Календарь страха и привязанности, или Как Олень спас Новый год

Шестое окошко распахнулось с таким грохотом, будто внутри взорвалась праздничная хлопушка. Из проёма вышел мятноволосый парень в потрёпанном худи с надписью: «Счастья нет — есть отчётность». В руке он держал чашку чёрного кофе и выглядел так, словно только что выдержал три совещания подряд и теперь решает, поджечь ли офис или все-таки пожалеть сотрудников. Его пепельно-мятные волосы торчали в разные стороны, будто он уснул за рабочим столом и проснулся от будильника с текстом: «До дедлайна осталось 15 минут». Карие глаза с красноватыми прожилками выдавали человека, который слишком долго смотрел в монитор. Его потрёпанное худи (надпись слегка выцвела, но дух сохранился), джинсы с дырками на коленях (не из‑за стиля, а потому что «зацепился за стул во время панической атаки»), кроссовки с облупившейся краской (как символ «я пытался, но не смог»). От него пахло горьким кофе, лёгким дымом (а он даже не курит — просто аура), остывшим тостером и ещё чем-то неуловимо унылым — запахом декабрьского отчаяния. — Я вижу твоё прошлое, — сказал он, делая глоток. — Год за годом. Декабрь за декабрём. Ты сидишь в студии, пишешь музыку, а за окном — огни, фейерверки, люди. А ты не выходишь. Потому что… — Потому что это не моё, — перебил Юнги. — Нет, — покачал головой Чонгук. — Потому что ты боишься. Боишься, что если выйдешь, то увидишь, как все счастливы без тебя. Юнги сжал кулаки. — Это неправда. — Правда, — вздохнул Чонгук. — Ты годами строишь стену: «Мне не нужно», «Я в порядке», «Праздники — ерунда». Но знаешь, что за ней? — Что? — хрипло спросил Юнги. — Одиночество. Холодное, как этот декабрь. И ты сам его выбрал. Намджун шагнул вперёд. — Слушай, ты… дух или кто ты там… Дерзко начал, плохо кончишь! Чонгук приподнял бровь и усмехнулся. — А как ещё до него достучаться? Он же как сейф: снаружи — холодный металл, внутри — куча боли, запертой на семь замков. И ключ потерян. Или спрятан. Или съеден. — Съеден? — удивился Намджун. — Ну а что? — пожал плечами Чонгук. — В моём мире это норма. Однажды я съел ключ от кабинета, потому что не хотел видеть начальника. Теперь я здесь. В вашем кошмаре. Или в вашем чуде. Смотря как посмотреть. Юнги фыркнул. —А ты еще кто, или что такое? — Я — Чон Чонгук, дух испорченных корпоративов, неудачных тостов и недопитых бокалов шампанского. Появляюсь там, где люди пытаются сделать вид, что им весело, а в голове только одно: «Когда можно уйти?» Намджун рассмеялся. — Да, похоже. — Ещё бы! — Чонгук указал на них чашкой. — Вы оба — мои клиенты. Юнги, потому что избегает праздников, как сотрудник планёрки. А ты, Намджун, потому что ты пытаешься всех развеселить, хотя сам не уверен, что это сработает. Намджун открыл рот, но Чонгук поднял ладонь: — Не стоит спорить. Я видел тысячи таких, как вы. Юнги скрестил руки. — И что, ты будешь читать мне мораль? — Я? Мораль? — Чонгук скривился. — Нет, я не моралист. Я реалист. Я здесь, чтобы сказать тебе: страх — не защита, а тюрьма. И ты сидишь в ней по собственному желанию. — С чего ты взял, что знаешь меня? — процедил Юнги. — Потому что я — твоя тень, — ровно ответил Чонгук. — Та, что шепчет: «Ты хочешь праздника. Хочешь, чтобы кто-то сказал: «Я рад, что ты здесь». Ты просто боишься, что этого не случится. Юнги молчал. — Вот видишь, — кивнул Чонгук. — Молчание — самый честный ответ. Намджун кашлянул. — А мне можно что-то… такое же, правдивое? Чонгук посмотрел на него долгим, профессиональным взглядом. — Ты, Ким Намджун… олень. Боишься, что друг не ответит тебе взаимностью. Но всё равно остаёшься рядом. Это красиво. И грустно. И очень по-человечески. Намджун покраснел. — Он же мой друг… — И в этом твоя сила, — усмехнулся Чонгук. — Ты не требуешь большего, чем он может дать. Ты просто… есть. Как кофе. Как воздух. Как неизбежность. — Звучит как диагноз, — пробормотал Юнги. — Это и есть диагноз, — подмигнул Чонгук. — Но не смертельный. В этот момент чашка в руках Чонгука начала светиться. Он посмотрел на неё, вздохнул. — О, нет. Опять. — Что опять? — насторожился Намджун. — Мой лимит времени, — Чонгук поставил чашку на стол. — Я могу находиться здесь только до тех пор, пока кофе не остынет. А он уже… Чашка издала тихий «пшик», и из неё вырвался пар, принявший форму маленькой ёлочки. — Символично, — хмыкнул Юнги. — Даже твой кофе празднует. — Это не праздник, — покачал головой Чонгук. — Это прощание. Но не окончательное. Я вернусь. В следующем году. Или раньше. Если ты снова начнёшь избегать радости. Он встал, потянулся, хрустнув суставами. — Напоследок, совет. Юнги, ты думаешь, что привязанность — это слабость. Но на самом деле слабость — это жить в одиночестве, боясь, что тебя не примут. Привязанность — это риск. Но это ещё и шанс. Шанс почувствовать, что ты не один. Юнги хотел что-то ответить, но Чонгук уже растворился, оставив лишь запах кофе и иронии. На столе осталась пустая чашка с одним словом на дне: «Попробуй». Намджун взглянул на Юнги. — Ну что, теперь веришь, что календарь — это не просто коробка с сюрпризами? Юнги провёл ладонью по лицу. — Я верю, что я сейчас очень хочу кому то уебать, от всей своей ооогромной души, а еще спать хочу. А ещё переосмыслить свою жизнь… Но не сегодня. — Сегодня — только кофе, — улыбнулся Намджун, поднимая чашку. — Хотя он остыл. — Как и мои надежды на спокойный декабрь, — вздохнул Юнги. Они засмеялись — впервые за долгое время искренне, без оглядки на то, что подумают другие. А где‑то вдали, за пределами их квартиры, город продолжал жить своей предновогодней жизнью — с шумом, суетой и тысячами маленьких чудес, которые ждали, когда их заметят.