. Я буду стоять на лестничной клетке, если захочешь. Я буду ждать. День. Неделю. Месяц. Мне всё равно. Но я не уйду без вас.              Она почти кричала. Не как губернатор на трибуне – как женщина, которой терять нечего. Как та, кого ударили не по лицу – по самому больному месту.              Сидней шагнула к ней, протянула руку к локтю.              – Хватит. Пойдём.              – Не трогай меня! – Реджина дёрнула плечом, сбрасывая её руку. Глаза не отрывались от Свон. – Ты слышишь меня, Эмма? Я не уйду без тебя и Генри. Без них. – Она кивнула на живот.              – Послушайте… – Сидней снова попыталась взять её под локоть.              – Отпусти меня, сказала! – Реджина развернулась к ней, и в глазах её горело что-то безумное. – Ты слышишь? Отпусти! Бегом!              Сидней не отпустила. Стояла на месте, сжимая её локоть с непривычной силой.              – Вы сейчас не в себе. Вы…              – Я в себе! Я как никогда в себе! Отпусти, я сказала!              – Нет, – сказала Сидней. Тихо, но твёрдо. Впервые за всё утро её голос не дрогнул. – Не отпущу.              Она взяла ту за плечи – крепко, почти грубо – и развернула к выходу. Брюнетка попыталась вырваться, но Сидней держала мёртвой хваткой.              – Пусти! Я сказала – пусти!              – Нет. Вы переступили черту. Давно. Ещё до того, как мы сюда приехали.              В дверях Миллс обернулась.              – Ты уволена, – сказала Реджина, поворачиваясь к Сидней. Голос её осип. – Ты слышишь? Ты уволена. Я больше не нуждаюсь в твоих услугах. Никогда. Ты… ты предала меня.              – Как скажете, – ответила Сидней. В голосе не было боли. Только пустота.              ***       – Эмма, – голос Сидней раздался сзади. Тихо, осторожно.              – Уходи, – сказала, не оборачиваясь.              – Я не уйду, – сказала Сидней спокойно. – Не в таком состоянии.              Блондинка резко обернулась. Глаза её горели – в них был страх, злость, боль, что-то ещё, чему Сидней не могла подобрать название.              – Ты всё ещё здесь? Ты всё ещё защищаешь её?              – Я не защищаю. – Сидней сделала шаг вперёд, потом второй. – Я здесь, потому что ты сейчас одна. Потому что ты дрожишь. Потому что у тебя паника, а рядом никого. Генри в школе.              Свон хотела что-то сказать – резкое, колкое, чтобы оттолкнуть эту женщину, заставить её уйти, оставить её одну. Но слова застряли в горле.              Ноги подкосились. Она не поняла, как это произошло. Просто в какой-то момент пол перестал быть полом, стены пошли кругом, и она полетела вниз. Не красиво, не кинематографично – как подкошенная. Руки не успели выставить вперёд.              Сидней оказалась рядом за секунду.              – Я держу, – сказала она, подхватывая ту под локти. – Тихо, тихо. Я держу.              Они вместе опустились на пол. Сидней прислонилась спиной к стене, притянула Эмму к себе, позволяя ей уткнуться лицом в плечо. Та не сопротивлялась. У неё не было сил.              – Дыши, – сказала Сидней. Голос её был ровным, спокойным, но в нём появилось что-то новое – мягкость, почти тепло. – Дыши со мной. Вдох. Выдох. Медленно.              Девушка пыталась. Правда пыталась. Но воздух не слушался, лёгкие сжимались, в груди что-то хрипело и свистело.              – Не получается, – прошептала она. – Я не могу... я не...              – Можешь. Просто слушай меня. Вдох – раз, два, три. Задержала. Выдох –раз, два, три, четыре, пять. Ещё раз.              Помощница говорила медленно, размеренно, как диктор на сеансе релаксации. И Эмма – не сразу, через силу – начала повторять. Вдох. Задержка. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох.              Дрожь понемногу уходила. Не полностью – пальцы всё ещё подрагивали, колени тряслись, – но уже не так отчаянно.              – Молодец, – сказала Сидней. – Хорошо. Ещё.              – Перестань, – выдохнула Эмма. Голос дрожал, но в нём уже появилась нотка раздражения. – Перестань говорить мне «молодец», будто я ребёнок.              – А ты и ведёшь себя как ребёнок, – ответила Сидней беззлобно.              – Потому что я хочу, чтобы ты ушла.              – Не хочешь.              Девушка подняла голову от её плеча. Посмотрела заплаканными, красными глазами. Сидней смотрела в ответ – спокойно, без вызова.                     – Откуда ты знаешь, чего я хочу? – спросила блондинка.              – Потому что если бы ты хотела, чтобы я ушла, ты бы уже встала и вытолкала меня. А ты сидишь. И дышишь в такт со мной. И не вырываешься.              Эмма хотела возразить, но не нашла слов. Сидней была права. Она сидела. Она не вырывалась.              – Вот видишь, – сказала помощница.              – Не читай мои мысли, – буркнула та, утыкаясь обратно в плечо.              – Не буду.              Они сидели так несколько минут. Тишина в квартире стояла густая, почти осязаемая – только дыхание, которое постепенно выравнивалось, да редкие звуки с улицы. Где-то лаяла собака. Где-то хлопнула дверь подъезда.              – Я не хочу о ней слышать, – сказала Эмма тихо. Голос её был глухим, приглушённым тканью пиджака Сидней. – Ни слова. Ни про неё. Ни про её работу. Ни про её... ничего. Не хочу.              – Хорошо, – сказала Сидней. – Не буду.              – Я серьёзно. Если ты сейчас начнёшь оправдывать её...              – Не начну.              – Ты всегда её оправдываешь. Всегда. «Губернатор хотела как лучше». «Губернатор переживает». «Губернатор устала». Сейчас тоже начнёшь.              – Не начну, – сказала Сидней. – Потому что сейчас она перешла все границы. Все, какие только существовали. То, что она сделала сегодня – ворваться к тебе, устроить скандал, назвать тебя... – она запнулась, как будто слово было ядовитым. – Это непростительно. Я это знаю. И она будет жалеть. Очень сильно. Завтра же, когда остынет. Послезавтра. Но она будет жалеть. Каждую секунду. Каждое слово. Каждый взгляд.              – Мне всё равно, – сказала Свон, но голос её дрогнул.              – Я знаю. Я слышала. – Сидней вздохнула. – Но я не про то. Я про то, что происходит с ней в последнее время. Она не ест, Эмма. Совсем. Сидит на кофе и крекерах уже четвёртую неделю. Не спит – два-три часа в сутки, и то в кресле. Она утопает в работе, назначает встречи в полночь, подписывает документы в пять утра. Она истязает себя.              Блондинка слушала. Слушала, хотя говорила, что не хочет слышать. Но Сидней говорила, и слова падали в тишину, тяжёлые, как камни.                     – Она не слушает меня, – продолжала Сидней. – Вообще. Я говорю – она кивает, но делает по-своему. Я говорю «поспите», она идёт на совещание. Я говорю «поешьте», она пьёт кофе. Я говорю «это плохая идея», она всё равно это делает.              – Это не мои проблемы, – сказала Эмма, но голос её стал тише.              – Звонки матери не берёт, – сказала Сидней, как будто не слышала. – Игнорирует. А мать звонит каждый день. Каждый день, Эмма. Оставляла сообщения. Просила перезвонить. Молчание. Даже адвокатам перестала отвечать. Я не знаю, что с ней происходит. Я работаю с ней столько лет – и никогда, слышишь, никогда не видела её в таком состоянии.              Та замолчала на секунду. Потом добавила – тихо, почти шёпотом:              – Она сама не своя. И я боюсь, что если сейчас её кто-то не остановит, она сломается окончательно.              Эмма смотрела на Сидней. Слёзы текли по её щекам – она не вытирала.              – Ты хочешь сказать, что я должна её остановить? – голос Эммы сорвался. – Я? После того, что она сделала? Ты в своём уме?              – Я не говорю, что ты должна. Я говорю, что без тебя – без вас – она не справится.              Свон закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.              – Я не хочу, – сказала она сквозь слёзы. – Я не хочу ни от кого зависеть. Я всю жизнь была одна. Я справлялась. Я рожала Генри одна. Я поднимала его одна. Я выживала одна.              Сидней положила руку ей на плечо – осторожно, почти невесомо.              – Это ужасно, – сказала она. – Но, Эмма... послушай меня. Пожалуйста. Ты должна переехать.              Блондинка убрала руки от лица. Посмотрела на Сидней – с недоверием, с болью, с гневом.              – Что?              – Ты должна переехать, – повторила. – В особняк. Который она подготовила.              – Ты с ума сошла, – сказала та. – Только что...              – Я знаю. – брюнетка взяла её за руки. – Но это не отменяет главного. Ты беременна тройней. Ты на большом сроке. Ты живёшь одна с ребёнком в квартире, где холодно, где течёт кран, где нет места для двоих. Ты не спишь. Ты не ешь нормально. Ты носишь тяжести, которые тебе нельзя носить.              – Я просто испугалась...              – Ты на грани, Эмма. – Сидней сжала её пальцы. – Ты сильная, да. Ты всегда была сильной. Но даже сильные ломаются. Им нужна помощь. И это нормально.              Блондинка хотела возразить – но не смогла. Потому что Сидней говорила правду. Она была на грани. Она чувствовала это каждый день – когда просыпалась в три утра от боли в пояснице, когда не могла нагнуться за упавшей ложкой, когда Генри смотрел на неё встревоженными глазами и спрашивал «мам, ты в порядке?».              – Я не хочу от неё зависеть, – прошептала она. – Я не хочу быть обязанной. Я не хочу, чтобы она потом швыряла мне в лицо каждую потраченную копейку.              – Она не будет, – сказала Сидней. – Я знаю её. Она не будет. И потом... – помолчала, подбирая слова. – Ты уже подписала контракт, Эмма. Ты согласилась на эту авантюру с беременностью. Ты знала, на что идёшь?              Эмма подняла на неё глаза. Красные, мокрые, но внимательные.              – Что ты имеешь в виду?              – То, что с того момента, как ты подписала те бумаги, какие-то моменты в твоей жизни перестали решаться только тобой. – Сидней говорила мягко, но твёрдо. – Я не говорю, что ты потеряла право голоса. Нет. Но это уже не только твоя беременность. Это три жизни. И ответственность за них – не только на тебе. Она тоже подписала бумаги. Она тоже несёт ответственность.              – Она хочет быть частью этого. Частью их жизни. И она готова обеспечивать вас. Всем. Не потому что она считает тебя нищей или неспособной. А потому что это её дети. Она хочет, чтобы они жили в безопасности. В тепле. Чтобы у них была няня, хорошая школа, хороший врач. Чтобы Генри не спал в комнате без окна.              – Ты тоже считаешь, что моя квартира – бомжатник? – голос Эммы дрогнул.              – Я считаю, что она слишком мала для вас, – сказала Сидней. – Я считаю, что ты заслуживаешь большего. И Генри заслуживает. И малыши.              Блондинка молчала. Слёзы катились по щекам, но она уже не вытирала их.              – Подумай о Генри, – сказала Сидней.              Эмма закрыла глаза. Генри. Её мальчик. С его жёлтым капюшоном и любовью к «Звёздным войнам». С его вопросами, на которые у неё не всегда находились ответы. С его взрослыми глазами, которые видели слишком много.              – Перестань, – прошептала та.              – Нет, не перестану. – Сидней взяла её лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. – Подумай о себе, Эмма. О своём здоровье. Ты каждую минуту рискуешь. В особняке есть медицинская служба. Врач, который приедет через десять минут, если что-то пойдёт не так. Здесь – скорая через полчаса, если вообще приедет.              Та молчала.              – Ты права, – сказала Эмма тихо. Голос её был ровным, пустым. – Чёрт возьми. Ты права.Сидней молчала. Ждала.              – Я перееду, – проговорила Эмма, – но с одним условием.              ***              Весь день Реджина Миллс превращала Капитолий в филиал ада.              Она начала с утреннего совещания. Вошла в зал заседаний без стука, без «доброе утро», без обычного кивка в сторону заместителей. Просто села во главе стола, положила перед собой планшет и сказала:              – Начинайте.              Доклад по лесным пожарам, который готовили три недели, она разнесла в пух и прах за семь минут. Минус три подчинённых – отправлены переделывать. Два отчёта по бюджету – вообще не читала, просто отодвинула в сторону и сказала: «Это не уровень. Переделать к вечеру». Один ассистент, который попытался подать ей кофе, получил такой взгляд, что побледнел и забыл, как дышит.              Секретарша плакала в туалете. Кто-то сказал – из-за Реджины. Кто-то – нет, из-за личного. Реджине было всё равно.              Она не заметила, как Сидней не приехала в офис.              Точнее, заметила – но не сразу. Часам к двум, когда понадобились вчерашние правки по инфраструктурному проекту, она машинально позвала:              – Сидней, принесите папку с синей закладкой.              Тишина.                     Она подняла голову. В дверях кабинета никого не было. Только секретарша стояла с бумагами и боялась войти.              – Где Сидней? – спросила Реджина.              – Её нет, губернатор, – ответила секретарша. – Она сегодня не приезжала. На звонки не отвечает.              Миллс сжала ручку так, что та треснула. Чёрные чернила залили страницу с проектом бюджета. Она посмотрела на пятно, потом на секретаршу.              – Найдите её.– Мы пытались. Голосовая почта.– Тогда звоните, пока не ответит.              Она не приехала. Сидней не приехала. Не позвонила. Не написала. Исчезла.              Брюнетка проработала до пяти без перерыва – кофе не пила, еду не трогала, на предложения секретарши принести обед отвечала одним взглядом. Подчинённые заходили в кабинет с дрожащими руками. Выходили – с красными лицами и желанием уволиться прямо сейчас, но боязнью это сделать.              К трём часам она отправила на переделку уже четвёртый отчёт. К четырём – уволила стажёра, который перепутал даты в презентации. К половине пятого – потребовала к себе начальника юридического отдела и заставила переписывать пункт о водных ресурсах с нуля, хотя вчера сама его утвердила.              Люди шептались в коридорах. Сидней не отвечала. Игнорировала звонки. И Реджина, в очередной раз нажав на вызов и услышав «абонент недоступен», швырнула телефон на стол так, что экран покрылся паутиной трещин.              Она уехала в резиденцию в половине шестого. Раньше обычного– намного раньше. Ей было плевать на приём в честь открытия школы, на звонок с сенатором, на совещание по лесным пожарам. Всё может подождать. Или не может – ей всё равно.              Водитель вёл молча. Реджина сидела на заднем сиденье, сжимая разбитый телефон в руке, и смотрела в окно на серые улицы Сакраменто. Дождь моросил с утра – мелкий, противный, октябрьский. Капли стекали по стеклу, искажая огни города.              Она чувствовала себя пустой. Выпотрошенной. В голове крутились обрывки утреннего скандала .              Машина остановилась у ворот резиденции. Охрана пропустила без вопросов. Реджина вышла, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Туфли на высоком каблуке чавкнули по мокрому асфальту. Она не обратила внимания.              Резиденция встретила её тишиной.              Миллс вошла в холл. Сняла пальто – повесила на вешалку, но криво, рукав упал на пол. Не поправила. Прошла в гостиную. Никого.              – Алло? – позвала она. Голос прозвучал глухо, потерялся в высоких потолках.              Тишина.              – Есть кто?              Ничего.              Она нахмурилась. Обычно в это время дворецкий уже встречал её с вопросом «Что подать на ужин?» и сводкой по хозяйству. Иногда – с чашкой чая, если день был тяжёлым. Сегодня день был тяжёлым – но чая не было.              «Странно», – подумала та. Но сил разбираться не было. Она прошла в гостиную, опустилась на диван. Закрыла глаза. Голова гудела, в висках стучало – то ли от напряжения, то ли от недосыпа, то ли от всего сразу.              Из глубины дома донёсся звук.              Тихий, ритмичный – постукивание, звяканье металла. С кухни.              Реджина открыла глаза. Напряглась. Охрана не докладывала о посторонних. Система безопасности работала. Но звук – был. И он был живым.              Она встала с дивана. Прошла через гостиную, миновала лестницу, ведущую на второй этаж, повернула в коридор, ведущий на кухню. Шла бесшумно – босиком, туфли остались в прихожей. Пальцы ног холодили по паркету.              Звук становился громче. Кто-то что-то резал. Деревянная разделочная доска. Нож. Методичный, уверенный ритм.              Миллс толкнула дверь на кухню. И замерла.              У плиты стояла Кора Миллс.              В синем спортивном костюме – дорогом, шерстяном. Такие носят в элитных загородных клубах, где подают смузи за двадцать долларов и где никогда не пахнет жареным луком. На ногах – белые кроссовки, идеально чистые. Волосы свободно окружали голову.              В руках – сотейник. В сотейнике – что-то шипит и пахнет чесноком и травами. На плите – ещё одна кастрюля. На разделочной доске – нарезанные овощи: морковь, сельдерей, лук.              Кора Миллс готовила. Реджина моргнула. Раз. Другой. Ничего не изменилось. Кора стояла у плиты, помешивала содержимое сотейника и даже не обернулась.              – Мама? – голос Реджины прозвучал как-то по-детски – растерянно, с ноткой испуга. – Что ты... что ты здесь делаешь?              Кора повернулась.              Посмотрела на дочь. Окинула её взглядом с головы до ног – медленно, оценивающе, как смотрят на вещь, которую собираются выбросить, но сначала проверяют, есть ли на ней что-то ценное.              – Ну, – сказала Кора, – беда.              Она повернулась обратно к плите, выключила газ. Переложила овощи из сотейника в кастрюлю. Накрыла крышкой. Сняла фартук – белый, льняной, идеально выглаженный – и повесила его на крючок.              Миллс стояла в дверях кухни, чувствуя себя незваным гостем. В собственном доме.              – Мама, что происходит? Почему ты...              – Марш в душ, – перебила Кора, не оборачиваясь. Голос её был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась сталь – та самая, которую Реджина знала с детства. Тон, не терпящий возражений.              – Что?              – Ты слышала. В душ. Без разговоров.              Кора наконец обернулась. Подошла к дочери, остановилась в шаге. Посмотрела на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на потёкшую тушь, на осунувшиеся скулы. Потом на костюм – дорогой, но помятый, с пятном от кофе на лацкане. Та не замечала этого пятна. Или ей было всё равно.              – Ты себя видела? – спросила Кора. – В зеркало сегодня смотрела?              Миллс промолчала.              – Я так и думала. – Кора покачала головой. – Ты выглядишь как чучело, которое забыли снять с огорода после Хэллоуина. Когда ты ела в последний раз?              – Не помню.              – А спала?              – Мама, сейчас не...              – Я тебя спрашиваю, Реджина. Когда ты спала нормально в последний раз?              Брюнетка сжала губы. Молчание было ответом.              – Вот именно, – сказала Кора. – Душ. Сначала душ. Потом – ужин. Потом – разговор. В таком порядке. И не смей мне возражать, потому что у меня есть кое-что, о чём мы обязательно поговорим, и тебе это не понравится.              – Что именно? – Реджина подняла подбородок, в глазах мелькнул вызов.              Кора посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Взяла со стола телефон – свой, в синем чехле.              – А это, – сказала она спокойно, – ты мне объяснишь, почему родная дочь не отвечает на мои звонки уже вторую неделю.              Реджина отвела взгляд.              – Я была занята.              – Ты всегда занята. Раньше это не мешало тебе перезванивать.              – Мама, сейчас не лучшее время...              – Почему некая Эмма Свон звонит мне и жалуется на тебя?              Миллс замерла.              – Что?              – Я приехала тебя реанимировать, Реджина. Потому что ты превращаешься в нечто, что я не узнаю.