Лис:зажигая огни

Акт III: «Посиделки с немцем» Небеса. Личные апартаменты Карла Баркони. Помещение, которое Карл Дервин Баркони обустроил для себя на небесах, было единственным местом, где Алекс чувствовал себя в безопасности. Здесь не было стерильной белизны «Нулятины»; здесь был теплый, приглушенный свет, старые кожаные кресла и запах чая с бергамотом. Атмосфера была такой, словно Алекс вернулся к своему отцу, Марку, в их нью-джерсийский дом. Алекс сидел в кресле, все еще сжимая украденный свиток Ника. Он был немного побит после драки — кровь на губе уже засохла, но он чувствовал, как пульсируют ушибы на ребрах. Он только что собрал свои небогатые пожитки: походную сумку, старую форму танкиста США 40-х, которую он все равно никогда не носил, и, конечно, свои самодельные шорты. Напротив сидел Карл, мужчина, выглядевший на крепкие 50, с усталым, но проницательным взглядом. Он носил простую шерстяную рубашку и выглядел, скорее, как отставной профессор, чем как бывший ас «Люфтваффе». Карл медленно, с достоинством, пил чай. — Ты, черт побери, идиот, Алекс, — сказал Карл, не осуждающе, а с мягкой, отцовской укоризной. — Сломать крылья Каю. Это не просто проступок, это прямое объявление войны Викерсу. Ты понимаешь, что он сделает? Алекс дернул плечом. — Мне похуй, Карл. Он заслужил. Он, как и все они, забыл, что такое быть человеком. Мне теперь окончательно ясно: атеисты правы. На небесах сплошные мудаки без чувств. Они меряют жизни людей, как мы меряли расстояния до цели, — сказал Алекс, и в его голосе прозвучало отвращение. Карл поставил чашку на столик, и его взгляд стал тяжелым. — Я не осуждаю тебя, дружище. Я сам, когда был там, был атеистом. Думал, что все это – бред. И знатно охуел, когда после расстрела в плену очутился здесь, — он усмехнулся. — Тогда и уверовал. Но Викерс... он всего лишь старый пень, который боится, что кто-то нарушит его идеальную чиновничью структуру. А ты — это катализатор. Так что, что у тебя там за план, помимо спасения рыжего пацана от самого себя? Алекс улыбнулся, впервые за долгое время. Это была не боевая ухмылка, а мягкая, мальчишеская улыбка. — Хочу мир посмотреть. Я же Европу только из кабины BF-110 видел, да в грязном люке «Шермана». Украину увидеть хочу. Я ее только в '44 проездом видел, да и то — только Харьков. А тут целая страна, отдельная культура... Алекс понизил голос, словно делясь самой большой тайной. — И... он красивый, Карл. Ник. Этот рыжий, злой парень. Я смотрел на его свиток, и мне кажется... я бы попробовал с ним что-то завести. Если получится. Карл громко, раскатисто расхохотался. — Дурашка! Ты как был обезбашенным, так и остался! Раньше убивал, а теперь решил себе любовь искать! — Он дружески хлопнул Алекса по плечу. — Но я тебя не осуждаю. Мне плевать на ориентацию. Мы, блядь, римляне тут, что ли? Иди и ищи. Карл прищурился, вспоминая прошлое, и его ехидная улыбка стала шире. — Ты знаешь, на самом деле, все славяне красивые. Поляки, украинцы, русские... это три первородца в этой нации. Я много стран прошел: Данию, Францию, Швецию. Но лучше славян никого не видел. Даже мои родные немки рядом не стояли. У них душа нараспашку, они прямолинейны, как выстрел. Мы, немцы, во время войны, бывало, брали славянок в плен... Настолько красивые там девушки были. — А какие остальные? — с интересом спросил Алекс. — Датчане? Французы? Карл закатил глаза. — Датчане, блядь, как мопсы кряхтящие, и почти все толстые, уж прости. А французы... слишком, дохуя аристократы. С ними не поговорить о том, как ты сгорел в танке, или как провалился «Блицкриг». А славяне... простые, как три марки, и прямолинейны. С ними в разы проще. Так что, — Карл кивнул. — Даже если у тебя с этим Ником ничего не выгорит — ищи себе парня там. Раз уж на то пошло. Алекс улыбался. Карл, немец, который годился ему в отцы (по возрасту, 139 против 99 лет), не просто не осуждал, он понимал его, как боевой брат. — Спасибо, Карл. Ты единственный, кто не сошел с ума от этих правил. — А что с японцами, Карл, ты делать будешь? — спросил Алекс, вспомнив Кая и Рена. — Они ж молодые, доставать любят. Они ведь будут жаловаться Викерсу. Карл улыбнулся. Улыбка была ехидной и очень опасной. Он опустил руку в свою сумку, вытаскивая оттуда старый, но безупречно заточенный нож. На рукояти виднелась тонкая, но четкая гравировка «SS». — А, эти пособники Викерса? — Карл покрутил нож в пальцах. — Не переживай. Я им обоим припомню Хиросиму и Нагасаки. Скажу, что если еще раз посмеют тронуть моего мальца, я им обрублю крылья по самую задницу, а потом заставлю их съесть перья. Нож-то с родины, а значит, не подведет, — он засмеялся. Они просидели еще два часа, шутя про США, про Германию, про Версальский договор, обсуждая, как Гитлер проебал свою войну. Два некогда врага, теперь лучшие друзья, скрепленные общим цинизмом и усталостью от Небес. Акт IV: «Altitude» Небеса и Падение. Карл Баркони стоял на краю платформы, наблюдая, как Алекс готовится к прыжку. На прощание немец, улыбаясь, протянул своему юному боевому брату руку. — Удачи тебе на Земле, обезбашенный танкист, — сказал Карл. — Если я почувствую, что ты влип в такое дерьмо, что даже твоя чистая душа не выдержит, я погляжу с неба. А если Викерс начнет вопить, я припомню ему Битву за Британию, да заткнется. — Понял, сэр, — Алекс улыбнулся, прижав к груди свою сумку со свитком и шортами. Он не стал использовать крылья для плавного спуска. Это было бы слишком ангельски. Он хотел ощутить скорость. Хотел ощутить падение. Алекс сорвался вниз. Он летел быстрее, чем подкалиберный снаряд из его «Шермана», разрезая стратосферу, словно горячий нож — масло. Воздух свистел, ревел, шипел. Эйфория от свободы била ключом. СУКА, МАЙКЛ! Я ЕСЛИ СДОХНУ, ТО ЗАБЕРУ ФАШИСТА С СОБОЙ! — пронеслось в его голове, старая, окопная клятва. Он тогда сдержал слово. Сдержит и сейчас. Киев, казавшийся сверху крошечной, мерцающей мозаикой, стремительно рос. Алекс, привыкший к открытым пространствам Европы 40-х, не учел одного: современная городская застройка — это не поля. Он не успел затормозить. Или просто забыл, как. С грохотом, который заглушил бы даже выстрел 88-мм орудия, Алекс влетел головой в фасад многоэтажки. Не в крышу, а в стену, на уровне где-то двадцатого этажа. Бетон треснул. Больно. О, блядь, как больно! Алекс кубарем скатился вниз, оставляя за собой борозду и облако строительной пыли, приземлившись в сугроб у подъезда. Он отряхнулся, схватившись за затылок. Да, голова гудела, словно внутри танка взорвался снаряд, но кости были целы. Он усмехнулся. — Черт... Гореть было больнее. Ничего. Земля. Ворошилова 28, Киев. Алекс выпрямился. Это было невероятно. Впервые за 79 лет он был по-настоящему жив. Он сделал глубокий вдох. Январь. Холод. Но воздух пах не порохом и не стерильностью Нулятины, а выхлопными газами, свежестью и какой-то сладостью, которая, наверное, принадлежала пекарне. Он быстро стянул с плеча кожаную сумку, вытащил из нее простую белую футболку и натянул ее поверх своего торса, прикрывая сложенные за спиной белоснежные крылья. Без них он был просто милым, беловолосым парнем ростом примерно 180 сантиметров с пронзительными розовыми глазами. Правда, вид у него был... странный. В центре морозного Киева, в футболке и теплых, мягких шортах из ангельского меха. Люди оглядывались, но Алексу было похуй. В окопах, бывало, и не такое носили. Он огляделся. Улицы чем-то напоминали Нью-Джерси. Всюду спешка, работяги, разносортные мамочки тащат своих чад в детские сады, кругом ездят таксисты и какие-то непонятные вывески горели яркими огнями. Алекс нахмурился, пытаясь прочитать огромный красный баннер, но буквы расплывались в бессмысленный набор символов. Он был безграмотен. Школу он не окончил; его предел был счет до 10 000 — максимум, что ему когда-либо пригодилось в прицеле дальномера. Зато он прекрасно понимал цифры: — Ворошилова, двадцать восемь, — пробормотал он, глядя на табличку. — Так. А куда мне надо? Он сунул руку в сумку и вытащил оттуда скомканный листок — единственный клочок информации о Нике, который ему удалось вытащить из Архива: Улица Авиаконструктора имени какого-то там важного хера. Киев. — Улица Авиа... конструктора, — Алекс повторил, путая слоги. — Где это, блядь? И сколько мне ебашить до него? Он стоял на Ворошилова 28, чувствуя себя как во время Блицкрига — потерянным в чужом, враждебном городе, но теперь хотя бы живым. Тем временем. Квартира Ника. Ник Левандовский спал. Глубоко, без сновидений. На его лице, даже во сне, читалась усталость, но она была спокойной. Билеты в США лежали в пепельнице, обугленные и бесполезные. Сегодня была суббота, а на работу только в понедельник. Значит, можно выспаться. Ник не знал, что его одиночеству пришел конец. Не знал, что за ним, преодолевая небеса, войну и бетонные стены, примчался сгоревшей танкист с розовыми глазами. Ник мирно спал. А Алекс, на улице Ворошилова 28, только начинал свой долгий путь к спасению рыжего атеиста.