ненавижу, что ты попадаешь

Тишина, ворвавшаяся в комнату вместе со звуком поворачивающегося ключа, была почти физически болезненной. Союн замерла, ее сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород. Ритмичный стук крови в ушах казался громче, чем шаги в прихожей. Она судорожно выдохнула и, быстро отстранившись, сползла с колен Чонгука. Ее пальцы дрожали, когда она пыталась поправить смятую пижаму и пригладить растрепанные волосы. Она подняла на Чонгука взгляд, полный немого отчаяния и мольбы. В этом взгляде читалось: «Пожалуйста, только не сейчас. Молчи. Не выдавай нас». Чонгук шумно выдохнул через нос, и этот звук был похож на рычание запертого в клетке зверя. Он откинулся на спинку кровати, сжимая кулаки, которые горели от желания соприкоснуться с какой-нибудь поверхностью. А еще лучше с каким-нибудь лицом. В его глазах, еще минуту назад темных от страсти и желания, сейчас горело дикое, яростное раздражение. Он закатил глаза и отвернулся к окну, желваки на его лице заходили ходуном. Внутри у него все клокотало. Ему хотелось не прятаться, а выйти туда, в коридор, и просто набить ебало этому ублюдку. Вышвырнуть его из этой квартиры, из жизни Союн, показать, кому она принадлежит на самом деле. Ему хотелось закричать, что это его руки только что гладили ее кожу, что это его имя она стонала секунду назад. Ярость подпитывалась тем, что их прервали в самый, сука, неподходящий момент — когда броня окончательно рухнула, когда они оба сдались, отдавшись этой странной, больной и такой нужной им обоим близости. Но он остался сидеть. Сцепив зубы, подавляя желание разнести здесь все к чертям. Он видел, как напугана Союн, и понимал: если он сейчас выйдет, он разрушит то хрупкое, едва зародившееся доверие, которое они только что начали восстанавливать. Союн бросила на него последний быстрый взгляд и, стараясь ступать бесшумно, вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре Минхо уже повесил пальто и возился с сумкой. — О, Союн-а, ты дома? — он улыбнулся, заметив ее, но улыбка вышла немного усталой. — Почему в темноте? — Ой, да... я просто... прилегла ненадолго, — голос предательски дрогнул, и она поспешно подошла к нему, пытаясь изобразить нормальность. — Почему ты так рано? — Освободился пораньше, — Минхо поцеловал ее в щеку, и Союн внутренне содрогнулась от этого жеста, чувствуя себя последней дрянью. — Бумажная работа в офисе закончилась быстрее, чем я думал. Юристы подготовили документы, я все подписал за полчаса и решил, что нет смысла там торчать. Подумал, может, закажем что-нибудь на ужин? — Да, конечно, — она неловко улыбнулась, заламывая пальцы за спиной. — Я как раз очень голодна. В этот момент из ее комнаты донесся глухой стук. Будто что-то пластмассовое ударилось о паркет. Союн замерла, ее лицо мгновенно побледнело. Она боязливо покосилась на закрытую дверь, чувствуя, как холодный пот прошиб позвоночник. Минхо удивленно захлопал глазами, переводя взгляд с Союн на дверь ее комнаты. — Что это было? У тебя там кто-то есть? — Нет! — слишком быстро выпалила она. — Это... это, наверное, кот... то есть, нет, у нас ведь нет кота… Наверное, из-за сквозняка что-то упало с полки. Окно открыто... В это время за дверью Чонгук, который стоял, прижавшись ухом к двери, мысленно проклинал все на свете. Он слушал их приторно-вежливый диалог, и каждое слово Минхо вызывало у него приступ тошноты. В руках он вертел «какую-то хуйню», подцепленную с туалетного столика Союн — это оказался розовый блеск для губ с запахом вишни. Он крутил его между длинными пальцами, представляя, как этот блеск выглядит на ее губах, когда... чпок. Тюбик выскользнул из влажных от адреналина ладоней и с характерным звуком приземлился на пол. — Блять... — шепнул Чонгук, мгновенно скорчив гримасу от собственной тупости. Он замер, боясь даже дышать, и зажмурился, надеясь, что Минхо не пойдет проверять «кота». Иначе он себя не сдержит. Минхо нахмурился, но, кажется, поверил. Он начал хлопать себя по карманам брюк, потом пальто, и выражение его лица сменилось на досадливое. — Черт, где мой телефон?.. Кажется, в машине оставил на зарядке. Извини, я сейчас, быстро сбегаю и вернусь. Не начинай без меня выбирать еду! Он быстро накинул куртку, схватил ключи и вышел, захлопнув за собой входную дверь. Как только щелкнул замок, Союн рванула в свою комнату. Она влетела внутрь и обнаружила Чонгука, который с неестественно серьезным видом рассматривал содержимое ее туалетного столика по левую сторону от двери. Он держал в руках какую-то кисточку для пудры, делая вид, что это самый интересный предмет в его жизни. Союн хмыкнула, скрестив руки на груди. — Ты что, подслушивал?  Чонгук медленно повернул голову к ней, его лицо приняло выражение оскорбленного достоинства. — Я? Да как ты можешь такое подумать... — начал он, и голос его был полон фальшивого возмущения. — Я просто… У тебя очень… — он взял в руки первый попавшийся флакон, прочитал название, — …увлажняющий крем. Для зоны вокруг глаз. Крутяк.  Союн закатила глаза, чувствуя, как напряжение в груди начинает отпускать, смешиваясь с привычным раздражением. — Чонгук. — Что? — он поставил флакон на место, и вся его актерская игра рухнула в одно мгновение. Лицо стало жестким, почти злым. — Конечно, блять, я подслушивал. «Ой, это, наверное, кот», — передразнил он ее. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней. Его глаза в полумраке комнаты горели тем самым огнем, который она так хорошо знала — смесь ярости, ревности и чего-то более глубокого, более опасного. — И че? Хочешь узнать, что я услышал? Что он спросил, одна ли ты? Что ты соврала? Что он такой заботливый, ебаный принц на белом коне? Что вы такие милые, что пиздец, будете вместе ужинать?  — Чонгук, не надо... — Не надо? — он остановился в шаге от нее, и его голос упал до хриплого шепота. — А что надо, Союн? Сказать, что я хотел выйти? Что я хотел посмотреть ему в глаза, а потом снести ему ебало? Что я хотел спросить его, какого хера он вообще здесь делает, когда ты... Он замолчал, сжав челюсть так, что желваки заходили ходуном. Союн смотрела на него и видела всю эту бурю — желание разнести все к чертям, уничтожить, доказать. Но в его глазах, в самой глубине, было и что-то другое. Страх. Не перед Минхо. Перед тем, что она сейчас скажет. Перед тем, что она отправит его обратно в ту засранную конуру, из которой он вылез, чтобы быть здесь. Она перевела взгляд на пол, где валялась его толстовка — черная, мятая, пахнущая табаком и его парфюмом. Союн подняла ее, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. — Давай выметайся, — сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Она сунула толстовку ему в руки, почти силой. — Пока он спустился к машине. Быстрее, Чонгук. Он смотрел на ткань в своих руках, потом на нее. В его взгляде смешались непонимание, злость и что-то болезненно-обиженное. — Ты серьезно? — Да! — она почти выкрикнула это, но тут же испуганно прижала палец к губам, прислушиваясь к звукам из коридора. Тишина. Минхо еще не вернулся. — Чонгук, пожалуйста, давай потом поговорим. Прошу. Она сказала «прошу». Это слово вырвалось само, без ее воли, и она увидела, как оно ударило по нему. Его лицо дернулось, словно от пощечины. Чонгук тяжело выдохнул. Долго, сквозь зубы. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на нее так, будто решал что-то очень важное. Будто между ними снова шел тот самый решающий раунд, где ставки были выше любых призовых фондов и контрактов. — Пиздец, — выдохнул он наконец, и в этом слове было столько всего — и согласие, и бессилие, и та самая ярость, которую он снова загнал глубоко внутрь. Он двинулся к выходу, и Союн пошла следом, на ходу поправляя волосы и одергивая рубашку. В коридоре она прислонилась к стене, сложив руки на груди, и наблюдала, как он натягивает кроссовки, как застегивает куртку. В его движениях было что-то механическое, сдерживаемое. Каждый жест — борьба с желанием остаться. Каждое движение — уступка ей, ее страху, ее «потом». Когда он выпрямился, Союн шагнула к нему. Сама. Не думая. Ее руки легли на его куртку, поправляя воротник, разглаживая несуществующие складки. Жест получился таким домашним, таким простым, что у Чонгука перехватило дыхание. Она подняла взгляд. Он смотрел на нее сверху вниз, хмурый, злой, недовольный. Его брови были сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, а глаза... В глазах было столько всего, что у Союн заболело сердце. Обида, желание, нежность, которую он пытался спрятать за маской безразличия, и глубокая, пугающая уязвимость. Он был таким... милым. Нелепым в своей злости, которая была просто броней. Союн не выдержала. Она привстала на носочки и быстро, почти украдкой, чмокнула его в губы. Поцелуй длился долю секунды, но Чонгук успел прикрыть глаза. Его рука дернулась, чтобы обхватить ее талию, притянуть ближе, растянуть этот момент, но Союн уже отстранилась. Он выдохнул — тяжело, с сожалением, которое было громче любых слов. — Иди, — прошептала она, и в этом шепоте было обещание. Не сейчас, но потом. Обязательно потом. Чонгук посмотрел на нее еще секунду. Запоминая? Решаясь? Просто смотря. А потом развернулся и вышел в подъезд, натягивая капюшон на глаза. В лифте он нервно нажимал на кнопку первого этажа, надеясь не встретиться с Минхо лицом к лицу. Хотя, какая-то часть его — самая безбашенная и злая — наоборот, хотела этого столкновения. Чтобы тот все увидел, все понял, если его куриных мозгов хватит сложить два и два. Когда Чонгук вышел из подъезда в прохладный ночной воздух, он сразу заметил машину Минхо. Тот как раз закрывал дверь, поставив ее на сигнализацию. Они переглянулись. Буквально на секунду. В темноте, под покровом капюшона, узнать кого-то было сложно, но Чонгук даже не пытался скрываться. Он просто закатил глаза, намеренно отвернул голову и пошел в сторону своего байка. Закинул ногу через сиденье, откинул подножку. Металл звякнул в тишине двора. И тут со стороны машины донеслось неуверенное: — Чонгук? Чон замер на секунду, криво усмехнувшись под капюшоном. Он нажал на стартер, и мотор байка отозвался мощным, утробным рыком, разрезая ночную тишину. — Обознался, дружище, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Он дал газу, и байк сорвался с места, оставляя после себя лишь запах жженой резины и эхо мотора. Минхо остался стоять на месте, провожая его подозрительным, тяжелым взглядом. Внутри у него росло холодное осознание: он не ошибся. Это точно был Чонгук. И вопрос «что он делал в его подъезде?» теперь колоколом бил в голове. Он медленно поднял глаза на окна их квартиры. Свет в спальне Союн горел ровным голубоватым свечением — экран монитора. Ее силуэт мелькнул за шторой. Минхо постоял еще минуту, переваривая увиденное, а потом, тяжело вздохнув, направился обратно в подъезд.

***

Ужин прошел в гнетущем, почти осязаемом безмолвии. Звук пластиковых контейнеров, в которых приехала еда, казался оглушительным. Минхо сосредоточенно ковырял палочками свой рис, старательно избегая смотреть Союн в глаза, но она кожей чувствовала его напряжение. Его взгляд то и дело, словно по инерции, соскальзывал в сторону двери ее спальни. Той самой двери, за которой еще двадцать минут назад пульсировала жизнь, пахло чужим парфюмом и тяжелым драйвом. Союн сидела напротив, застыв над своей порцией. Еда застревала в горле комом. Она чувствовала себя не просто виноватой — она чувствовала себя преступницей, которую поймали с поличным, но по какой-то странной причине медлили выносить приговор. Тишина за столом была не уютной, как раньше, а колючей, наполненной невысказанными вопросами. Минхо несколько раз глубоко вдыхал, открывал рот, словно собираясь что-то спросить, но тут же поджимал губы и снова утыкался в тарелку. Его пальцы, сжимавшие палочки, едва заметно подрагивали. Наконец он с тихим стуком отставил контейнер в сторону. Союн вздрогнула, сжимая в руках свои палочки. — Союн, — позвал он. Его голос не был злым. В нем не было ни капли той ярости, которая кипела в Чонгуке. Только бездонная, выматывающая усталость. Она медленно подняла на него глаза. В теплом свете кухонной лампы Минхо выглядел постаревшим. В его взгляде читалось странное, почти пугающее смирение. — Давай не будем делать вид, что я ничего не видел, — произнес он тихо, глядя куда-то сквозь нее. — Я знаю, кто был в квартире. Я узнал его. Сложно с кем-то… перепутать. Сердце Союн пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Она ждала, что сейчас начнется крик. Что он потребует объяснений, начнет кидаться обвинениями в предательстве и неповиновению родителям. Она была готова к скандалу, к угрозам, к любой форме агрессии, которую могла бы понять. Но Минхо просто продолжал смотреть на нее этим долгим, тяжелым взглядом. — Я не буду спрашивать, что здесь произошло, — продолжил он, и в его голосе проскользнула горькая усмешка. — И не оправдывайся. Я не хочу слышать ни одного слова правды. И лжи тоже не хочу. Он медленно встал, аккуратно собрал остатки еды и сложил их в пакет. Каждое его движение было подчеркнуто спокойным, и это спокойствие пугало Союн больше, чем любой гнев. — Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь, — он остановился у выхода из кухни, не оборачиваясь. — Я не враг тебе, Союн. Я никогда им не был. Я просто... тоже человек, который неподвластен своей судьбе. Как и ты.  Он ушел в гостиную, и через секунду оттуда донесся звук включенного телевизора — какая-то нелепая передача, идущая фоном, чтобы просто заполнить пустоту. Союн осталась сидеть за столом в одиночестве. Перед глазами все поплыло, и на стеклянную поверхность упала первая тяжелая капля. Ей стало до жути, до тошноты жаль Минхо. Он ведь действительно старался. Он строил их общий быт, планировал встречи, находил компромиссы, заботился о ее комфорте. Он строил их «мы», кирпичик за кирпичиком. А она... Она просто стояла в стороне, позволяя Чонгуку одним своим появлением разносить эти стены в щепки. Девушка поняла, что в этих отношениях по-настоящему боролся только один человек. И это была не она. Союн закрыла лицо руками, и тихие всхлипы утонули в шуме работающего на фоне телевизора.

***

Ночной воздух, пропахший бензином и холодным асфальтом, все еще жег легкие, когда Чонгук заглушил мотоцикл возле своего дома. Адреналин после встречи с Минхо постепенно сменялся тяжелым, тягучим раздражением. Он вошел в прихожую, сбрасывая капюшон, и уже хотел было швырнуть ключи на тумбочку, как его взгляд зацепился за вешалку. Среди привычных курток висело чужое женское пальто. Дорогое, кашемировое, цвета мокрого песка. Чонгук нахмурился, вглядываясь в знакомый крой. Память услужливо подбросила картинку из прошлого — он видел это пальто на матери Союн, Ли Хари, когда та еще изредка пересекалась с его семьей, до того как их миры окончательно разделили на «элиту» и «отбросов». Он тихо разулся, стараясь не шуметь. В гостиной было темно, лишь экран телевизора еле слышно транслировал какое-то шоу, заливая комнату мертвенно-голубым светом. Из родительской спальни доносились приглушенные, монотонные голоса. Чонгук на носочках прокрался к двери, чувствуя, как внутри снова закипает глухая злость. Значит, он не ошибся. Это действительно была ее мамаша. Какого черта она здесь забыла? Это ведь они — ее родители — обрубили все, выстроили между ним и Союн бетонную стену и буквально продали дочь этому «идеальному» Минхо, как породистую лошадь на аукционе. В груди клокотала такая ярость, что кулаки сами собой сжимались. Ему хотелось выбить эту дверь, ворваться внутрь и высказать все этой женщине в лицо. Проехаться кулаком по стене рядом с ее головой, чтобы она почувствовала хоть каплю того страха и отчаяния, которые испытывала Союн. Но он не бил женщин. И он… он любил ее дочь. Любил. Чонгук невольно поморщился, как от зубной боли, и щелкнул челюстью. Это слово казалось слишком мягким, слишком светлым для той черной, удушающей привязанности, которую он чувствовал. Выяснять отношения сейчас — значило сделать Союн только хуже. Поэтому он замер у косяка, приложившись ухом к дереву. Вторая за день роль ебаной крысы под дверью. — Что еще тебя тревожит? — голос его матери, Чон Мисон, звучал мягко, профессионально. — Какой вопрос посмотрим следующим? Послышался характерный шорох карт по скатерти. Чонгук знал этот звук с детства. Его мать всегда увлекалась раскладами, и хотя он считал это лютой, антинаучной хуйней, он знал, как ловко она умеет «читать» людей, давая им те ответы, которые они подсознательно ищут. — Свадьба... — голос Ли Хари был надломленным, почти неузнаваемым от сдерживаемых слез. — Мисон, посмотри еще раз. Есть ли там хоть какой-то шанс на счастье? Между ней и Минхо... Союн ведь совсем потухла. Свадьба? Он замер, впиваясь пальцами в косяк двери так, что дерево, казалось, вот-вот треснет под его напором. Серьезно, блять? Уже?  Внутри все перевернулось от дикой смеси ярости и какого-то липкого осознания. Он ведь знал, конечно, знал. Прекрасно понимал, к чему все катится. Все эти «семейные обязательства», бизнес-планы их отцов, завуалированные под заботу о будущем — это был просто гребаный аукцион. Фиктивный брак, где Союн была главным лотом, а Минхо — удобным покупателем с правильной родословной. Там не пахло ни чувствами, ни искренностью, только холодным расчетом и запахом типографской краски на брачном контракте. Но услышать это вот так прямо, в своей квартире, из уст ее собственной матери... Сука, как же это бесило. До скрежета зубов. До желания влететь в ту комнату и перевернуть этот стол вместе с ее картами и фальшивыми надеждами. Они уже все решили. Они уже назначили дату конца ее свободы, пока он там, в ее спальне, пытался склеить по кусочкам то, что они так планомерно разрушали. И в этот момент, сквозь багровый туман злости, просочилась ледяная мысль, которая обожгла покруче ярости. А когда ты собиралась сама лично сказать мне об этом? Собиралась ли вообще? Он вспомнил ее взгляд там, в комнате. Ее пальцы на своей ширинке, ее шепот, ее тяжелое дыхание. Она была так близко, она сдавалась ему, она открывалась... и ни слова. Ни одного гребаного намека на то, что кольцо уже выбрано, а дата обведена в календаре красным маркером. Она молчала, пока он тонул в ней. Агрессия поднялась к самому горлу, мешая дышать. Чонгуку хотелось не просто сорвать эту свадьбу — он хотел выжечь саму мысль о ней из их голов. Ему хотелось разрушить этот фальшивый карточный домик, растоптать их контракты и показать им, что их деньги и влияние — ничто по сравнению с тем, как Союн сжимает его плечи, когда ей страшно. Ему хотелось стать тем самым стихийным бедствием, которое уничтожит этот уютный мирок «приличных людей», оставив после себя только пепелище. Разъебу. Все нахер разъебу. Каждый кирпич их идеального будущего превращу в пыль. И в этот же момент, сквозь пелену ярости, пришло другое, более горькое и тяжелое понимание. Чтобы спасти ее, чтобы не дать этой машине окончательно раздавить Союн, ему придется измениться самому. Бороться за нее — это не только махать кулаками и орать. Это значит делать то, что он ненавидел больше всего на свете. Ему нужно было засунуть свою ебаную гордость, свою вечную привычку идти напролом и посылать всех к черту, как можно глубже в задницу. Ему нужно было научиться играть в их игры, быть хитрее, быть тем, кто не просто ломает, а побеждает по их правилам. Чонгук скривился, словно от резкой боли. Сдавать позиции, проглатывать оскорбления, наступать на горло собственному эго... Еще бы он умел это делать. Вся его жизнь была построена на обратном — на сопротивлении, на вызове, на праве быть собой вопреки всему. А теперь ради нее он должен был стать кем-то другим. Притвориться, перетерпеть, выждать. — Карты говорят, что между ними стоит стена, — тихо ответила Мисон. — Высокая, из прошлого. Она не дает им сойтись. Союн смотрит в другую сторону, Хари. Туда, где опасно, но где она чувствует себя живой. — Я знаю... — Хари всхлипнула. — Я вижу, как она убивается по нему. По твоему сыну. Она не говорит ни слова, просто молчит, но этот ее взгляд... Она ищет у меня поддержки, молит о помощи, а я... я ничего не могу сделать. В нашей семье все решает муж. Я точно в такой же клетке, как и она. Я просто смотрю, как ее жизнь ломают, и молчу, чтобы не сделать хуже. Чонгук за дверью закатил глаза. Его так и подмывало фыркнуть. Все эти «судьбы», «расклады» и «клетки» казались ему жалкой попыткой оправдать собственную трусость. Он никогда не верил в мамины карты, понимая, что это просто психология и умение слушать. Но слышать о том, как Союн убивается по нему, как она ищет выхода и не находит его в собственном доме — это было выше его сил. Карты могли врать, но дрожь в голосе матери Союн была настоящей. — Видишь эту карту? — продолжала Мисон. — Это конфликт. Твой зять, Минхо... он старается, он действительно хочет построить что-то. Но он строит на песке. Пока Чонгук рядом, пока он дышит ей в затылок, у Минхо нет ни единого шанса занять место в ее сердце. Он просто временная декорация. — Временная декорация, — повторил про себя Чонгук, и на его лице впервые за вечер появилась хищная, недоброй красоты ухмылка. Он поправил куртку и, не дослушав, бесшумно отошел от двери, направляясь к себе в комнату. Пусть раскладывают свои картинки. Ему не нужны были карты, чтобы знать: он не просто стоит между ними стеной. Он и есть та сила, которая эту стену в итоге обрушит им всем на головы. И никакие отцы, контракты или «правильные» женихи его не остановят. Чонгук лежал на кровати, не снимая одежды, и тупо пялился в потолок, по которому ползали тени от редких машин, проезжающих за окном. В комнате пахло пылью, остывшим кофе и тем самым едким разочарованием, которое теперь, кажется, поселилось у него под кожей. Слова Ли Хари про свадьбу крутились в голове на репите, как зажеванная пленка. Когда ты собиралась сказать мне, Союн? В день, когда надела бы платье? Или когда прислала бы приглашение в золотом конвертике? Тишину разорвала резкая вибрация телефона на тумбочке. Чонгук нехотя дотянулся до него, щурясь от яркого света экрана. Тэхен: Чон, завтра съемка утром. Помнишь? Надеюсь, ты уже в кровати. Усни раньше и не опоздай, пожалуйста, я не хочу опять выслушивать нытье фотографа из-за твоих синяков под глазами. Чонгук шумно выдохнул, отбрасывая телефон на грудь. Он помнил. Завтра действительно был тяжелый день — продолжение рекламной съемки, где нужно было выглядеть свежим, дерзким и, что самое ироничное, «идеальным». Работа была единственным, что еще удерживало его на плаву, давая легальный способ выплескивать агрессию в камеру. Он понимал, что Тэхен прав. Ему нужно было просто закрыть глаза и выключиться. Но мозг отказывался подчиняться. Каждая клетка тела все еще помнила тепло кожи Союн, ее прерывистое дыхание и тот быстрый, отчаянный поцелуй в коридоре. Телефон снова вздрогнул. Чонгук лениво разблокировал экран, ожидая очередное наставление от Тэхена, но сообщение пришло с другого номера. Короткое. Хлесткое. Бьющее прямо в цель. Союн: Он уехал.

***

Дверь захлопнулась, но звук еще не успел затихнуть, когда Чонгук настиг ее. Он не дал ей сделать и шага вглубь коридора — просто впечатал в стену, перехватывая за бедра и рывком заставляя обвить ногами его талию. Союн вскрикнула, но крик моментально захлебнулся в его поцелуе — жадном, на грани с удушьем, пахнущем ночным холодом и никотином. Он тащил ее к первой попавшейся плоской поверхности, даже не отрываясь от ее губ, чувствуя, как она отчаянно цепляется пальцами за его куртку. В голове мелькнула дикая, ядовитая мысль о диване в гостиной, где еще недавно спал Минхо. Ему хотелось завалить ее прямо там. Оставить на подушках свой запах, следы их тел, чтобы этот мальчик спал и задыхался от осознания того, что здесь происходило. Что его «жену» трахал другой. Чтобы каждый миллиметр этой квартиры пропитался ими. Но Чонгук лишь коротко, зло усмехнулся в ее губы, подавляя этот порыв, представляя, как завоет Союн на эту идею. Нет. Ему нужно было видеть ее. Сейчас. Всю. Он ногой захлопнул дверь в ее комнату с таким грохотом, что по стенам прошла ощутимая вибрация. Компьютерное кресло, стоявшее на пути, Чонгук отшвырнул одним резким, коротким движением — оно послушно откатилось на своих колесиках, с глухим стуком врезавшись в металлический каркас кровати. Стол был завален: тетради, книги и ее драгоценная периферия. Чонгук, не глядя, широким жестом смел все лишнее в сторону, освобождая пространство. Клавиатура с грохотом полетела вниз, но не упала до конца — она повисла на толстом проводе и теперь раскачивалась где-то над полом, как маятник, отбрасывая мерцающие блики RGB-подсветки на стену. — Чонгук, блять, ты с ума сошел?! — Союн шипела на него, пытаясь перехватить его руку, пока в ее глазах металось возмущение пополам с чистым страхом. — Это же кастомная механика, ты ее разобьешь! Чонгук лишь коротко, по-злому ухмыльнулся, перехватывая ее запястья и прижимая их к столешнице. В его взгляде не было ни капли раскаяния — только темное, переполняющее вожделение, которое делало его похожим на хищника, добравшегося до добычи. — Забыла, кто я теперь? — прохрипел он ей прямо в губы, обдавая жаром. — Забей. Я тебе этих клавиатур хоть сто штук подарю, самых топовых, какие только захочешь. Он подхватил ее под бедра и рывком усадил на край стола. Союн резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы: голая кожа мгновенно ощутила холод и ту самую липкую влажность — следы ее недавнего отчаяния, которые она размазывала по поверхности в одиночестве, пока Минхо одевался и хлопал входной дверью. Это напоминание о минутной слабости и позоре обожгло кожу не хуже мороза, но Чонгук уже не давал ей времени на рефлексию. Он был между ее ног, крепко фиксируя ее тело своим. Его губы прижались к пульсирующей жилке на шее, оставляя обжигающие, мокрые дорожки. Он спускался все ниже, прокладывая путь к ключицам, пробуя ее кожу на вкус, будто хотел выпить ее целиком. Когда он на секунду отстранился, чтобы добраться до воротника, между его губами и ее кожей натянулась тонкая, едва заметная в полумраке ниточка слюны — интимный, первобытный след его голода. Его пальцы, привыкшие к безумной скорости в игре, теперь с такой же точностью и нетерпением расправлялись с пуговицами ее рубашки. Одна за другой они выскальзывали из петель, освобождая путь к груди, пока Союн, забыв о клавиатуре, сжимала его плечи, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается на пиксели. Он остановился всего на секунду, тяжело дыша. В слабом свете уличных фонарей он увидел ее лицо. Глаза, припухшие и красные от слез, смотрели на него с такой смесью боли и жажды, что у Чонгука снова зачесались кулаки. — Ты плакала, — прошептал он, и это был не вопрос. Голос прозвучал хрипло, почти болезненно. Он стянул с нее верх от пижамы, отбрасывая ее куда-то в сторону, и снова впился в ее губы. Союн отвечала с той же яростной страстью, привычно оттягивая излюбленное металическое кольцо в его губе. Она потянула его на себя, заставляя его зашипеть от смеси боли и острого удовольствия, чувствуя, как он буквально вибрирует под ее руками. Она не просто позволяла ему — она требовала этого. Ее руки зарылись в его волосы, притягивая ближе, стирая границы. — Забей, — выдохнула она, когда он на секунду отстранился, чтобы снова начать терзать горячими поцелуями ее шею. Но когда Чонгук чуть отодвинулся, чтобы наконец увидеть ее полностью в приглушенном, мерцающем свете монитора, его дыхание просто сперло. Взгляд зацепился за холодный стальной блеск. На ее нежной груди, вздымающейся от лихорадочного дыхания, прямо в ореолах красовались две аккуратные, вызывающе блестящие штанги. Чонгук замер на месте, и Союн кожей почувствовала, как по его телу прошла мощная волна тока. Он шокирован точно так же, как в тот день, когда впервые увидел ее татуировку, скрытую под слоями шелкового платья. Это было настолько за гранью того образа, который она транслировала миру, и настолько в его вкусе, что у него потемнело в глазах. Этот секрет, который она носила прямо под бюстгальтером каждый день, был высшей формой бунта, о которой он даже не смел мечтать. — Блять, Союн, это… — выдохнул он, и его голос сорвался на хриплый, ломаный полушепот. Он протянул руку, едва касаясь кончиками дрожащих пальцев холодного металла, чувствуя, как его собственное сердце выбивает безумный ритм о ребра. Контраст между теплом ее кожи и ледяной сталью пирсинга сводил его с ума. Союн подалась вперед, прерывая его вопрос горячим, влажным поцелуем, буквально всасывая его удивление. Она прижалась к нему, позволяя металлу в своей груди вжаться в его торс. — В один день с татуировкой, — прошептала она ему прямо в губы, обжигая дыханием и не давая отстраниться ни на миллиметр. —По той же причине. Эта фраза, сказанная с такой дерзкой, почти фатальной легкостью, стала последней каплей. Чонгук понял, что эта девочка — его личное проклятие и его главная награда одновременно. То, что она совершила этот «акт неповиновения» за один раз, скрыв его от всех, включая родителей и Минхо, делало ее в его глазах абсолютно, запредельно его. Чонгук хмыкнул, мотнув головой. Он прижался к ней всем телом, так, чтобы через ткань джинсов она почувствовала каждую каплю его возбуждения, его неконтролируемого желания. Он хотел, чтобы она понимала — сейчас здесь только он. Никаких «других», никаких обязательств, только этот стол и этот момент. Только его руки на ее коже, его губы на ее губах.  Пальцы Союн, тонкие и ледяные от пережитого стресса, теперь горели, когда она впивалась ими в его плечи. Острые ноготки безжалостно царапали кожу сквозь тонкую ткань футболки, требуя большего доступа, большего тепла. Чонгук едва заметно повел плечами, помогая ей: кожаная куртка с тяжелым глухим стуком приземлилась на пол, а следом за ней отправилась и футболка, обнажая его торс, покрытый татуировками и испариной. В ту же секунду, как преграда исчезла, Союн прижалась к нему всем телом. Чонгук почувствовал, как ее ногти прочертили длинные дорожки вдоль его позвоночника, до самого ремня джинсов. По телу прошел резкий, болезненно-сладкий разряд — тот самый табун мурашек, от которого сводит челюсть. Он глухо рыкнул ей прямо в губы, вдыхая ее запах — смесь ванильных духов, соленых слез и того самого грязного, концентрированного желания, которое он чувствовал всей своей кожей. Он прикрыл глаза всего на мгновение, отдаваясь этому острому, почти невыносимому удовольствию от ее прикосновений. Его ладони, широкие и горячие, соскользнули с девичьей талии ниже, на внутреннюю сторону бедер, и сжали их так сильно, что Союн рвано выдохнула, выгибаясь в его руках. Он чувствовал, как под его пальцами перекатываются ее мышцы, как она дрожит от напряжения. Чонгук давил уверенно, намеренно, чувствуя каждый изгиб ее тела. Он знал: завтра на этой нежной, фарфоровой коже проступят отчетливые багрово-синие тени — немые свидетельства этой ночи. И эта мысль — темная, ядовитая, собственническая — заставляла его кровь закипать с новой силой. Ему до дрожи в руках нравилось представлять, как она будет надевать свои дорогие платья, выбранные для встреч с Минхо, как будет вести светские беседы о свадьбе и контрактах, пока под шелком или тонким хлопком будут гореть егометки. Она будет принадлежать тому миру на словах, но ее тело, каждый сантиметр ее кожи, помеченный его хваткой, будет помнить только его. Он не церемонился. Шорты вместе с бельем полетели на пол, запутавшись где-то на ее щиколотке, пока ее руки лихорадочно возились с его ширинкой. Чонгук навис над ней, глядя прямо в глаза. Воздух в комнате казался густым, наэлектризованным. Он подался вперед, дразня, почти касаясь, и вдруг замер. В памяти всплыл шепот Ли Хари. Свадьба. — Ну что, — выдохнул он, и в его голосе прорезался тот самый опасный, колючий сарказм. — невеста... Уже выбрала платье? Союн застыла. Ее зрачки расширились, дыхание на мгновение прервалось. Она хотела что-то ответить, возмутиться или оттолкнуть его, но Чонгук не дал ей этой возможности. Он резко вошел в нее одним пальцем, чувствуя, какая она горячая, влажная и запредельно готовая. Только для него. Несмотря на все ее страхи и эту гребаную, дохуя правильную жизнь. Он сам не понял, зачем ляпнул про свадьбу. Язык будто жил своей жизнью, подпитываемый ревностью, которую он так старательно отрицал. — Откуда... откуда ты знаешь? — выдохнула она, откидывая голову назад. Ее спина выгнулась, когда он добавил второй палец, медленно и глубоко растягивая ее, подготавливая пространство для себя. Чонгук усмехнулся, припадая к ее губам и прикусывая нижнюю так сильно, что на языке остался металлический привкус крови. — Забей, — повторил он ее же слова, вкладывая в них всю свою злость и нежность одновременно. Чонгук не стал дожидаться еще каких-либо слов. Его пальцы внутри нее начали двигаться быстрее, меняя угол, выискивая ту самую точку, от которой Союн начинала плавиться окончательно. Хлюпающие звуки в тишине комнаты казались оглушительными, порочными, выбивающими почву из-под ног. Союн абсолютно потеряла контроль: она была настолько мокрой, что ее собственные соки стекали по внутренней стороне бедра, пачкая его руку. Он от этого лишь ускорялся, превращая ласку в пытку удовольствием. Она скулила — тонко, жалобно, почти умоляюще, подаваясь бедрами навстречу его руке, пытаясь насадиться на его пальцы глубже. Чонгуку от этой картины и звуков сносило башку. Его вторая ладонь, тяжелая и горячая, сжала ее грудь так сильно, что на нежной коже наверняка останутся следы. Он не просто целовал ее — он помечал ее, вбирая проколотый сосок в рот, чувствуя солоноватый привкус металла, дразня языком и резко прикусывая, заставляя Союн вздрагивать всем телом. Он поднял взгляд вверх, на ее запрокинутую голову. В полумраке ее лицо казалось неестественно бледным, губы были влажными и приоткрытыми, а из горла вылетали самые блядские и сладкие звуки, которые он жаждал услышать с того самого момента, как впервые увидел ее за компьютером. Это была его победа. Его личный трофей. Когда он почувствовал, как мышцы внутри нее начали мелко сокращаться, готовясь к первой, самой мощной волне разрядки, Чонгук резко, до боли обидно вытащил пальцы. Союн, издав разочарованный стон, едва не соскользнула со стола. Он мазнул ее же смазкой по ее бедру, по той самой татуировке, оставляя липкий след. Наклонившись, он медленно, с садистским наслаждением, слизал эту влагу прямо с татуировки. Его горячий язык прошел вдоль ажурной линии черных чернил, въевшихся в ее бледную кожу, обводя каждый изгиб рисунка. Союн, затаив дыхание, завороженно наблюдала за этим движением. Она видела, как опасно близко его губы находятся от пульсирующего комочка нервов, который буквально горел, требуя касаний. Это близость сводила ее с ума: Чонгук был в миллиметре от того, чтобы подарить ей экстаз, но вместо этого он лишь дразнил, впитывая ее вкус и не сводя с нее своего тяжелого, торжествующего взгляда. — Рано, милая, — прохрипел он, и в его голосе не было ни капли жалости. — Куда-то торопишься?  Он перехватил ее руку, которой она тут же потянулась к пульсирующей от невыносимого желания точке, останавливая, прерывая все действия. Вместо этого он бесцеремонно сунул ей свой влажный палец в рот, не сводя с нее потемневших глаз. А затем, когда она подчинилась, слизывая собственную влагу, он вытащил его и медленно погрузил в свой рот, пробуя ее на вкус, чувствуя, как внутри все окончательно перетягивает узлом от этого горьковато-сладкого аромата. Союн застыла, и в этот момент ее мир, и без того трещавший по швам, окончательно схлопнулся до размеров этой темной комнаты. Она смотрела на него широко распахнутыми, почти безумными глазами, и в голове билась только одна мысль: Что он творит? Когда он сунул ей в рот палец, влажный от ее собственного возбуждения, Союн на секунду забыла, как дышать. Это было настолько за гранью, настолько грязно и одновременно возбуждающе, что у нее перехватило дыхание. Она чувствовала вкус самой себя, и этот вкус смешивался с его запахом, запахом кожаной куртки и адреналина. Но когда он вытащил палец и, не разрывая зрительного контакта, медленно погрузил его в свой собственный рот… Внутри Союн будто произошел системный сбой. Он не дал ей опомниться. Рывком стянул ее со стола, заставляя встать на ватные, дрожащие ноги. Союн покачнулась, но он тут же развернул ее к себе спиной и с силой толкнул обратно на стол. Она со вздохом уперлась ладонями в холодную поверхность, прогибаясь в пояснице, когда его ладонь тяжело легла ей на лопатки, придавливая ниже. Вид ее выгнутой спины и беззащитно подставленной пятой точки окончательно лишил его рассудка. Чонгук в пару движений избавился от джинсов и боксеров. Он провел влажной рукой по своему твердому, пульсирующему члену, распределяя ее смазку по всей длине, наслаждаясь ощущением того, как сильно он желает оказаться внутри. Он подхватил одну ее ногу под колено и закинул ее на стол, заставляя Союн еще шире раздвинуть бедра и почти лечь грудью на столешницу. В этой позе она была открыта ему вся — до последнего миллиметра. — Ты пиздецки сладкая, Союн, — выдохнул он ей в затылок, хватая за волосы и заставляя немного повернуть голову, чтобы видеть ее профиль. — Я так хочу тебя…  Он вошел в нее одним мощным, глубоким толчком, заполняя ее до самого предела. Союн вскрикнула, цепляясь ногтями в край стола так, что побелели костяшки, а клавиатура, все еще висящая на проводе, бешено забилась о ножку стола, отбивая ритм их общего, сумасшедшего безумия.