ненавижу, что ты попадаешь

Союн казалось, что ее комната, всегда бывшая тихой гаванью и крепостью, внезапно сузилась до размеров спичечного коробка. Стены, выкрашенные в идеальный пастельный оттенок, давили, лишая кислорода. Она пыталась сосредоточиться: переставляла книги на полках по алфавиту, трижды переписывала конспекты по макроэкономике, даже рассортировала одежду в гардеробе по цветам. Но ничего не помогало. В голове, словно заевшая пленка в старом проигрывателе, крутился один и тот же эпизод. Кафе. Запах крепкого кофе, смешанный с дешевым женским парфюмом. И Чонгук. Его взгляд — колючий, презирающий, прожигающий насквозь. И эта девица, которая висла на нем, как дешевый аксессуар. Союн до боли в пальцах сжимала края стола, вспоминая, как Мина улыбалась, как она касалась его плеча, и как сам Чонгук — чертов Чон Чонгук — не отталкивал ее. Он демонстрировал ее как трофей, точно зная, куда именно нужно ударить, чтобы Союн захлебнулась собственной желчью. А Минхо... Минхо стало слишком много. Его звонки, его «заботливые» сообщения, его идеальные манеры и это бесконечное присутствие в их доме. Он был везде: в гостиной с ее отцом, в столовой с ее матерью, в ее собственных мыслях, как назойливый шум, который невозможно выключить. Родители сияли каждый раз, когда его имя всплывало в разговоре, и это раздражение копилось внутри Союн тяжелым, густым осадком. Она ненавидела это чувство. Ненавидела то, как ее жизнь, четко выверенная и спланированная, начала трещать по швам из-за парня с геймерской гарнитурой и дурным характером. Девушка замерла, уставившись в раскрытую тетрадь по экономике. Строчки плыли, превращаясь в неразборчивые черные нити, а рука, судорожно сжимавшая ручку, слегка подрагивала. В тишине комнаты звук собственного дыхания казался оглушительным. Она чувствовала себя загнанным зверем, который спрятался в самой глубокой норе. Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Союн мгновенно выпрямила спину, нацепила на лицо маску предельной сосредоточенности и начала что-то быстро записывать в тетрадь — бессвязные формулы, обрывки определений, лишь бы создать видимость бурной деятельности. Дверь распахнулась с таким грохотом, что ручка в ее пальцах едва не переломилась.  Мама. Она вошла не как обычно — тихой грациозной походкой светской львицы, — а стремительным, холодным вихрем. Союн не поднимала головы, делая вид, что полностью поглощена графиком спроса и предложения. — Союн, посмотри на меня, — голос матери был неестественно спокойным, и от этого ледяного тона по позвоночнику пробежал холод. Союн медленно, словно через силу, оторвала взгляд от тетради. Она постаралась придать лицу выражение легкого недоумения, смешанного с усталостью прилежной студентки. — Мама? Что-то случилось? Я просто пытаюсь дописать главу к завтрашнему семинару… Вместо ответа мать бросила на стол глянцевый планшет. Экран вспыхнул, ослепляя Союн яркостью красок. На снимке, сделанном явно профессиональным объективом с большим приближением, была запечатлена она. Но не та Союн, которую знали родители — безупречная наследница в строгом костюме. На фото была она в тот самый момент на турнире, когда маска — и в буквальном, и в переносном смысле — соскользнула. Лицо, влажное от пота, разметавшиеся волосы, прикушенная губа и глаза… Господи, эти глаза горели таким неистовым, диким азартом, какой никогда не появлялся в них во время лекций в университете или благотворительных вечеров. Рядом, в расфокусе, виднелся профиль Чонгука, и даже в этой размытости читалось их общее, запретное электричество. Сердце Союн пропустило удар, а затем пустилось вскачь, болезненно ударяясь о ребра. Она до последнего надеялась, что вспышки камер ее не задели, что темнота зала и маска станут надежным щитом. Но реальность, зафиксированная в пикселях, теперь лежала перед ней, неоспоримая и разрушительная. — Значит, библиотека? — голос матери дрожал, но не от ярости, а от горького недоумения. — Дополнительные курсы? Подготовка к практике? Союн медленно подняла взгляд. Она ожидала криков, но лицо Ли Хари выражало лишь глубокое разочарование. — Мама, я... — Мы с Мисон все это время думали, что вы наконец-то нашли общий язык, что вы гуляете, проводите время в приличных местах, — Хари покачала головой, и в ее глазах блеснула обида. — Она была так счастлива, что ее сын наконец-то взялся за голову и общается с тобой. А вы... вы все это время врали нам в лицо? Вы вместе сбегали в эти грязные подвалы, чтобы заниматься этим? — Мама, это просто игра… — Это не игра, это деградация! — женщина резко шагнула вперед, и Союн невольно вжалась в спинку стула. — Вечером тебя ждет разговор с отцом. И знай, я пыталась дать тебе свободы, но ты сама все испортила своими играми. Мать схватила планшет со стола. Ее лицо на мгновение исказилось от разочарования, которое ранило Союн сильнее любого крика. Не сказав больше ни слова, она развернулась и вышла, хлопнув дверью так сильно, что на полке звякнули коллекционные фарфоровые фигурки. Весь остаток дня Союн провела в оцепенении. Она не выходила из комнаты, не прикоснулась к еде. Она ждала финала. Вечером, когда дом погрузился в тяжелую, вязкую тишину, сдержанный мужской голос велел ей немедленно спуститься на первый этаж. Отец ждал ее в кабинете. Кабинет отца всегда пах дорогим табаком, кожей и властью. Когда Союн вошла, он сидел за массивным дубовым столом, изучая какие-то документы. Он не поднял глаз сразу, заставляя ее стоять у порога, чувствуя себя маленькой и никчемной. — Садись, — наконец произнес он, не терпящим возражений тоном. Союн опустилась в глубокое кожаное кресло напротив. Отец отложил бумаги и сцепил пальцы в замок. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Я не буду кричать, Союн. Ты уже взрослая, — начал он, и его спокойствие пугало больше, чем гнев матери. — Но я буду предельно ясен. Твое увлечение этими… электронными забавами прекращается сегодня. Никаких поездок в игровые клубы, никаких контактов с теми, кто там ошивается. И особенно — с Чон Чонгуком. Союн открыла рот, чтобы возразить, но отец поднял руку, пресекая любую попытку заговорить. — Его семья — это прошлое. У них нет того влияния, которое нам нужно. Чонгук — это балласт, который тянет тебя на дно. Я уже распорядился об усилении охраны и твоем расписании. Отныне твое свободное время принадлежит семье и нашему партнерству с семьей Кан. Он сделал небольшую паузу, вглядываясь в ее бледное лицо. — Сейчас решаются важные вопросы. Кан — наши главные партнеры. Слияние наших логистических систем и их активов — это фундамент, на котором будет стоять твое будущее. Минхо — достойный молодой человек, образованный, понимающий ценность репутации. Он очень к тебе расположен. Он снова выждал пару секунд молчания, внимательно следя за изменениями эмоций на лице дочери. — Я хочу, чтобы ты все свое свободное время посвящала общению с ним. Вы должны стать единым целым в глазах общества. Это… естественное развитие наших отношений с их семьей. Ты понимаешь, о чем я говорю. Совместные ужины, мероприятия, поездки. Минхо — это стабильность. А твой Чонгук — это хаос, который нам не по карману. Слова повисли в воздухе, словно смертный приговор. Союн почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она перевела взгляд на мать, которая все это время неподвижно сидела в углу кабинета в тени массивного шкафа. Союн искала в ней союзника. Ведь именно их мамы — ее и Чонгука — неразлейвода. Именно они в шутку сватали их в детстве, вместе выбирали им одежду, делились секретами. Мама всегда тепло отзывалась о Чонгуке, называя его «очаровательным сорванцом». Она знала, что за этой бравадой скрывается доброе сердце. — Мама..? — тихо позвала Союн, вкладывая в этот зов всю свою немую мольбу о понимании, о защите. Женщина подняла на нее глаза. На секунду в них что-то дрогнуло — тень прежней теплоты, осколок дружбы. Но через мгновение ее взгляд потух. Она медленно опустила голову, уставившись в пол, и плотнее сжала губы, выражая молчаливое, полное согласие с каждым словом мужа. Она выбрала сторону. И это была не сторона дочери. — Ты меня услышала? — голос отца вырвал ее из оцепенения. — Да, отец, — ответила Союн. Голос звучал чужо и безжизненно, словно принадлежал механической кукле. — Свободна. Завтра в семь вечера Минхо заедет за тобой. Будь готова. Союн поднялась и на негнущихся ногах вышла из кабинета. Коридоры огромного дома казались бесконечными лабиринтами, стены которых смыкались за ее спиной. Она вернулась в свою комнату и, не включая свет, опустилась на пол прямо у двери. В темноте перед глазами все еще стоял тот снимок. Момент ее триумфа и ее краха. Чонгук был там, за этой невидимой чертой, которую ей только что запретили пересекать навсегда. Ее жизнь превратилась в идеально выверенный чертеж, где не было места ни азарту, ни Counter-Strike, ни парню, которого она должна была ненавидеть, но к которому ее тянуло вопреки всякой логике. Игра закончилась. Настоящая жизнь началась, и в ней она проигрывала по всем фронтам.

***

Следующее утро встретило Союн серой пеленой за окном и ощущением свинцовой тяжести в груди. Университетские коридоры, которые раньше казались ей привычным маршрутом к успеху, теперь напоминали стерильные залы ожидания перед приговором. Каждый звук — скрип мела по доске, шелест страниц, приглушенный смех студенток — раздражал, ввинчиваясь в виски острой болью. Но больше всего раздражал Минхо. Он возник рядом с ней еще до первой лекции, словно всегда был частью пейзажа. Его безупречно отглаженная рубашка, аромат дорогого одеколона и эта неизменная, мягкая улыбка действовали на Союн как красная тряпка. Он забирал ее тяжелую сумку, приносил кофе именно той температуры, которую она любила, и постоянно касался ее локтя, направляя, оберегая, присваивая. — Союн, ты сегодня слишком бледная. Может, пропустим последнюю пару? Я отвезу тебя подышать воздухом к побережью, — его голос лился патокой, в которой она медленно тонула. — Все в порядке, Минхо. Я просто не выспалась, — отрезала она, не глядя на него.  Она чувствовала себя марионеткой, у которой за ночь укоротили нити. Теперь каждое ее движение было санкционировано отцом, а каждый шаг контролировался этим «идеальным» парнем. Весь день она ловила на себе взгляды. Ей казалось, что все вокруг знают о ее позоре, о том снимке, о том, как ее «крылья» обрезали в кабинете отца. Она неосознанно ждала хотя бы крошечного сообщения от Чонгука, надеялась и одновременно до ужаса боялась увидеть его. Но ничего не было. Словно он почувствовал ту стену, которую между ними возвели, и решил не биться об нее лбом. После пар, на университетской парковке, вечерний воздух был колючим и свежим. Союн стояла у края тротуара, кутаясь в пальто. Минхо, как истинный рыцарь, стоял рядом, держа ее за руку, несмотря на то, что она несколько раз пыталась ее высвободить. — Я сам отвезу тебя, Союн. Зачем вызывать такси? — в его тоне промелькнуло легкое собственническое недовольство. — Мне нужно заехать в одно место, Минхо. По делам, которые тебя не касаются, — соврала она, лишь бы выторговать себе сорок минут одиночества в салоне чужого автомобиля. — Увидимся вечером. Минхо вздохнул, но спорить не стал. Он мягко притянул ее к себе. Союн застыла, превратившись в столб. Она ждала поцелуя в губы и уже приготовилась отстраниться, но он лишь склонился и целомудренно, почти по-отечески, коснулся губами ее лба. Это был жест такой уверенности и обладания, что Союн едва не стошнило. — Ровно в семь, — прошептал он ей в макушку. — Я буду ждать. — Нихуя… Никто из них не заметил, как всего в нескольких метрах от них за развернувшейся картиной наблюдала пара округлившихся глаз. Хосок, привалившись плечом к отцовской машине, замер, забыв выдохнуть сигаретный дым. Он ждал брата, который задерживался в библиотеке, и меньше всего ожидал стать свидетелем этой сцены. С его ракурса все выглядело слишком… интимно. Слишком правильно. Союн, всегда такая колючая и недоступная, сейчас стояла, покорно опустив голову, пока этот парень из «золотой лиги» целовал ее, словно свою законную собственность. В этом жесте не было страсти, но было нечто более пугающее — право. Хосок почувствовал, как внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. Он вспомнил лицо Чонгука в кафе. Вспомнил ту ярость, которую тот пытался скрыть за безразличием. Если Гук увидит это… или если он узнает, что «зануда Союн» окончательно выбрала сторону этого «ботана», это добьет его похлеще любого проигрыша в турнире. Хосок быстро отвел взгляд, когда подъехало такси, будто боялся, что его заметят. Он видел, как Союн села в машину, даже не обернувшись на Минхо, но для него, стороннего наблюдателя, пазл сложился в однозначную картину. Союн сделала выбор. И этот выбор пах большими деньгами, одобрением семьи и полным отсутствием Чон Чонгука в ее жизни. «Черт, приятель, — подумал Хосок, провожая взглядом такси. — Кажется, ты действительно проебал эту катку». Машина тронулась, но Минхо успел постучать по стеклу, заставляя Союн опустить его. — Союн! — окликнул он ее. — Не забудь, сегодня благотворительный вечер у моей семьи. Будут все. Твой отец сказал, что это важный этап для нашего будущего слияния. Платье доставят через час. Она кивнула, чувствуя, как слова «благотворительный вечер» и «будущее слияние» затягиваются на ее шее удавкой. Вечер обещал быть долгим, лицемерным и абсолютно мертвым внутри. — Семь вечера, Союн. Ни минутой позже. Она закрыла окно, отсекая его голос. Машина выехала с парковки, оставляя позади и Минхо с его планами, и Хосока с его тяжелыми мыслями. Союн закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу. Впереди был вечер, где она должна была сиять рядом с Минхо на глазах у всей элиты города, окончательно подтверждая, что Союн из геймерского клуба — лишь миф, который пора забыть.

***

Хрустальные люстры под высоким сводом зала сияли так ярко, что у Союн начинали болеть глаза. Весь вечер превратился в бесконечную череду фальшивых улыбок, вежливых кивков и звяканья дорогих столовых приборов о тончайший фарфор. Воздух, пропитанный ароматом тяжелых парфюмов и выдержанного коньяка, казался слишком плотным, почти осязаемым. Его хотелось разрезать ножом, чтобы добраться до капли настоящего кислорода. Союн сидела за массивным круглым столом, чувствуя себя на показе самого скучного фильма в ее жизни. Она медленно обвела зал взглядом, и ее правая бровь невольно поползла вверх в привычном осуждающем жесте. Ее отец был в своей стихии. Он стоял в окружении напыщенных, грузных мужчин в костюмах, стоимость которых могла бы оплатить год обучения целого потока в ее университете. Эти «столпы общества» состязались в том, чей голос звучит громче и чьи прогнозы на следующий квартал более амбициозны. Они напоминали Союн раздувшихся павлинов, которые прикрывали свою жадность и ограниченность разговорами о «благотворительности» и «бизнесе». Мать сидела чуть поодаль, в кругу жен этих миллионеров. Все они выглядели так, словно только что сошли с обложки глянцевого журнала — идеальные укладки, ни одной лишней морщинки, застывшие маски вежливого интереса на лицах. Но Ли Хари не была полностью вовлечена в беседу о шелках и спа-салонах. Она то и дело бросала на дочь острые, проверяющие взгляды. В этих глазах читалось нескрываемое подозрение, будто она ожидала, что Союн в любую секунду вскочит, сорвет с себя шелковое платье и сбежит в свой «грязный компьютерный клуб», чтобы окончательно «деградировать» в компании Чонгука. Рядом сидел Минхо. Он буквально светился от самодовольства. С заумным видом, который он, вероятно, репетировал перед зеркалом, парень вклинивался в разговоры старших, жонглируя терминами: «дебиторская задолженность», «оптимизация активов», «рыночная капитализация». Он говорил о деньгах так, будто это была единственная стоящая вещь во вселенной. Союн слушала его монотонный голос, и внутри нее росло дикое, почти физическое желание закатить глаза. Каждое его слово казалось ей пустым шумом, назойливым жужжанием мухи. Она впервые так внимательно и отстраненно наблюдала за этой ярмаркой тщеславия, и ее накрыла волна ледяной, парализующей тоски. Это и есть ее будущее? Всю жизнь сидеть за такими столами, обсуждать слияния компаний и делать вид, что ей не плевать на то, какой урожай винограда был в Бордо в этом году? Она осознала до боли отчетливо: все это — не ее. Она не видела себя в этих золотых клетках. И Минхо… Он определенно не был тем, с кем она хотела бы делить тишину. В нем не было глубины, только ровная, отполированная поверхность, за которой скрывалась пустота и холодный расчет. Внезапно в мыслях всплыл Чонгук. Она вспомнила, как совсем недавно они сидели за этим столом вместе. Как она впервые увидел ее тату, как в его глазах вспыхнула заинтересованность и пылающий азарт. Как он, в своей придурковатой манере, скучающе теребил в руках скатерть стола, закатывая глаза и сдерживая смешки на очередную реплику госпожи Пак о своей милой собачке. Вспомнила их танец. Неумелый, слегка нелепый, который со временем перерос во что-то более личное и страстное. Она вдруг осознала, что ей не хватало этого сейчас… Это было странно, почти пугающе. Союн не понимала этой тяги. Чонгук был полной противоположностью ее идеальному миру. Грубый, резкий, непредсказуемый, с вечно растрепанными волосами и этим взглядом, в котором горел настоящий пожар, а не приглушенный свет банкетного зала. Он вообще не был в ее вкусе. Он раздражал ее до дрожи, он выбивал ее из колеи. Но только он заставлял ее чувствовать себя живой, а не декоративной. — Союн? Ты меня слышишь? — Минхо слегка коснулся ее руки, выводя из оцепенения. — Господин Ким как раз спрашивал твое мнение о новом логическом узле в Пусане. Вы серьезно? Союн почувствовала, как ее ладонь под его пальцами моментально стала ледяной. Ей стало не просто скучно — ей стало душно. Захотелось сорвать с шеи жемчужное ожерелье, которое вдруг показалось тяжелой цепью. — Простите, — она медленно поднялась, стараясь сохранить остатки светской невозмутимости. — Здесь слишком жарко, у меня немного кружится голова. Я выйду подышать на балкон. Минхо тут же вскочил, готовый следовать за ней, как верный, выдрессированный пес. — Конечно, дорогая, я провожу тебя… — Нет, — Союн выставила ладонь вперед, останавливая его движение. Голос прозвучал резче, чем она планировала. — Пожалуйста, останься здесь. Мне нужно всего пять минут одиночества. Просто… посиди с гостями. Минхо на мгновение замешкался, на его лице отразилось легкое замешательство, но он послушно сел обратно, натянув свою дежурную улыбку. Союн почти бежала к высоким стеклянным дверям. Когда она наконец вышла на балкон и ночной прохладный воздух ударил ей в лицо, она сделала глубокий, судорожный вдох. Гул голосов и классическая музыка остались за толстым стеклом, превратившись в неясный гул. Она подошла к каменным перилам и вцепилась в них пальцами, глядя на огни ночного города. Там, где-то внизу, была другая жизнь. Жизнь, где люди не боятся быть настоящими, где победа в игре значит больше, чем сумма на банковском счету, и где один взгляд невыносимого парня в геймерской гарнитуре может заставить сердце биться чаще, чем все бриллианты мира. Союн закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она еще не знала, как долго сможет играть роль «идеальной дочери», но знала одно: маска начала трещать, и осколки уже больно ранили кожу. Она продолжала стоять на балконе, вцепившись в холодный камень перил, и жадно вдыхала ночной воздух, пытаясь вытравить из легких запах дорогих сигар и приторного лицемерия. Мысли путались, тяжесть выпитого шампанского мягко давила на виски, превращая огни города в размытые золотистые пятна. Внезапно тишину элитного района прорезал визг тормозов и грубый, надрывный крик, донесшийся снизу. Союн вздрогнула. Ей показалось, или в этом хаосе звуков промелькнуло ее имя? Она сфокусировала взгляд на подъездной дорожке. У самого входа, вызывающе преграждая путь другим лимузинам, стояла ярко-красная машина. Союн прищурилась. Знакомый корпус, агрессивные линии... «Это же машина... Чимина?» — пронеслось в голове. А затем она увидела его. Он стоял у открытой дверцы, опасно пошатываясь. На фоне безупречных швейцаров и сверкающих витрин он выглядел как инородное тело, как системный сбой. Его черная толстовка казалась дырой в пространстве этого праздника роскоши. Чонгук задрал голову, выискивая ее на балконах, и, заметив, разразился хриплым, пьяным смехом. — Опа! — проорал он на всю улицу, игнорируя охранников. — Выйди сюда, принцесса! Че ты там забилась в углу? Где твой этот... вылизанный полупидор? У него там че, в штанах так же скучно, как в его ебаных разговорах о бизнесе?! Ты че, реально думаешь, что ты одна из них?! Он нес какую-то нечленораздельную хрень, мешая мат с именами ее отца и Минхо. Союн смотрела на него, широко распахнув глаза. Страх и дикий стыд смешались внутри. Когда из дверей начали выходить любопытные гости, она поняла: если сейчас его не заткнуть, это будет конец. — Блять… — выдохнула она и бросилась прочь с балкона. Она пронеслась через зал, придерживая подол длинного шелкового платья, проскочила мимо матери, которая что-то увлеченно обсуждала с «элитой», и вылетела к запасному выходу. Невозмутимый дворецкий открыл ей дверь, и она выскочила в холодную ночь. Союн подбежала к машине. Чонгук замолчал, как только она появилась. Его взгляд, мутный и тяжелый, медленно прошелся по ее открытым плечам, по тому, как ткань обтягивала ее тело. Он смотрел так, будто хотел прямо здесь ее раздеть или... ударить. В салоне машины сидели парни. Они смотрели на нее с виноватыми рожами, мол: «Пиздец, Союн, мы пытались, но этот дебил неуправляем». Девушка посмотрела на Чонгука тяжелым взглядом. Без лишних слов она резко схватила его за руку и потащила за собой — прочь от света фонарей, в темный, узкий переулок между особняками. Там, в тени, Чонгук привалился к кирпичной стене. От него несло алкоголем за километр. — Ты совсем конченый? — прошипела она, задыхаясь от бега и злости. — Ты что тут забыл? Мой отец… если бы он это услышал… — Да пошел твой отец нахуй, Союн, — пробормотал Чонгук, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. — И ты иди нахуй со своим этим платьем. Ты че, думаешь, нацепила шмотки подороже и все, пиздец? Маскировка сработала? Ты — обычная марионетка. Гребаный «нпс», которому прописали маршрут «дом-универ-Минхо». — Чонгук, ты пьян в говно. Иди в машину, пусть парни тебя увезут, — она закатила глаза, чувствуя, как внутри все дрожит. — Да нихуя я не в говно… — он мотнул головой, едва не вписавшись в стену. — У меня просто… пинг ебейший. Понимаешь? Весь день лагает все. Я пытаюсь тебя из башки выкинуть, а текстуры не грузятся. Ты везде, блять. В каждом ебаном углу моего монитора — твоя рожа. Он подался вперед, почти касаясь ее носа своим. — Знаешь, почему я с Миной тогда был? — он горько усмехнулся. — Я думал, это поможет систему перепрошить. Что я трахну ее и меня отпустит. Что я тебя перекрою другим файлом. А в итоге — полный тильт. Ты как вирус, Союн. Залезла в мой исходный код, и я не знаю, как тебя снести. Я ненавижу тебя за то, что ты такая правильная. Ненавижу, что ты с этим... педиком... который даже не в курсе, какой ты бываешь сукой, когда мы играем. Союн слушала его, затаив дыхание. Этот его геймерский бред сейчас звучал честнее любой исповеди. Она сама выпила лишнего, и сейчас эта информация воспринималась еще более эмоциональнее. — Я хочу тебя прямо здесь… и одновременно мечтаю, чтобы ты вообще никогда не появлялась в моей жизни. Я на других телок смотреть не могу, у меня на них просто не встает, — он почти рычал. — Ты мне весь геймплей к хуям сломала. Чонгук внезапно, со злой силой, прижал ее к стене. Его руки уперлись в кирпич по бокам от девичьей головы. Союн вскрикнула, но не оттолкнула. Между ними искрило так, что, казалось, сейчас рванет. Он уже почти коснулся ее губ, когда из темноты донесся голос Хосока: — Ребя… — Пошел ты нахуй, Хосок, — рявкнул Чонгук, не оборачиваясь. И он накрыл ее губы своими. Это не был поцелуй из тех дорам, которые любила ее мать. Это была драка. Грубая, отчаянная, со вкусом соджу и дешевой ярости. Чон целовал ее так, словно пытался забрать себе ее дыхание, словно хотел стереть из ее памяти вкус губ любого другого мужчины. Его язык требовательно ворвался в ее рот, а рука больно сжала талию, сминая шелк. Союн на секунду забыла, кто она. Она ответила — так же зло, путаясь пальцами в его волосах, притягивая ближе. В голове был полный хаос, а внизу живота — тягучее, раскаленное желание. Хосок застыл рядом, не зная, куда деться. — Э-э… — промямлил он. Чонгук на секунду оторвался от ее губ. Глаза его горели бешеным огнем. — Свалишь уже, нет? Или ты решил подрочить на нас постоять? — прошипел он в сторону друга. Хосок, издав какой-то звук, похожий на подавленный мат, поспешно убежал к машине. Когда они остались одни, Чонгук вдруг резко отпустил ее. Его взгляд стал пугающе трезвым и холодным. — Хо сказал, ты теперь с этим полупокером мутишь, — его голос звучал как удар плетью. — «Идеальная пара» типа, все дела. Поздравляю, че... Ты получила то, что хотела. А я… я знаю, что я тебе нахуй не сдался со своим «кс» и грязными толстовками. Он отступил на шаг, и Союн почувствовала, как ее обдал ледяной холод ночи. — Это был последний раз. И не жди, что я буду извиняться. Ты была должна мне желание за тот турнир. Ну вот, считай, я его забрал. Мы в расчете. Больше я тебя не трону. Он развернулся и, не оборачиваясь, пошатываясь, пошел в сторону машины. Союн осталась стоять в тени переулка, прижав ладонь к губам, которые все еще пульсировали и горели. Слова о «желании» эхом отозвались в голове. Она вспомнила их поездку на байке, тот ветер, те обещания... — Насчет того желания, — его голос был едва слышен из-за рокота двигателя. — Ты выиграла, и я молчу о твоем секрете.  — Да.   — Но если мы выиграем городской турнир... — он сделал паузу. — Я хочу загадать свое. Он все помнил. И он только что использовал их единственную общую ниточку, чтобы навсегда ее оборвать. Машина взревела и с шумом сорвалась с места, оставив после себя лишь вонь жженой резины. Союн стояла одна, в своем дорогущем платье, среди мусора и темноты. Ее била крупная дрожь — то ли от холода, то ли от осознания того, что только что произошло. Она посмотрела на свои руки, которые еще мгновение назад терялись в его волосах, и сама не заметила, как первые слезы потекли по щекам, размазывая тушь. Что это было?…