ненавижу, что ты попадаешь

Внутри девичьей души выла тишина. Такая оглушительная и едкая, что хотелось разорвать кожу и почесать кости. Впервые в жизни ее идеально выверенный алгоритм действий — план «А», план «Б», запасной вариант на случай катастрофы — выдал критическую ошибку. Она не знала, что делать. Не знала, как заглушить этот хриплый, надрывный звук в собственной груди, который не давал дышать. Союн всегда гордилась своим самоконтролем, своей способностью просчитывать ходы, но сейчас она чувствовала себя игроком, у которого отобрали клавиатуру и мышь прямо в разгар решающего раунда, оставив просто смотреть, как ее персонажа расстреливают в упор. Она скучала. Хотя это слово казалось слишком слабым, слишком пресным, чтобы описать ту черную дыру, которая разверзлась у нее внутри. Это была не просто грусть. Это была ломка. Союн не знает, как чувствует себя наркоман в разгаре абстинентного синдрома, но казалось, будто это он и есть. Иначе описать свое состояние она не могла. Зависимость, привычка, к отсутствию которой организм не может адаптироваться. Хотелось его рядом. Может, у нее просто недостаток эмоций, которые рядом с Чонгуком загорались с необъятной силой?..  Союн сидела на краю кровати, сжимая смартфон так сильно, что пальцы побелели. Экран был темным. Она уже раз десять за последние полчаса открывала их диалог в Какао, печатала «Привет», «Нам надо поговорить», «Я...», а потом с каким-то остервенением стирала все, боясь, что даже одно отправленное сообщение окончательно добьет остатки ее гордости. Или, что еще хуже, он просто не ответит. Чонгук перестал стримить. Его канал на Twitch, который за последние недели стал для нее единственным окном в его мир, безмолвствовал уже четвертый день. Последняя ниточка, позволявшая ей видеть его лицо, слышать его голос — пускай и через фильтры микрофона, пускай и обращенный к тысячам других людей — оборвалась. Теперь его не было нигде. Ни в ее жизни, ни в сети. Только в памяти, где он продолжал жечь ее своим взглядом и тем громким, надтреснутым «шлюха», которое до сих пор эхом отдавалось в ушах. Ей хотелось закричать, разбить этот чертов телефон об стену, побежать к нему, выломать дверь его квартиры и просто... просто быть рядом. Утонуть в этом хаосе, который он собой представлял. Но вместо этого она тонула в собственной беспомощности. — Союн-а, ты меня слышишь? Может, поможешь мне вместо того, чтобы сидеть как статуя? Резкий голос матери вспорол тишину, заставляя мгновенно прийти в себя. Союн вздрогнула, моргнула, и реальность обрушилась на нее всей своей тяжестью. Она сидела посреди своей комнаты, которая стремительно переставала быть ее. Повсюду стояли картонные коробки, набитые вещами. Шкафы были распахнуты, обнажая пустые полки, с которых исчезли ее вещи, ее книги, ее тщательно упорядоченная жизнь. Мать, одетая в безупречный домашний костюм, стояла у комода, методично укладывая кашемировые свитера Союн в чемодан. В ее движениях не было ни капли сочувствия — только холодная исполнительность. — Я сложила твою косметику в ту синюю коробку. Проверь, ничего ли не забыла на туалетном столике, — бросила мать, даже не оборачиваясь. Союн обвела взглядом комнату. Это выглядело как эвакуация после катастрофы. Хотя, по сути, это она и была. Переезд в общую квартиру с Минхо. Условие отца, которое он выставил с ледяным спокойствием: «Либо ты доказываешь свою лояльность семье и готовишься к свадьбе в подобающих условиях, либо забудь обо всем, чего ты добилась». Это был не просто переезд. Это был капкан. Последний гвоздь в крышку гроба ее свободы. — Мы договорились, что грузчики приедут к двум, — продолжала мать, поправляя идеально уложенную прядь волос. — Минхо уже ждет тебя там. Он заказал клининг и даже купил какие-то твои любимые цветы... лилии, кажется? Очень мило с его стороны. Тебе стоит быть более благодарной, Союн. «Мило», — мысленно повторила Союн, а желудок уже скрутило в противном желании выблевать внутренности. Жить с человеком, которого она едва выносила, спать в одной квартире с тем, кто был для нее чужим, пока каждая клетка ее тела кричала о другом — это был просто пиздец. Полный, беспросветный пиздец. Она посмотрела на полупустую полку. На ней лежала черная толстовка, которую она когда-то втайне вытащила из вещей Чонгука. Мать потянулась, чтобы забрать ее и аккуратно сложить, но Союн вдруг резко перехватила ее руку. — Я сама, — голос прозвучал хрипло, незнакомо. Мать удивленно подняла брови, глядя на дочь. — Ты какая-то бледная. Опять не спала из-за своих дурацких игр? Надеюсь, в новой квартире ты закончишь с этим детством. У жены Кан Минхо должны быть другие интересы. Союн ничего не ответила. Она просто прижала толстовку к себе, чувствуя, как внутри все выгорает до пепла. Запах Чонгука почти выветрился, сменившись запахом картона и новой, чужой жизни, в которую ее заталкивали против воли. Мать перевела брезгливый взгляд на рабочий стол Союн. Огромные профессиональные мониторы, массивный системный блок с кастомной подсветкой и куча проводов выглядели в этой комнате как инородное тело, как сложный механизм, который никак не вписывался в образ идеальной невестки из высшего общества. — Кстати, об этом, — мать указала пальцем на технику. — Я уже распорядилась, чтобы рабочие оставили коробки для компьютеров здесь. Тебе не стоит тащить эту груду железа в квартиру к Минхо. Ноутбука тебе будет более чем достаточно для учебы или каких-то личных дел. К чему загромождать пространство этим... хламом? Это выглядит неэстетично и совершенно не по-взрослому. Союн медленно подняла голову. В ее глазах, обычно спокойных и рассудительных, вспыхнуло что-то настолько острое и злое, что мать невольно осеклась. — Он едет со мной, — отрезала Союн. Голос был тихим, но в нем отчетливо слышался лязг металла. — Но Союн, пойми, в интерьере, который выбрал Минхо, это будет смотреться... — Мне плевать на интерьер, — она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и вложила в эти слова всю ту ярость, которую копила последние дни. — Этот компьютер — единственное, что я беру из этого дома по-настоящему свое. И это не обсуждается. Если ты или кто-то из грузчиков прикоснется к нему без моего разрешения или попытается оставить здесь — я никуда не поеду. И тогда объяснять отцу, почему сделка сорвалась из-за «эстетики», будешь ты сама. Мать поджала губы, в ее взгляде мелькнуло раздражение вперемешку с растерянностью. Она не привыкла к такому открытому бунту. Вся в отца. — Какая грубость, — выдохнула она, отворачиваясь к чемодану. — Делай что хочешь. Но не жалуйся потом, когда Минхо попросит тебя убрать этот мусор из вашей спальни. Союн промолчала, кожей чувствуя, как внутри все дрожит от едва сдержанного крика. Этот «мусор» был ее единственной связью с миром, где она была свободна. Где она была LeeSo, а не послушной куклой. Миром, в котором где-то на другом конце сети молчал один невыносимый парень с татуированными руками. Она стояла в руинах своего прошлого, а в голове пульсировала только одна мысль:  Где ты сейчас, Чонгук? И ненавидишь ли ты меня так же сильно, как я ненавижу все это? Союн осталась в комнате одна. Мать уже утащила последний чемодан, и в пустом пространстве звук ее шагов стал чужим. Она медленно обернулась, очерчивая взглядом контуры своего убежища. Вот рабочий стол — место, где она проводила ночи напролет, скрываясь за ником, который знали тысячи людей, но не знал никто из ее окружения. Здесь стояли ее мониторы, здесь она чувствовала себя по-настоящему живой, просчитывая тактики и отдавая команды. Теперь стол был девственно чист, лишен проводов и техники, превратившись в обычный кусок дерева. Ее взгляд переместился на кровать. Горло сдавило спазмом. Именно здесь, совсем недавно, она сидела рядом с Чонгуком, обрабатывая его разбитые костяшки и ссадины после того злополучного турнира. Она помнила запах его кожи — смесь сигаретного дыма, адреналина и чего-то острого, мужского. Помнила, как дрожали ее пальцы, когда она касалась его разбитой губы, и как отчаянно в тот момент ей хотелось совершить глупость. Сказать: «Останься». Попросить его не уходить, продолжить их бесконечную войну в игре, превратив ее в нечто большее в реальности. Тогда она сдержалась. Сейчас — жалела об этом так сильно, что физически чувствовала боль под ребрами. Кровать была застелена свежим бельем, готовая для пустоты, но для Союн она навсегда останется местом, где ее броня впервые дала трещину. — Союн! Машина ждет! Мы и так выбились из графика, отец будет недоволен! — донесся снизу резкий голос матери. А отец когда-нибудь был доволен? Союн вздрогнула. В последний раз коснувшись ладонью прохладной поверхности стола, она развернулась и вышла, не оглядываясь. Внизу ее ждала суета. Мать что-то выговаривала водителю, проверяя, плотно ли закрыты коробки. Союн села на заднее сиденье, прислонившись лбом к холодному стеклу. Город проносился мимо смазанными огнями. Она чувствовала, как к горлу подступает комок. За последние годы она плакала от силы раза два, считая слезы признаком слабости, которую не могла себе позволить. Но сейчас... сейчас ей хотелось рыдать навзрыд каждый день, до хрипоты, до тех пор, пока эта пустота внутри не заполнится хоть чем-то. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не здесь. Не перед ними. Новая квартира встретила их запахом дорогого ремонта и пугающей чистотой. Это была «золотая клетка» в престижном районе Сеула. Союн стояла в прихожей, глядя на гору своих вещей, и чувствовала только оцепенение. Ей не хотелось ничего распаковывать. Ей хотелось либо исчезнуть, либо достать из сумки припрятанную бутылку вина и забыться. Родители вели себя сдержанно, стараясь не смотреть в сторону дочери. Отец скупо пожал руку Минхо, мать одарила его дежурной улыбкой. — Квартира прекрасная, Минхо. Надеемся, вы быстро обустроитесь, — сказала мать, мельком взглянув на дочь, словно та была предметом мебели, который удачно вписали в интерьер.  Эстетично? — Мы всегда на связи. Ведите себя достойно, — бросил отец. Когда дверь за ними закрылась, в квартире повисла такая тяжелая тишина, что хотелось просто провалиться под землю. Союн продолжала стоять у стены, не снимая пальто. Она не намерена говорить сейчас с Минхо, строить из себя прилежную женщину, которую все устраивает, делать вид, что она абсолютно спокойна и послать его к черту и сбежать — не первая мысль, возникшая в ее голове, как только родители оставили их одних.  Минхо стоял в паре метров от нее. Он выглядел уставшим, его привычная маска уверенности слегка сползла, обнажая неловкость. Союн смотрела на него и мысленно спрашивала: «Что ты чувствуешь? Тебе тоже хочется сбежать? Как ты вообще держишься, притворяясь, что все это нормально?» — Слушай... — Минхо первым нарушил молчание. Его голос звучал приглушенно. — Пойдем на кухню? Выпьешь воды или... я могу заварить кофе. Нам нужно поговорить. Союн молча сняла верхнюю одежду и прошла за ним. На кухне она не села на стул, а прислонилась бедрами к краю массивного стола из темного мрамора, скрестив руки на груди. Защитная поза. Минхо, напротив, опустился на стул, сложив руки в замок перед собой. — Я понимаю твое состояние, Союн, — начал он, прожигая дыру на своих пальцах. — Поверь, я тоже не в восторге от того, как все это обставили наши родители. Я знаю, что для тебя это... принуждение. И я не собираюсь делать твою жизнь здесь невыносимой. Он поднял на нее взгляд — честный, без привычного высокомерия. — Я не буду на тебя давить. Не буду требовать исполнения каких-то «супружеских обязанностей» или приставать. Я хочу, чтобы у нас было элементарное взаимопонимание. Я могу спать в гостиной на диване, он вполне удобный. Большая спальня будет полностью в твоем распоряжении. Твое пространство — это твое пространство. Союн внимательно слушала, не меняя позы. Внутри шевельнулось что-то похожее на слабое облегчение, но оно тут же утонуло в общей горечи. — Единственное, о чем я прошу... — Минхо запнулся. — Не закрывайся от меня совсем. Не игнорируй мое существование. Нам все равно придется жить вместе, выходить в свет, создавать видимость для семей. Давай просто постараемся быть... союзниками? Нам обоим нужно привыкнуть к этой жизни. Союн долго молчала, переваривая его слова. Он предлагал мирный договор. В любой другой ситуации она бы оценила его благородство, но сейчас ее сердце было слишком занято тоской по другому человеку. Однако здравый смысл взял верх. — Хорошо, — коротко ответила она, и ее голос прозвучал на удивление твердо. — Я согласна на твои условия. Спасибо... за понимание, Минхо. Это действительно важно для меня. Она кивнула ему, обозначая конец разговора, и направилась к коробкам. Переезд состоялся. Формально она стала «невесткой при муже», но в мыслях она все еще была в той палатке, в том компьютерном клубе, с тем парнем, который даже не знал, что она сейчас тонет. Она решила обустроиться. Союн принялась за дело с каким-то остервенением, словно физический труд мог заглушить гул мыслей. Она мысленно уже сдалась. Совесть — эта невидимая удавка, которую родители затягивали годами — не позволила бы ей просто исчезнуть, бросить вызов семейному имени и оставить Минхо разгребать последствия их общего позора. Она была заперта не только в этой квартире, но и в собственных принципах. Парень помог ей занести последние коробки, стараясь не касаться ее даже случайно, и, коротко кивнув, оставил ее одну.  Комната была вызывающе роскошной. Просторная, залитая холодным светом панорамных окон в пол, из которых открывался вид на серый, деловой Сеул. Огромная двухспальная кровать с белоснежным бельем выглядела как необитаемый остров. Вдоль стены тянулся массивный шкаф, а в углу рабочий стол — широкий, удобный, словно специально созданный для того, чтобы она наконец выгрузила на него свой компьютер и снова превратилась в LeeSo. Личная ванная комната сверкала мрамором и хромом. Она начала раскладывать вещи. Методично развешивала платья по цветам, расставляла обувь. В ванной она с каким-то механическим упорством заставила все полки бесконечными баночками, сыворотками и флаконами, пытаясь заполнить это стерильное пространство своим присутствием. Но чем больше ее вещей занимали свои места, тем отчетливее она понимала: это не дом. Это декорация. Когда последняя коробка опустела, усталость навалилась свинцовым грузом. Союн, не снимая одежды, повалилась на кровать и уставилась в идеально ровный белый потолок. Тишина тут же стала врагом. Она поняла, что ей категорически противопоказано находиться в покое. Бездействие открывало шлюзы, и в голову хлынули мысли, от которых она бежала весь этот день. Думать сейчас — значит собственноручно копать себе могилу, ложиться в нее и ждать, пока сверху набросают землю. И почему-то среди собственных родителей и семьи Кан, которые стоят над ней с лопатами, она, сквозь летящие в лицо горсти холодной земли, видит лицо Чонгука.  Рука сама потянулась к телефону. Вспыхнул экран. Какао. Диалог с Чоном. Последнее сообщение было отправлено три недели назад. Внутри Союн что-то болезненно дернулось. Неужели он действительно не хотел написать ей все это время? Неужели в нем не нашлось даже капли того любопытства или злости, чтобы отправить банальное «привет»? Или «давай поговорим»? Проще ведь назвать меня шлюхой и исчезнуть, верно? Она знала, что у него дерьмовый характер. Знала, что он вспыльчив, что он сначала бьет, а потом думает. Но, сука...   Это было слишком даже для него. Она почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна — смесь обиды, дикой скуки и накопленной за день ярости на весь мир. Пальцы быстро застучали по клавиатуре, не давая разуму вмешаться. «Привет. Надеюсь, я тебя не сильно отвлекаю от твоего грандиозного ничегонеделания», — начала она, но тут же сорвалась на крик в буквах. — «Знаешь, Чонгук, ты ведешь себя как последний придурок. Невероятно глупо и необдуманно. Тебе было так сложно просто написать первым? Просто спросить? Вместо того чтобы выливать на меня свое дерьмо и вешать ярлыки, ты мог бы хоть раз в жизни включить мозг и поговорить со мной. Ты даже не представляешь, через что я сейчас прохожу, но тебе ведь плевать, да? Тебе проще молчать и строить из себя обиженного героя, пока я разгребаю все это в одиночку. Я ненавижу то, как ты поступаешь. Ненавижу твою трусость». Она отправила сообщение, даже не перечитывая, и в ту же секунду с силой откинула телефон на другой край кровати, словно он был раскаленным углем. Сердце колотилось где-то в горле. Было страшно. Дыхание сбилось, а ладони мгновенно стали влажными. Но вместе со страхом пришло и странное, почти мазохистское возбуждение. Она сделала это. Она ударила в ответ. Ответит ли он? Она закрыла глаза, слушая, как в огромной пустой квартире тикают часы, и впервые за день почувствовала, что она все еще жива. Больно, но жива.

***

Включенный смартфон обжигал ладонь. Чонгук смотрел на уведомление, не мигая, словно пытался прожечь его взглядом. Он не заходил в приложение — упаси боже, чтобы она увидела эти проклятые две галочки «прочитано» сразу. Пусть помучается. Пусть посидит в этой звенящей тишине, в которой он сам захлебывался последние дни. Его взгляд снова и снова цеплялся за всплывающие строки. «Ты даже не представляешь, через что я сейчас прохожу...» «Я ненавижу твою трусость». — Трусость? — прорычал он в пустоту комнаты, и его голос сорвался на хрип. — Серьезно, Союн? Внутри него разверзся настоящий ураган. С одной стороны, хотелось швырнуть телефон в стену и поехать к ней, чтобы вытрясти из нее все это высокомерие. А ты не можешь, блять, взять свою жизнь в руки? Не можешь хоть раз сделать так, как хочешь ТЫ, а не твои ебаные предки, которые продают тебя как породистую кобылу? Но с другой стороны... в груди разливалось ядовитое, темное удовлетворение. Она сдалась. Идеальная, холодная Союн первая нарушила обет молчания. Она сорвалась. Значит, ее тоже ломает. Значит, он все-таки оставил на ней это клеймо, которое не смыть ни деньгами ее папаши, ни фальшивой улыбкой Минхо. В комнате пахло помойкой. На полу валялись скомканные носки, компьютерный стол был похоронен под горой пустых банок от энергетиков, бутылок из-под пива и пачек из-под чипсов. На стуле живописной грудой возвышалась одежда. Чонгук лежал на смятых простынях, лениво покачивая ногой в такт какому-то тягучему американскому рэпу, который надрывался из колонки. Резкий хлопок двери не заставил его даже обернуться. Будто он оглох в своем паршивом одиночестве. — Ты тут еще не протух, отшельник хренов? Тэхен замер на пороге, морщась от густого, спертого воздуха и вида этой «берлоги». Не дожидаясь приглашения, он прошел к окну и с грохотом распахнул его, впуская в комнату ледяной вечерний воздух. — Да бля! — огрызнулся Чонгук, прикрывая глаза от внезапного света уличных фонарей. — Не «бля», — Тэхен бесцеремонно скинул какую-то кофту со стула в общую кучу хлама, подкатил его к кровати и сел, пристально глядя на друга. — Ты на себя в зеркало смотрел? Ты скоро в плесень превратишься. Чонгук проигнорировал его, снова уставившись в телефон, где все еще висело непрочитанное сообщение. — Ты издеваешься? Да убери свой ебучий телефон! — Тэхен резко подался вперед. — Мы тебя в клубе неделю не видели. Ты играешь из дома, в дискорде только рычишь или молчишь как партизан. Скоро турнир, Чон. Нам нужно тренить в команде, а не смотреть, как наш топовый игрок гниет в собственной блевотине. — Я тренируюсь, — огрызнулся Чонгук, рывком садясь на кровати. — Я в топе по фрагам, какие ко мне вопросы? — Вопросы? — Тэхен сорвался на крик. — Ты псих, Чонгук! Ты не в игре, ты в какой-то агонии! Ты сливаешь раунды, потому что лезешь на рожон как смертник. Спустись на землю, блять! Хватит строить из себя ебучего депрессивного нытика!  — Да пошел ты! — Чонгук вскочил, едва не задев Тэхена. — Тебе легко говорить, у тебя все просто. Хочешь играть — играешь. Хочешь жить — живешь. Хочешь трахаться — трахаешься.  — А тебе кто мешает? — Тэхен сузил глаза. — Союн? Ее имя сработало как детонатор. Чонгука буквально подбросило. — Замолкни! Не говори про нее, понял? Мне похуй. Она выбрала свою дорогу, пусть катится к своему Минхо и строит из себя идеальную женушку. — Ну да, — Тэхен усмехнулся, и в этой усмешке было больше жалости, чем издевки. — Похуй тебе. Именно поэтому ты сидишь тут в куче мусора и дрочишь на ее профиль? Хули ты сидишь то? Ждешь, пока у нее дети родятся от другого, чтобы прийти и сказать «ой, я передумал»? — Я нихуя не буду делать, — Чонгук подошел к столу, сгребая в сторону пустые банки, чтобы найти сигареты. Руки заметно дрожали. — Это бесполезно. Она — из другого мира. Она сама выбрала этот комфорт. Я заебался, Хен. Просто заебался стучаться в закрытую дверь. Тэхен молча смотрел на него несколько секунд, потом поднялся. — Я бы на твоем месте продолжил стучать, — тихо сказал он. — Приходи завтра в клуб. Мы скучаем. Реально скучаем. Он вышел, не дожидаясь ответа. Хлопок двери прозвучал как выстрел, отсекая Чона от реальности, снова погружая в одинокий грязный мир. Ему стало тошно. Ему было стыдно перед Кимом, перед пацанами, но эта дыра внутри... ее было не заткнуть ни тренировками, ни алкоголем. Как бы он, блять, не старался.  Телефон снова завибрировал. Мина. Опять. Админ пк: Чонгук-а, почему ты не отвечаешь? Я соскучилась. Давай увидимся сегодня? Он смахнул очередное уведомление от девчонки с брезгливостью. Он тоже скучал. До зуда, до фантомных болей в мышцах. Но не по Мине. По другой. Заносчивой, холодной, которая только что назвала его трусом. Он взял смартфон, зашел в Какао и, не давая себе времени передумать, быстро напечатал ответ. «Трус здесь не я, Союн. Трус — это тот, кто молча глотает все, что ему навязывают, и строит из себя жертву обстоятельств. Ты сама выбрала быть "хорошей дочерью" и делать вид, что у тебя нет выбора, так что нехуй винить меня в том, что я не стал играть в твоего спасителя, пока ты покорно таскаешься с этим петухом. Хочешь че-то выяснить? Приезжай завтра в клуб после девяти. Посмотрим, хватит ли у тебя смелости сказать мне все это в лицо, а не строчить гневные сообщения из своей розовой кроватки. Или забудь мой номер и живи своей "правильной" жизнью дальше. Решай сама». Чонгук отшвырнул телефон на подушку и с силой зажмурился. Он не знал, что «розовая кроватка» Союн осталась в прошлом. Не знал, что прямо сейчас она сидит на кровати в чужой квартире, а за стеной находится человек, которого он ненавидел всеми фибрами души. В его представлении она все еще была той недосягаемой принцессой, которая просто боится ослушаться отца. Он не знал, что его слова про «покорность» ударят ее по самому больному месту, выжигая остатки самообладания.

***

Тишина в новой квартире больше не была гнетущей — она стала выжидающей. Союн сидела на кровати, чувствуя, как внутри все горит после отправленного сообщения. Ей нужно было выйти из этого кокона, иначе стены просто раздавили бы ее.  Ее взгляд упал на коробки с мониторами и компьютером. Она встала. Босые ступни коснулись прохладного паркета, и этот физический контакт с реальностью немного отрезвил. Дверь комнаты приоткрылась с едва слышным щелчком. В гостиной горел мягкий приглушенный свет. Минхо сидел на диване, подсвеченный холодным сиянием экрана ноутбука. Он выглядел непривычно по-домашнему: без привычного пиджака, в простой белой футболке и спортивных шортах. Союн замерла в дверном проеме, глядя на его сосредоточенный профиль. В этот момент он не казался врагом. Просто еще один человек, запертый в золотой клетке вместе с ней. — Минхо? — тихо окликнула она. Он вздрогнул и обернулся. Его взгляд тут же смягчился, когда он увидел ее — растрепанную, в огромной футболке и босиком. — Да? Что-то случилось? — он отложил ноутбук в сторону. — У меня там... — она неопределенно махнула рукой в сторону своей комнаты. — Комп разобранный. Одна я эту груду железа не соберу. Поможешь? Минхо мгновение удивленно моргал, словно не ожидал, что она заговорит с ним первой, а тем более попросит о помощи. Но на его губах тут же появилась легкая, почти мальчишеская улыбка. — Конечно. Я как раз думал, чем бы заняться, кроме отчетов. Хотелось разгрузиться. Они прошли в ее комнату, где воцарился настоящий технический хаос. Мониторы, массивный системный блок, сплетения кабелей — все это выглядело инородно и очень пугающе среди дизайнерской мебели. — Ого, — Минхо присвистнул, подходя к столу. — Это выглядит серьезно. Ты уверена, что это просто для учебы, как сказала твоя мама? — Меньше вопросов, больше дела, Кан Минхо, — Союн напустила на себя строгий вид, указывая на тяжелый корпус. — Ставь его вот сюда, под правую руку. Только аккуратно, там кастомная водянка, если потечет — я заставлю тебя перестилать весь этот дорогущий пол. И собирать мне новый комп. — Слушаюсь, босс! — рассмеялся он, подхватывая системник. — Куда прикажете подсоединять этот... э-э... щупалец? — Это «дисплей порт», гений, — фыркнула Союн, но в ее голосе уже не было прежнего льда. Следующий час прошел в какой-то странной, почти уютной суете. Они ползали под столом, распутывая провода. Минхо, несмотря на свой статус наследника корпорации, оказался на удивление рукастым. Он беспрекословно следовал ее указаниям, а когда случайно перепутал разъемы, и Союн начала на него ворчать, он лишь шутливо вскинул руки: — Простите, ваше величество! Я всего лишь скромный подмастерье в вашем храме технологий. — Не паясничай, — улыбнулась она, затягивая стяжку на проводах. — Просто прикрути монитор к кронштейну. И не дай бог он будет висеть криво. — Ты настоящий тиран, Союн-а, — подмигнул он ей. — Знаешь, ты сейчас похожа на профессионального киберспортсмена. Такой взгляд... суровый. И все эти геймерские термины…  Союн на секунду замерла, прижимая к себе пучок кабелей. Сердце пропустило удар, но она быстро справилась с собой. — Ну... я могу иногда поиграть, — выдала она, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно. — Чисто чтобы снять стресс. Минхо посмотрел на нее с искренним интересом, вытирая руки салфеткой. — Это круто. Правда. Я думал, ты только книжки читаешь в свободное время. Если захочешь — покажешь как-нибудь? Я в этом полный ноль, но, может, научишь меня не позориться? — Посмотрим на твое поведение, — бросила она, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Они стояли посреди комнаты, окруженные работающей техникой. Подсветка компьютера окрашивала стены в неоново-фиолетовый, и в этом свете Минхо казался совсем другим. Не тем персонажем из сценария ее отца, а кем-то... живым. Они смеялись над какой-то глупостью, и на мгновение реальность с ее принудительными браками, Чонгуком и долгами перед семьей просто перестала существовать. Был только этот момент — здесь и сейчас. Они были так увлечены этой внезапной легкостью быта, так старательно строили хрупкий мостик между друг другом, что Союн совершенно не заметила, как в ее комнате, на застеленной кровати, беззвучно вспыхнул экран смартфона. Там, в темноте, висело уведомление от Какао. Короткое, резкое и полное того самого яда, от которого она только что попыталась сбежать в нормальную жизнь. Чонгук ответил. Но его слова остались немыми, пока в комнате звучал искренний смех человека, которого она должна была ненавидеть.

***

Каждая минута ожидания ощущалась как удар хлыстом по оголенным нервам. Чонгук сидел на краю кровати, сжимая смартфон так, что корпус едва слышно поскрипывал. Экран то гас, то снова вспыхивал от прикосновения его большого пальца. Две серые галочки в Какао. Не прочитано. — Какого хуя… — прорычал он, запуская свободную руку в спутанные волосы. Прошло уже полчаса. Для него это время растянулось в вечность. Он мерил шагами свою захламленную комнату, то и дело бросая взгляд на телефон, лежащий на матрасе. Он ждал звука уведомления, как приговоренный ждет выстрела, но в ответ получал лишь тяжелую, издевательскую тишину. Его бесило все. Бесило то, что она первая нарушила молчание, вылила на него свою ярость, а теперь, когда он ответил — жестко, прямо, в своем стиле — она просто исчезла. «Она делает это специально», — эта мысль жалила сильнее всего. Чонгук слишком хорошо знал эту игру. Он сам был мастером игнора. Он сам упивался тем, как заставлял ее ждать, как читал сообщения через панель уведомлений, не открывая диалог, чтобы она видела: он онлайн, но ему плевать. Теперь она платила ему той же монетой. И как же, сука, это бесит.  В голове, как назло, всплывал образ ее комнаты. Богатый район, панорамные окна, идеальная тишина и Минхо. Этот вылизанный ублюдок наверняка сейчас рядом с ней. Может, они ужинают? Может, он смешит ее какой-то тупой шуткой, и она, улыбаясь своей этой холодной, но такой притягательной улыбкой, даже не смотрит на телефон? От этой мысли в груди Чонгука что-то болезненно сжалось, тут же превращаясь в чистую, неконтролируемую ярость. Он чувствовал себя идиотом. Он, Чон Чонгук, который всегда был выше этого, сейчас сидел и караулил ответ девчонки, которая, скорее всего, уже вычеркнула его из своей идеальной жизни. Но сама же написала первая… — Издеваешься… — он снова схватил телефон, глядя на свое последнее сообщение. Текст казался ему теперь слишком длинным, слишком эмоциональным. Слишком… жалким. Словно он оправдывался. Словно ему было не все равно. Что правда. Каждое слово в этом сообщении теперь жгло ему глаза. Он ненавидел себя за то, что нажал «отправить». За то, что дал ей эту власть над собой — власть заставлять его ждать. — Пошла ты, блять, — выдохнул он сквозь зубы. Резким, дерганым движением он зажал палец на облачке своего текста. Всплывающее меню. «Удалить для всех». Нажать. Подтвердить. Ее сообщение снова осталось последним. Проигнорированным. Словно он ничего не писал. Словно он все еще тот самый неприступный и холодный Чон, которому абсолютно плевать, где она и с кем. Он отшвырнул телефон в сторону, и тот глухо шмякнулся о стену, прежде чем упасть на пол. Чонгук упал спиной на кровать, уставившись в потолок. Сердце все еще колотилось в бешеном ритме, а в голове пульсировало: Больше не напишу. Сдохну, но не напишу. Он не знал, что в этот самый момент Союн, раскрасневшаяся и по-настоящему живая, смеялась над шуткой Минхо в паре метров от своего телефона. Она не видела, как сообщение появилось, и не увидела, как оно исчезло, оставив после себя лишь системную надпись «Сообщение удалено», которую она заметит лишь тогда, когда эта короткая вспышка тепла в ее новой квартире снова сменится ледяным одиночеством.

***

Когда дверь за Минхо закрылась, Союн еще несколько секунд стояла в тишине, прислушиваясь к своим ощущениям. Улыбка, вызванная его неуклюжими шутками, медленно гасла, оставляя после себя горький привкус. Она осмотрела комнату: неоновые ленты системного блока отбрасывали фиолетовые тени на дорогую отделку, создавая иллюзию ее собственного мира внутри этой «золотой клетки». Она села в кресло. Знакомый щелчок фиксатора, привычная высота стола — это была единственная приятная стабильность в ее жизни. Пальцы на автомате легли на «WASD», и на мгновение ей захотелось просто провалиться в катку, забыть имена, лица и обязательства. Но телефон, брошенный на стол, притягивал взгляд, как магнит. Разблокировка. Какао. Ожидание сменилось глухим ударом в груди. «Сообщение удалено». Она почувствовала, как к лицу прилила кровь. Удалил? Он прочитал ее крик души, ответил, выждал время, а потом просто...  удалил свой ответ? Это было так в его стиле — сначала дать надежду на контакт, а потом резко выдернуть ее из рук, напоминая, кто здесь контролирует ситуацию. — Что ты делаешь со мной, Чон Чонгук? — прошептала она, закрывая лицо ладонями. Пальцы все еще пахли пластиком и немного — парфюмом Минхо. От этого контраста стало почти физически тошно. Она знала: писать в мессенджер бесполезно. Он заперся. Но был один «черный ход», место, где они оба были настоящими, без масок и социальных статусов. Она быстро открыла Steam. Пролистала вкладку с друзьями. JK: В сети. Очевидно. Сердце пропустило удар. Пальцы, только что готовые разносить противников в CS, теперь мелко дрожали, печатая короткую фразу в чате стима. LeeSo: Почему удалил? Она наблюдала за тем, как его статус сменился на «В сети», потом на «Играет в...», а потом снова просто «В сети». Он видел. Он злился. Он медлил. Союн уже почти сдалась. Она со злостью закрыла вкладку чата, решив, что лучше будет выплеснуть эту ярость в игре, как вдруг раздался короткий, сухой звук уведомления. JK: А тебе это надо? Союн замерла. В этой короткой фразе было столько скрытой боли и вызова, что у нее перехватило дыхание. LeeSo: Если бы не надо было, я бы не писала. LeeSo: Доказал свою трусливость. Удалять сообщения — это так по-взрослому. Ответ пришел почти мгновенно. JK: Трус? JK: Это говорит мне девушка, которая молча пошла на поводу у папочки?  JK: Ты сама виновата, Союн. LeeSo: И ты. LeeSo: Ты даже не попытался меня понять. Просто назвал шлюхой и ушел. JK: А что я должен был сделать? Пожелать счастья в семейной жизни? LeeSo: Ты думаешь, мне легко? JK: Я думаю, тебе привычно. JK: Ты всегда выбираешь то, что «нужно», а не то, что… Он не договорил. Статус сменился на «печатает…», а потом снова замер. LeeSo: Что «что»? Договаривай. JK: Забудь. JK: У меня одежда все еще пахнет тобой. Ненавижу этот запах.  Союн прикусила губу до крови, глядя на экран. В горле встал ком. Она представила его сейчас: в этой темной, заваленной хламом берлоге, с красными от недосыпа глазами.  Ты любишь этот запах. Я знаю.  Ей хотелось написать: «Я не в своей комнате. Я в квартире с Минхо. Тут чужие стены и мне страшно». Пальцы уже начали набирать: «Я переехала...». Она замерла. Если она скажет это сейчас — это будет конец. Он не поймет обстоятельств, он не услышит оправданий. Для него это станет окончательным предательством. Он ведь до сих пор думает, что она просто капризная принцесса в своем замке, а не пленница в золотой клетке. Она стерла эти слова. Резко, до самого начала. LeeSo: Ненавидь. Тебе так проще. LeeSo: Мне здесь холодно. Как будто я не в своей тарелке… JK: У тебя там кровать за миллионы вон. И любимый рядом. Согреешься. LeeSo: Ты придурок. Пауза затянулась. Союн видела, что он что-то печатает. Долго. Стирает. Снова печатает. Бабочки в животе превратились в колючую проволоку, которая стягивала внутренности. JK: Иди спать, любимый заждался. Завтра у тебя важный день — притворяться счастливой. LeeSo: Чонгук… JK: Что? Она замерла, глядя на текстовый курсор. Ей хотелось написать так много, но слова казались лишними. Между ними сейчас были километры Сеула и целая пропасть из гордости. LeeSo: Я скучаю по тому, как ты злишься, когда я игнорю твои коллы. JK: А я скучаю по тому, как ты молчишь. JK: Просто скучаю. До тошноты. После этого сообщения он моментально вышел из сети. Серое окошко статуса «Был в сети: только что» ударило по глазам сильнее, вынуждая откинуться на спинку кресла, глядя в пустой экран. В груди все ныло от этой странной, интимной грусти. Они не сказали «люблю», они не пообещали ничего друг другу. Они просто признали, что оба тонут в этом дерьме, и никто из них не может протянуть руку другому. Она выключила компьютер. В комнате снова стало темно, и только слабый запах новой мебели напоминал ей, где она находится. Но на кончиках пальцев все еще горело фантомное тепло от клавиш, через которые она только что коснулась его израненной души.