ненавижу, что ты попадаешь

Тишина в машине стала невыносимой. Союн смотрела на него, и мир вокруг сузился до этого узкого, темного пространства, пропитанного запахом костра и его тяжелым дыханием. Чонгук не отводил взгляда. Он ждал. В его глазах, обычно таких насмешливых и холодных, сейчас горело что-то пугающе честное — хрупкая надежда, которую он пытался скрыть за привычной суровостью. Она чувствовала, как алкоголь, смешанный с дикой усталостью и эмоциональным передозом, окончательно отключает тормоза. В голове пульсировало: «К черту все». К черту Минхо, к черту мать, к черту этот идеальный сценарий. Ей просто нужно было заткнуть этот крик внутри. Союн сорвалась первая. Она резко подалась вперед, едва не задевая плечом зеркало заднего вида, и буквально обрушилась на него, переваливаясь через неудобный кожаный подлокотник. Напала, отчаянно и жадно. Она впилась в его губы — неистово, почти зло, словно пытаясь вырвать из него признание или саму душу. Грубо сминала его губы своими, игнорируя то, как неудобно упирается консоль в бедра. Чонгук на мгновение оцепенел, его тело окаменело под ее напором, а ладони замерли в воздухе, не зная, оттолкнуть ее или прижать навсегда. Но этот ступор длился ровно одну секунду. Ведомый тем же безумным коктейлем из чувств и спиртного, он ответил с такой силой, что у Союн заложило уши. Его руки мгновенно нашли ее талию. Он рывком подхватил ее, помогая перебраться и усаживая к себе на колени. Союн прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его сердце колотит в ребра, словно пойманная птица в клетке.  Она пришла. Она выбрала меня. Это «да». Союн действовала остервенело. Ее пальцы впились в его затылок, зарываясь в густые волосы, а губы нашли то, что тайно сводило ее с ума — холодный металл пирсинга на его нижней губе. Она действовала дерзко: вбирала кольцо в свой рот, оттягивая его зубами, дразнясь кончиком языка. Этот металлический привкус в сочетании с жаром его дыхания действовал как бомба замедленного действия. Она чувствовала, как Чонгук под ней судорожно выдохнул, когда она оттянула металл чуть сильнее, заставляя его низко, гортанно рыкнуть прямо ей в рот. Его ладони скользнули под ее худи, сминая кожу, обжигая холодом улицы и тут же согревая своим жаром. Он сжал ее бедра, притягивая к себе так плотно, что Союн кожей почувствовала, насколько ему больно и тесно в штанах. Пульсирующее, острое желание требовало немедленного выхода, а то, как она, ведомая инстинктами, начала медленно и провокационно извиваться на его коленях, окончательно выбило почву у него из-под ног. Чонгук уже едва контролировал свои руки, которые тянули ткань ее одежды вверх, желая избавиться от любой преграды. Но в последний момент, когда реальность уже была готова окончательно раствориться в этом безумии, он заставил себя остановиться. Он неохотно, с тяжелым стоном отстранился от ее губ, хотя Союн продолжала тянуться к нему, не желая отпускать. Его дыхание было рваным, прерывистым, а губы горели и опухли от ее укусов. Глаза Чонгука, темные и затуманенные страстью, искали ее взгляд в полумраке салона. Ему нужно было закрепить эту победу. Нужно было услышать это вслух, прежде чем он окончательно потеряет голову. — Это значит… ты со мной? — хрипло выдохнул он, глядя ей прямо в глаза. Союн застыла. Эти слова отрезвили ее за секунду. Весь жар, вся эта ослепительная вспышка страсти вдруг наткнулась на ледяную стену реальности. Она смотрела на его опухшие, искусанные губы, на его лицо, полное ожидания, и понимала, что не может произнести ни слова. Она не могла пообещать ему это. Не могла разрушить все за одну ночь. Минута молчания затягивалась, превращаясь в пытку. — Союн? — его голос стал тише, а хватка на талии заметно ослабла. Надежда в его глазах медленно сменялась осознанием того, что об него снова вытерли ноги. — Извини… — выдохнула она, пряча взгляд. Чонгук смотрел на нее, и на его лице отразилась такая гамма чувств, что Союн захотелось исчезнуть. Удивление, непонимание, а затем — чистая, концентрированная ярость. Он злобно нахмурился, и его взгляд стал колючим, ядовитым. — Извини? — переспросил он, и в этом слове было столько горечи, что оно буквально резало слух. — Ты пришла сюда, запрыгнула на меня, залезла мне в глотку… и теперь «извини»? Он резко отстранился, хотя она все еще сидела на нем. Девушка сжалась под напором этих язвительных стреляющих глаз, как под прицелом. Она обхватила себя руками, боясь пошевелиться.  — Вы уже трахались с ним? — вдруг спросил он, и этот вопрос был как пощечина. — Что? — Союн вскинула голову, не веря своим ушам. — О чем ты вообще? — Он уже трахал тебя? — Чонгук перешел на шипение, его несло. Ревность и обида застилали мозг черным туманом. — Или вы пока только лижетесь по углам, изображая святош? Что, стало скучно? Решила на мне поскакать для разнообразия? — Ты что несешь? — выкрикнула Союн, пытаясь слезть, но его слова больно били в цель, затормаживая любые физические действия. — А что, я не прав? Пришла, подразнила, а как только дело дошло до выбора — в кусты? — он злобно усмехнулся. — Ты просто хочешь усидеть на двух стульях. Быть хорошей дочкой для родителей и подстилкой для геймера в свободное время. Думаешь, со мной можно просто потрахаться и разбежаться? Он с силой оттолкнул ее от себя, заставляя неловко перевалиться обратно на пассажирское сиденье.  — Да пошла ты нахуй, шлюха, — бросил он напоследок, вылетая из машины и с грохотом захлопывая дверь. Чонгук шел вперед, не разбирая дороги, почти проламываясь сквозь кусты. Ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал боли — вся она сейчас была сосредоточена где-то под ребрами, выжигая там огромную, черную дыру. Его трясло от ярости, от адреналина, который требовал либо ударить кого-то, либо закричать так, чтобы содрогнулась земля. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что позволил себе эту минутную слабость, за то, что «вскрыл» свои карты перед ней. Но больше всего он ненавидел ее. За то, как она набросилась на него в этой машине, как ломала его сопротивление своими губами, а потом, когда он уже готов был отдать ей все, просто вылила на него ушат помоев своим этим жалким «извини». Он доковылял до озера и почти рухнул на берег. Сел, упираясь локтями в колени и впиваясь пальцами в собственные волосы так сильно, что кожа на черепе натянулась до предела. Перед глазами стояла черная, неподвижная вода, зеркально отражающая его собственное состояние — мертвую пустоту. Но тишина озера не приносила покоя. В голове, сменяя друг друга, крутились самые мерзкие, тошнотворные картины. Гнилое воображение рисовало, как Минхо — этот лощеный ублюдок — касается ее кожи. Как он сжимает ее талию своими чистыми, аккуратными руками. С идеальным маникюром и всегда увлажненными каким-нибудь бабским кремом. Пидорскими. Чонгука буквально выворачивало от мысли, что Минхо может прижимать ее к себе так же, как он сам минуту назад. Представлял, как этот парень вылизывает ее рот в ее уютной, пахнущей ванильными духами комнате, пока Союн, быть может, закатывает глаза от удовольствия… Пиздец.  «Надо было просто выебать ее там, в машине, — пульсировала в висках темная, вязкая мысль. — Прямо на этом блядском сиденье. Сорвать с нее эти шмотки, смять под собой, использовать ее тело, чтобы выплеснуть все это напряжение, и забыть. Просто трахнуть ее до изнеможения, чтобы стереть этот ее надменный вид, чтобы она знала, кому на самом деле принадлежит». Он представлял, как бы она стонала под ним, как бы впивалась ногтями в его спину. Может, тогда бы эта ебаная привязанность, эта нездоровая, тягучая потребность в ней просто сдохла? Расплавилась бы в чисто физическом акте, оставив после себя только пустоту и безразличие? Но даже на пике этой ярости, когда пальцы судорожно сжимались в кулаки, он понимал — не смог бы. Не смог бы взять ее так, против воли или из мести, потому что в ту секунду, когда она прикоснулась к его губам, он почувствовал себя самым счастливым придурком на свете. И именно это осознание добивало его сильнее всего. Он проиграл ей по всем фронтам. От этого становилось еще тошнее. Союн распласталась на пассажирском сиденье, чувствуя, как кожа горит там, где мгновение назад были его руки. Она закрыла лицо ладонями, пытаясь заглушить рвущиеся наружу всхлипы, но горячие, едкие слезы просачивались сквозь пальцы, стекая по запястьям. Тело колотило в настоящей лихорадке: зубы выстукивали мелкую дробь, а мышцы сводило от перенапряжения. В голове по кругу, словно заевшая пластинка, крутился один и тот же вопрос: зачем? Зачем она пошла в машину? Зачем призналась в том, что должно было сгнить внутри нее? Зачем, поддавшись минутному безумию, полезла к нему, стирая все границы? Этот поцелуй, который выглядел как ответ, на деле являясь приговором… Но больнее всего жгли его слова о Минхо. Чонгук действительно видел ее такой — поверхностной, расчетливой девчонкой, способной «скакать» с одного парня на другого ради скуки? Эта несправедливость ядом разливалась по венам. Он ударил по самому больному, превратив ее искренний, пусть и неуклюжий порыв в нечто грязное и дешевое. Его «шлюха» все еще звенело в ушах, перекрывая шум ветра за окном, и от этого слова хотелось содрать с себя кожу. Союн чувствовала себя разбитой на тысячи острых осколков. Она была одна в этой темной машине, которая все еще хранила его запах, и этот аромат теперь казался ей запахом собственного поражения. Голова раскалывалась, виски пульсировали в такт бешеному сердцу, а к горлу подкатывала тяжелая, липкая тошнота — гремучая смесь из дешевого соджу и зашкаливающей ненависти к самой себе. Дура... какая же дура... Дрожащими руками она кое-как дотянулась до упавшего на пол пледа. Он был холодным и колючим, но Союн вцепилась в него, как в спасательный круг. Она укуталась с головой, сворачиваясь калачиком на узком сиденье, стараясь занять как можно меньше места, словно пытаясь исчезнуть, схлопнуться. В этом импровизированном коконе было душно и темно, но только так она могла отгородиться от реальности, где она только что потеряла остатки своего достоинства. Истерика постепенно выматывала ее, забирая последние силы. Всхлипы стали реже, сменяясь тяжелым, прерывистым дыханием. Разум, не выдержав нагрузки, начал медленно соскальзывать в зыбкое, болезненное забытье, где образы Чонгука и Минхо сливались в один кошмарный набросок ее разрушенной жизни.

***

— Союн… Голос прозвучал откуда-то издалека, пробиваясь сквозь вязкий, серый туман тяжелого сна. Союн почувствовала, как чья-то рука осторожно, но настойчиво трясет ее за плечо. — Союн, проснись. Ты чего здесь? Она с трудом разлепила веки. Первое, что она почувствовала — это невыносимая, удушающая жара. За те несколько часов, что взошло солнце, салон машины превратился в настоящую теплицу. Воздух был плотным, спертым, пропитанным запахом вчерашнего перегара и несчастья. Голова тут же отозвалась резкой, пульсирующей болью в висках, напоминающей о каждой выпитой капле алкоголя. Перед глазами расплывалось лицо Чимина. Он выглядел заспанным, но встревоженным. — Чимин? — прохрипела она, пытаясь сесть. Плед соскользнул с ее плеч, открывая измятое худи. Чимин шире распахнул водительскую дверь, и в салон ворвался поток утреннего, еще прохладного воздуха. Союн жадно вдохнула его, чувствуя, как реальность постепенно возвращается на свои места. Вокруг было тихо. Лагерь еще спал: Хосок, судя по всему, все еще видел десятый сон в палатке, а те немногие, кто уже встал, находились далеко у кострища и не обращали на машину никакого внимания. — Ты почему здесь спишь? — Чимин оперся локтем о крышу машины, разглядывая ее опухшее лицо. — Я думал, ляжешь к нам, мы бы ушли. Или… ну, не знаю, у Минхо в мерсе. Там все-таки кресла поудобнее будут. При упоминании Минхо Союн передернуло. Она молча начала поправлять волосы, пытаясь собрать мысли в кучу. Память о вчерашнем возвращалась вспышками: признание, поцелуй, металл пирсинга, «шлюха», хлопок двери. — А где Чонгук? — Чимин прищурился, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Его нет в палатке. В машине тоже не было, когда я подошел. Я думал, он с тобой. Девушка замерла. Сердце пропустило удар. — Его нет? — тихо переспросила она, и в голосе прорезались нотки паники. — Совсем? — Ну, в радиусе видимости я его не нашел, — Чимин вздохнул и присел на корточки. — Слушай, Союн… Я не хотел подслушивать, честно. Но я слышал, что вы тут… беседовали. Что вообще произошло? Вы опять пособачились? Союн молчала. Она смотрела на свои дрожащие руки и понимала, что это она во всем виновата. Она спровоцировала его, она дала ему надежду, а потом просто… испугалась. Чонгук ушел в ночь, в лес, в состоянии полного неадеквата, и мысль о том, что с ним могло что-то случиться, придавила ее к сиденью сильнее, чем похмелье. Чимин долго смотрел на нее, считывая ее состояние без лишних слов. Он видел и искусанные в кровь губы, и покрасневшие глаза, и то, как она сжимается при каждом упоминании Чона. Для него картина была ясна — они наконец-то столкнулись лбами так сильно, что оба разлетелись в щепки. — Понятно, — коротко бросил он, мягко похлопав ее по колену. — Похоже, там был полный разнос. Союн наконец подняла на него взгляд, полный немого отчаяния. — Я… я наговорила лишнего. И он тоже. Чимин, если с ним что-то случилось… — Да не парься, — перебил ее Пак, стараясь говорить максимально спокойно и обыденно. — Это же Чонгук. Он живучий, как таракан. Наверняка сидит где-нибудь, дуется на весь мир и ждет, когда его начнут искать. Он протянул ей бутылку минералки, которую держал в руке. — Пей. Приводи себя в порядок и выходи. Скоро Минхо проснется, будет лучше, если он не застанет тебя в таком виде в моей тачке. Союн сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как холодная вода немного унимает тошноту, но тяжесть в груди никуда не исчезала.

***

Трек XXXTentacion — Jocelyn Flores лился из динамика телефона, брошенного рядом на песок, и его депрессивный, тягучий бит идеально ввинчивался в утреннюю тишину, резонируя с пульсирующей болью в голове Чонгука. «I'm in pain, wanna put ten shots in my brain(я страдаю, хочу всадить 10 выстрелов себе в мозг)…» Как же, блять, в тему. Чонгук сидел на самом краю берега, подтянув ноги к груди. В правой руке он сжимал наполовину пустую бутылку соджу. Глаза, красные от лопнувших капилляров и отсутствия сна, слезились от яркого утреннего солнца, которое казалось ему сейчас самым главным врагом. Он был пьян. Пьян в говно, до того состояния, когда мир вокруг становится мутной, зернистой картинкой, а собственные мысли превращаются в желе. Но даже этот алкогольный щит не спасал от одного-единственного слова, которое било по набату в его черепе. Извини. — Блять, — прохрипел он, делая очередной глоток прямо из горла. Дешевый спирт обжег гортань, но он даже не поморщился. Это «извини» было хуже любого оскорбления. Оно значило, что все, что произошло в машине — ее жадные губы, ее пальцы в его волосах, то, как она извивалась на нем, заставляя его буквально скулить от удовольствия — все это было ошибкой. Случайностью. Глюком в системе «идеальной Ли Союн». Как это вообще произошло? Чонгук прикрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыл ее образ. Эта заносчивая «дочка маминой подруги», вечно правильная, застегнутая на все пуговицы заучка, которую он искренне презирал все эти годы. Он ненавидел ее статус, ее манеры, ее фальшивый мир. Но стоило ему узнать, что за этим фасадом скрывается живой человек… Стоило увидеть ее за монитором, услышать ее азартную ругань в микрофон, почувствовать ее настоящую, дикую страсть — и все. Система дала сбой. Он ненавидел ее сейчас так сильно, что пальцы на бутылке побелели. Ненавидел за то, что она дала ему почувствовать себя нужным, а потом просто выкинула, как использованный расходник. «Ты дура, Союн… Какая же ты, блять, дура», — думал он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком то ли от соджу, то ли от бессилия. Но сильнее всего он любил ее. Это осознание было самым паршивым во всей этой истории. Это не была красивая любовь из дорам, о которых, возможно, мечтала ее мать. Или она сама. Это была какая-то извращенная, болезненная тяга, замешанная на годах соперничества и внезапном, сбивающем с ног открытии. Он любил ее язвительность, ее скрытую силу, ее блядский запах ванили, который теперь, казалось, въелся ему под кожу. И он ненавидел ее за эту любовь. Потому что она делала его слабым. Она заставляла его сидеть здесь, на грязном берегу, и топить себя в бутылке, пока она, скорее всего, видит десятый сон, или уже строит планы, как получше извиниться перед своим Минхо. Музыка сменилась очередным депрессивным аккордом, и Чонгук невольно усмехнулся. Весь мир — один сплошной минорный трек, а он в нем — главный неудачник, который поверил, что «враги» могут стать чем-то большим. Он замахнулся и со всей силы швырнул пустую бутылку в озеро. Она с глухим всплеском исчезла под черной гладью, оставив после себя лишь расходящиеся круги. — Ненавижу, — прошептал он, утыкаясь лицом в ладони. — Тупая сука. Но сердце, предательски сжавшееся в груди, твердило совсем другое. Оно требовало вернуться, вытрясти из нее всю эту дурь, заставить признать, что между ними только что произошел не «глюк», а единственная настоящая вещь в их фальшивых жизнях. Чонгук резко нагнулся, зачерпнув горсть камней, и начал остервенело швырять их в воду. Каждый бросок был точным, злым, вкладывающим в себя всю ту ярость, что клокотала в груди. Один — это за Минхо. Представил, как камень прилетает прямо в его холеную, идеальную рожу. Всплеск. Второй — за мамашу Союн. За все ее амбиции и фальшивые улыбки. Всплеск. Третий — за ее отца. За контракт, за этот сраный «идеальный мир», в который они ее замуровали. Всплеск. Он потянулся за следующим, представляя перед собой лицо самой Союн. Ее искусанные губы, затуманенный взгляд, ее нежное «извини», которое разрушило его до основания. Рука занеслась для броска, но в последний момент пальцы предательски дрогнули. Камень сорвался с траектории и улетел куда-то в сторону, бесполезно шлепнувшись в камыши. Чонгук замер, тяжело дыша. На губах расплылась горькая, самобичевательная усмешка. — Любовь, блять, — прохрипел он в пустоту, чувствуя, как его ведет в сторону. Ноги почти не держали. — Чонгук! Голос Чимина прорезал тишину берега. Пак стоял в нескольких метрах, запыхавшийся — он звал его всю дорогу от лагеря, но Чон был слишком глубоко в своем персональном аду, чтобы слышать. Чимин застыл, глядя на друга. Вид у Чонгука был устрашающий: волосы спутаны, одежда в песке, глаза пустые и красные, а в руке — последний зажатый камень. Чонгук резко обернулся на звук, занося руку для броска, словно защищаясь от очередного призрака. Ноги подогнулись, он едва не рухнул в воду, но в последний момент удержал равновесие, покачиваясь. Чимин тут же выставил руки в защитном блоке, готовый уворачиваться. — Эй, тихо! Свои! — крикнул он, медленно сокращая дистанцию. — Ты что творишь? Ты вообще спал? — Отвали, — огрызнулся Чонгук, выпуская камень из ладони. Голос был неузнаваемым, прокуренным и залитым алкоголем. — Ты в говно, — констатировал Пак, подходя вплотную и перехватывая его под локоть, не забыв захватить и его телефон с земли. — Пошли в палатку, пока тебя никто в таком виде не застукал. Хосок еще дрыхнет, успеем. — Отъебись! — Чонгук дернулся, обдавая друга запахом перегара. — Видел ее? Видел эту суку? Какая же она мерзкая, Чимин. Противная, правильная... шлюха. Просто шлюха. — Заткнись, — Чимин с силой потянул его в сторону леса, пытаясь увести подальше от воды. — Не неси херни. — Да нет, ты послушай! — Чонгука несло, пьяная обида требовала зрителей. — И этот ее Минхо... скользкий ублюдок. Как же я их всех ненавижу. Весь этот цирк, эти рожи... Я им всем ебальники раскрошу, клянусь. Чимин упорно тащил его вверх по тропинке, оглядываясь по сторонам. Он понимал, что лагерь просыпается, и это «шоу» сейчас им совсем не на руку. Союн наблюдала за ними через лобовое стекло машины Чимина. Она сжалась на сиденье, обхватив колени руками, боясь даже вздохнуть. Когда они поравнялись с ее укрытием, сердце Союн ушло в пятки. Она видела, как Чонгук едва переставляет ноги, как он виснет на друге, и слышала каждое его слово. Когда они проходили мимо палатки и припаркованного рядом «Мерседеса» Минхо, Чонгука будто током ударило. Он резко дернулся, вырываясь из чиминовской хватки, и едва не упал лицом в капот немецкой иномарки. — Выходи, уебок! — заорал он, вкладывая в крик всю свою ненависть — Я ему ебало снесу, я клянусь. — Чонгук, твою мать, заткнись! — Чимин снова вцепился в него, пытаясь закрыть ему рот ладонью. — Ненавижу ее! — не унимался Чон, захлебываясь собственным гневом. — Ненавижу эту шлюху! Слышишь, Союн? Пошла ты нахуй! Союн в машине зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли звездочки. По щекам снова потекли горячие слезы, обжигая кожу. Каждое слово Чонгука было как удар ножом. Она знала, что заслужила его гнев, но слышать это «шлюха» от человека, которому она всего пару часов назад отдала часть своей души в том поцелуе... это было невыносимо. Чимин, собрав все силы, буквально волоком затащил брыкающегося и матерящегося Чонгука в их палатку. Кое-кто из проснувшихся студентов уже высунулся из своих укрытий, провожая их удивленными и испуганными взглядами. Сплетни по лагерю поползут уже через полчаса. В палатке воцарилась относительная тишина, прерываемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Чонгука, который наконец-то проиграл битву с алкоголем и собственной яростью, и глухими, усталыми ругательствами Чимина. Союн осталась в машине одна. Она чувствовала себя так, будто по ее душе прошелся пожар — внутри осталась только выжженная, серая земля и едкий дым от сгоревших надежд. Чонгук в итоге уснул — тяжелым, беспросветным сном человека, который вывернул себя наизнанку. Но лагерь уже не спал. По рядам палаток, как змеи, поползли шепотки. Перфоманс Чона не прошел бесследно: его крики, его обвинения и та ярость, с которой он бросался на «Мерседес», стали главной темой утра. Всем было очевидно, о ком шла речь, и теперь каждый жест Союн, каждое движение Чимина ловились десятками любопытных глаз. Ближе к обеду лагерь окончательно ожил. Солнце нещадно палило, выжигая остатки ночной прохлады. Кто-то умывался у реки, кто-то собирал разбросанный мусор, а основная группа сгрудилась у кострища, готовя завтрак на всех. Союн, переодевшись в чистую одежду и натянув кепку пониже, взялась за готовку. Она механически резала овощи, низко опустив лицо. Ей казалось, что если она поднимет глаза, то увидит в чужих взглядах либо жалость, либо то самое клеймо, которым ее наградил Чонгук. Руки слегка подрагивали, но она упрямо продолжала работу, превращая нарезку лука в способ медитации. Хотелось провалиться под землю. Она ведь изначально знала, что идея этого гребаного отдыха не приведет ни к чему хорошему. Либо она сойдет с ума от бесконечного нахождения рядом Минхо, либо… Вариант с Чонгуком она даже в мыслях представить не могла.  Рядом, словно живой щит, крутились Чимин и Хосок. Они перебрасывались шутками, громко обсуждали какие-то пустяки, стараясь создать вокруг Союн кокон безопасности и отсечь косые взгляды. Чимин то и дело подсовывал ей то воду, то кусок яблока, безмолвно поддерживая.  Минхо проснулся поздно. Когда он вышел из палатки, Союн на мгновение замерла. Он выглядел… пугающе идеально. Пока все остальные мучились от похмелья, ходили с опухшими лицами и в мятых футболках, Минхо стоял в отглаженном поло, пахнущий не перегаром и дымом, а дорогим кондиционером для белья и свежим парфюмом. Чимин и Хосок синхронно закатили глаза. — Доброе утро всем! — Минхо ослепительно улыбнулся, щурясь на солнце. — Ох, ну и ночка. Кажется, я вчера немного перебрал, голова до сих пор как в тумане. Он подошел к Союн со спины и мягко приобнял ее за плечи, наклоняясь к самому уху. — Союн-а, ты как? — спросил он, и в его голосе было столько заботы, что ей захотелось закричать. — Во сколько ты проснулась? Я даже не слышал, как ты ушла. Кстати, где ты в итоге спала? Я заглядывал в палатку девочек, тебя там не было. Со мной, я так понимаю, ты тоже не легла. Этот поток вопросов вбивал очередные гвозди в ее и без того расшатанное состояние. Каждое слово Минхо требовало ответа, который не разрушил бы ее фальшивый карточный домик. Союн сжала нож чуть сильнее, чувствуя, как внутри все скручивается от тошноты. Ей нужно было врать. Врать так, чтобы никто не заметил трещины. — Все нормально, Минхо, — она заставила себя обернуться и выдавить блеклую улыбку, стараясь не смотреть на Чимина, который в этот момент очень внимательно изучал дно пустой кастрюли. — Я спала в твоей машине. Ты просто очень крепко спал, я не хотела тебя будить. Чувствую себя хорошо, просто немного не выспалась. Она тут же кожей ощутила, как на нее уставилось несколько пар глаз из числа тех, кто видел утреннее «шоу» у машины Чимина. Воздух вокруг стал липким от недосказанности. Минхо, однако, ничего этого не заметил. Он, как слепой котенок, продолжал лучиться своим благополучием.  Глядя на его безупречный профиль и ровную, белоснежную улыбку, Союн внезапно поймала себя на жуткой мысли: иногда ей казалось, что Минхо — не совсем человек. Словно он был высокотехнологичным роботом, идеальной моделью, которую кто-то очень умный и расчетливый — возможно, ее собственные родители в тандеме с его — запрограммировал специально для нее. У него не случалось системных сбоев. Он всегда знал, когда нужно приобнять, когда промолчать, а когда выдать порцию стандартной, «безопасной» заботы. В его коде не было прописано ни капли той ядовитой, разрушительной страсти, которая сжигала Чонгука; в нем не было места для хаоса, пьяных выходок или отчаянных признаний. Он был «версией 2.0» идеального зятя и мужа: отглаженным, пахнущим дорогим парфюмом даже в лесу, и абсолютно, пугающе чистым. Во всем. Союн даже не была уверена, был ли у него кто-то.  Эта его неспособность чувствовать тончайшие вибрации напряжения вокруг, этот его отказ видеть очевидную ложь в ее глазах — все это сейчас казалось не добротой, а отсутствием нужного софта. Он просто не был откалиброван под реальную, грязную и сложную жизнь. — А-а, ну тогда понятно, — он поцеловал ее в висок, не замечая, как она вздрогнула. — В следующий раз буди меня, ладно? Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко. А где Чонгук? — У него жесткое похмелье, — быстро перебил Чимин, спасая Союн от необходимости отвечать. — Спит без задних ног. Лучше его не трогать, а то он сегодня… кусачий. — Бывает, — хмыкнул Кан. — Слишком много на себя берет этот парень. Не умеет вовремя остановиться. «Слава богу, ты даже не представляешь, насколько», — подумала Союн, отходя в сторону и чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. Она знала: эта тишина была временной. Чонгук проснется. И тогда выжженная земля в ее душе может превратиться в настоящий ад.

***

Весь оставшийся день Союн жила в состоянии замедленного кошмара. Солнце стояло в зените, безжалостно подсвечивая каждую деталь их лесного лагеря, и ей казалось, что она находится под микроскопом. Она сидела на складном стуле, вцепившись пальцами в края сиденья так, что костяшки побелели. Вокруг кипела жизнь: кто-то с азартом хлопал картами по столу, кто-то открывал запотевшие бутылки холодного пива, чей-то смех то и дело взрывал тишину. Союн же чувствовала себя так, будто ее насильно прибили гвоздями к этому стулу. Рядом пристроилась какая-то девчонка с параллельного курса — кажется, ее звали Йери. Она уже полчаса увлеченно изливала душу, жалуясь на своего парня, который «опять забыл про их маленькую годовщину» и «совершенно не ценит ее чувства». — ...и представляешь, он просто прислал эмодзи с сердечком! — возмущалась она, активно жестикулируя. — После трех месяцев отношений! Это же просто эмоциональная инвалидность, Союн, ты согласна? Союн тупо смотрела в одну точку перед собой. В голове пульсировало: «Эмоциональная инвалидность? Девочка, ты даже не представляешь, что это такое. Ты плачешь из-за эмодзи, пока я умираю от того, что меня только что назвали шлюхой и растоптали в пыль». — Да... это ужасно, — механически отозвалась она, чувствуя, как внутри закипает глухая, несправедливая злость. «Решила меня добить своими мелкими проблемами? Идиотка», — Союн мысленно огрызалась на весь мир, понимая, что это несправедливо, но не в силах остановиться. Каждый косой взгляд со стороны лагеря, каждое шушуканье за спиной ощущалось как укол раскаленной иглой. Чимин и Хосок носились с парнями, играя в мяч. Они старались вести себя как обычно, но Союн видела, как часто Чимин оборачивается в ее сторону. Его взгляд был тяжелым, полным тревоги. Рядом с ними крутился Минхо — он даже в игру умудрялся вписаться так, словно снимался в рекламе спортивной одежды. Союн была почти физически благодарна ему за то, что он, увлеченный игрой и собственной безупречностью, на время оставил ее в покое. Странно, что он еще ничего не узнал. Весь лагерь гудел о «выступлении» Чонгука, но до Минхо долетали лишь обрывки, которые он, видимо, просто отфильтровывал как «очередную выходку этого невоспитанного парня». Неужели он настолько глуп? Или его мир настолько стерилен, что в него просто не проникает запах чужой боли и грязи? К вечеру, когда небо начало окрашиваться в глубокий фиолетовый, а тени деревьев стали длинными и хищными, Минхо подошел к ней, вытирая лоб белоснежным полотенцем. — Союн-а, мне только что позвонил отец. Возникли срочные семейные дела, мне нужно быть в городе завтра утром. Я поеду сегодня, — он виновато улыбнулся, но в глазах светилось привычное спокойствие. — Ты не обидишься? Я приеду за тобой завтра как только освобожусь, или попрошу парней… Союн едва сдержала судорожный вздох облегчения. — Нет-нет. Я… я поеду с тобой. Тоже очень хочется домой, устала. — Как скажешь, — Минхо мягко улыбнулся. — Тогда я соберу вещи? Ты можешь пока попрощаться со всеми. Она кивнула, глядя, как он начинает методично и аккуратно складывать свои вещи. В каждом его движении была такая правильность, что Союн стало тошно. Как только он склонился над палаткой, принимаясь разбирать ее, она незаметно проскользнула мимо кострища, где уже вовсю гремела музыка, и направилась к палатке Чонгука. У входа стоял Чимин, копаясь в багажнике своей машины. Увидев Союн, он замер. В его взгляде не было осуждения — только тихая, печальная мудрость человека, который видит катастрофу и знает, что ее не предотвратить. Он едва заметно кивнул и отошел в тень деревьев, давая ей дорогу. Он все понимал. Союн осторожно расстегнула молнию палатки и пробралась внутрь. Здесь пахло им. Терпким парфюмом, костром и застарелым запахом соджу. Чонгук лежал на животе, зарывшись лицом в импровизированную подушку, подложив под нее руки. В полумраке его спина казалась огромной и беззащитной одновременно. Он дышал ровно, глубоко, будто провалился в самый темный слой сна. Союн опустилась на колени рядом с ним. Сердце колотилось в горле. Она смотрела на его спутанные волосы, на линию шеи, и слезы, которые она сдерживала весь день, снова начали обжигать глаза. Она медленно, едва касаясь, провела ладонью по его плечу. Кожа была горячей, и это мимолетное прикосновение отозвалось в ее теле током. Это было прощание. Молчаливое, трусливое, полное боли, которую она не могла облечь в слова. — Извини... — одними губами прошептала она, так тихо, что звук растворился в шелесте ткани палатки. Она поднялась и так же бесшумно вышла, скрываясь в наступающей ночи. Союн не видела, как в ту же секунду, когда она довела бегунок на молнии палатки до упора, Чонгук открыл глаза. Он не спал. Он слышал каждый ее шаг, чувствовал запах ее ванильных духов, который на мгновение перебил вонь перегара. Он чувствовал ее дрожащие пальцы на своем плече. Чонгук перевернулся на спину, глядя в темный купол палатки. Его лицо было неподвижным, как маска, но в глазах застыла концентрация горечи. — Извини, — повторил он ее слово, и его голос, хриплый и надтреснутый, прозвучал как эхо из могилы. Он прижал руку к тому месту на плече, где она его коснулась, и с силой сжал пальцы, желая вытравить это ощущение вместе с кожей. Еще одно «извини». Еще один гвоздь в крышку гроба всего, что могло бы быть. Иди нахуй, дура.