Отголоски прошлого
7 марта 2026 г., 16:54
Помещение было тускло освещено, его освещали только мерцающие экраны, установленные вдоль бетонных стен. Тишину наполнял тихий гул машин, нарушаемый только тихим жужжанием помех, когда трансляция Спортивного фестиваля в UA подходила к концу.
Шигараки сидел на полу, скрестив ноги, наклонившись вперёд и подперев подбородок рукой в перчатке, не отрывая взгляда от экрана. Это было последнее изображение, которое запомнилось — Чуя поднимает Дазая, как тряпичную куклу, медали на их шеях сверкают, а толпа вокруг кричит.
— Он стал сильнее, — пробормотал он, подёргивая губами. — Сюдзи... он действительно стал сильнее.
Позади него из тени раздался глубокий, ровный голос Все за одного. — Он всегда был таким сильным, Томура. Ты просто не видел его в полной мере, когда он был моложе. Но сейчас… он применяет это на практике. Не только мозги — теперь он сражается как оружие.
Шигараки ответил не сразу, почёсывая шею медленным раздражённым движением. Его кроваво-красные глаза не отрывались от экрана, на котором теперь показывали повторы основных моментов трёх лучших матчей. Дольше всего сохранялось выражение лица Дазая — измученное, но сияющее насмешливой улыбкой.
— Если бы Сюдзи был на нашей стороне, — наконец сказал Шигараки, — Это означало бы конец этой игры. Мы бы захватили этот мир за считанные секунды.
Все за одного усмехнулся, глубоко и задумчиво. — У тебя всегда был талант видеть силу там, где другие видят проблемы. Да... если бы он вернулся к нам добровольно, без каких-либо условий... UA рухнул бы под тяжестью собственного предательства.
Губы Шигараки снова дрогнули — не совсем в улыбке, но что-то похожее. — Этот рыжий. Накахара. Чуя. Он... опасен.
Все за одного кивнул, выступая вперёд из темноты тихими, обдуманными шагами. — Он хорош для Сюдзи. Это очевидно. Они сражаются так, словно вместе истекали кровью. Такое доверие не возникает за одну ночь.
— Но он бежит к Сюдзи, как только ему больно, — резко сказал Шигараки. — Я видел это... на арене. Он не колебался ни секунды. Если мы возьмём Сюдзи… мы получаем Накахару бесплатно.
Все за одного на мгновение замолчал, переваривая услышанное. Затем он издал низкий гул. — Заманчиво. Хотя я подозреваю, что поймать любого из них будет сложно. Тем не менее, это рабочая теория.
Шигараки склонил голову набок, прищурившись. — И этого сопляка Бакуго тоже. Он опасен. Не такой, как Чуя — более неуравновешенный. Но я вижу это в нём. Он… вспыльчивый. Хрупкий. Возможно, его будет нетрудно обмануть.
— У этого парня проблемы с самооценкой, — согласился Все за одного. — Но ты прав — если кто и может перейти на нашу сторону, так это тот, кто уже одержим властью.
Между ними снова воцарилось молчание, тягучее и тихое.
Через мгновение Все за одного вздохнул. — Хотя я действительно скучаю по общению с Сюдзи. У него был такой острый язычок, даже когда он был ребёнком. Жестокий, но в то же время вызывающий у меня восхищение.
Шигараки издал сдавленный звук — нечто среднее между усмешкой и стоном. — По крайней мере, я мог дотронуться до него, и он не рассыпался на части. Думаю, это значит, что я тоже скучаю по нему. Немного.
Экран снова вспыхнул — неподвижный кадр, на котором Дазай и Чуя смотрят друг на друга, на их шеях висят медали, а мир бушует вокруг них.
— Похоже, нам придётся вернуть его домой, — пробормотал Шигараки.
И в его голосе послышалась усмешка.
— Да... давайте.
Класс гудел от оставшейся после фестиваля энергии — смеха, шагов, случайного хлопанья шкафчика или стула, когда ученики вставали, возбуждённо собирая свои вещи. Солнце за окном начало клониться к закату, окутывая стены тёплой золотистой дымкой, но Дазай едва это чувствовал. Его тело болело. Кости пульсировали. Казалось, что кто-то вытирал его, как мокрым полотенцем, и оставлял после себя обрывки.
Он всё ещё сидел в своём кресле, вытянув ноги и свесив руки, как будто у него не осталось сухожилий. Движение звучало как наказание.
Чуя, как и следовало ожидать, был там — стоял прямо возле своего стола, руки в боки, взгляд пронзительный. Преданный, как всегда. Безумно преданный.
Дазай выдавил из себя усталую улыбку, его голос был хриплым, но с нотками озорства. — Мой верный пёс снова здесь, чтобы забрать меня? Как мило. Тебе нужно купить ошейник, Чуя. Я действительно придерживаюсь эстетики.
Было проще говорить глупости. Буть осторожным. Если бы он этого не делал, то мог бы просто рассыпаться в прах прямо здесь.
Чуя усмехнулся, поворачивая голову и резко цокая языком. — Скажешь это ещё раз, и я оставлю твою задницу здесь. Мне всё равно, сгниёшь.
Дазай прижал руку к груди. — Брошен в трудную минуту… моим самым преданным слугой—
— Ты не умираешь.
— Может, и так.
— Ты просто драматизируешь.
Да, что ж, эта часть была правдой.
Он уже собирался продолжить, когда воздух прорезал хор голосов.
— Дазай-кун! Накахара-кун! — Мидория весело помахал им, приближаясь в сопровождении обычной команды — Урараки, Момо, Мины и Джиро, которые следовали за ним по пятам.
Дазай моргнул и лениво наклонил голову в их сторону, слегка помахав.
— Прибыли мои обожаемые фанаты, — пробормотал он ровным, но игривым голосом.
Чуя выглядел так, словно был готов его задушить. — Ты такая угроза.
Мина практически подпрыгнула, когда подошла ближе. — Вы, ребята, были великолепны! Серьёзно, тот момент, когда Чуя просто подхватил тебя на руки и помчался сломя голову—
— В свадебном стиле, — услужливо добавила Урарака, выглядя искренне довольной.
— Это даже не была командная работа, — сказала Джиро, скрестив руки на груди, но улыбаясь. — Это было больше похоже на то, как если бы Чуя запаниковал и унёс Дазая, как пожарный.
— Я думаю, что это было довольно романтично, — мечтательно протянула Мина.
Ухмылка Дазая дрогнула. Его взгляд метнулся в сторону Чуи, который, казалось, был готов взорваться.
Боже, ему это нравилось. Эти дети понятия не имели, о чём они говорят, но было так забавно наблюдать, как Чуя корчится. И всё же, что-то в этом... согревало его. Это было странное чувство — быть в центре всеобщего смеха, а не молчания. Он не привык, чтобы на него так смотрели — не как на угрозу или оружие, а как на человека, за которого стоит болеть. Как на часть чего-то.
Это было... тревожно. Но не совсем неприятно.
Он откинулся на спинку стула и театрально развел руками. — Ах, да. Культовый дуэт: один из нас истекает кровью, другой драматично спасает тело. Действительно, отличная координация.
— Вам, ребята, нужно название! — Внезапно воскликнула Мина. — Как официальный документ! Что-то, что звучит круто, но в то же время нравится... хаотично.
— Да! — воскликнул я. Мидория кивнул. — Но какое?.. Красный и мертвый?
Последовавшая за этим тишина была мгновенной и оглушительной.
Дазай повернулся к Чуе. Чуя повернулся к Дазаю.
Затем они оба фыркнули. Сухой смешок, в котором смешались усталость и недоверие. Дазай пришёл в себя первым, его ухмылка была кривой и усталой.
— Красный и мертвый? — повторил он. — Боже, это ужасно.
— Мне это даже нравится, — робко произнесла Урарака.
— Звучит как в плохом фильме про приятелей копов, — пробормотала Джиро.
Мина расхохоталась. — Ладно, ладно, так как бы вы себя назвали?
Последовала пауза. Чуя поднял бровь, глядя на Дазая.
Дазай усмехнулся, за этим скрывалось что-то более спокойное и настоящее. Он ответил не сразу — часть его просто хотела удержать это. Этот маленький кусочек их истории. Что-то его. Имя, которое они когда-то заслужили не благодаря пышности, а благодаря страху.
Соукоку.
Двойной Чёрный. Дуэт, который когда-то заставлял трепетать целые порты. Он подумал, смеялись бы до сих пор эти ясноглазые одноклассники, если бы знали истории, стоящие за этим именем — за ними.
Но он не хотел портить момент.
Он одарил их той же дразнящей улыбкой и пожал плечами. — У нас уже есть название.
— Правда?! — Момо наклонилась вперед, заинтригованная.
— Какое? — Спросила Мина, широко раскрыв глаза.
— Секрет, — сказал Дазай ровным, как всегда, голосом.
Чуя закатил глаза и пробормотал: — Они бы всё равно этого не поняли.
Они бы не поняли. Ещё нет.
Но однажды, возможно, они поймут, насколько глубока связь между ним и Чуей на самом деле.
Комната была уже почти пуста, смех в коридоре затих, когда остальные ученики 1-А вышли из класса
Мина, Момо, Джиро, Урарака и Мидория ещё несколько мгновений стояли рядом, в их глазах светилось любопытство.
— Но на самом деле, — с усмешкой сказала Мина, подходя ближе к столу Дазая. — Вы, ребята, должны сказать нам, что это за название. Вы не можете просто так дразнить нас.
Дазай слегка ухмыльнулся. — И разрушить тайну? Думаю, нет. Мы бы вам быстро наскучили.
Мидория усмехнулся. — Сомневаюсь в этом.
— Вы все такие настойчивые, да? — Дазай откинулся на спинку стула. — Думаю, вам просто придётся жить в напряжении.
— Жестоко, — пробормотала Джиро с ухмылкой.
Урарака улыбнулась, слегка помахав рукой. —Однажды мы дождёмся откровения!
— Может быть, — сказал Чуя, скрестив руки на груди, но с его лица сорвалось весёлое раздражение. — Если вы заслужите это.
После ещё нескольких смешков и дружеских подталкиваний Мина говорит: — Вам обоим лучше быть готовыми завтра, мы вас предупреждаем! Никаких оправданий, даже если вы снова будете полумёртвыми!
Медленные шаги Айзавы нарушили тишину, когда он приблизился, воздух замерцал, как при перепаде давления перед грозой. Улыбка Дазая, всё ещё слабая после поддразнивания, мгновенно исчезла, как только Айзава остановился перед ними.
— Я бы хотел поговорить с вами обоими, — ровным голосом произнёс Айзава, переводя усталый взгляд с одного на другого. — Наедине.
Чуя тут же выпрямился рядом со стулом Дазая, слегка прищурившись. Дазай, однако, не дрогнул. Он просто опёрся щекой о ладонь и приподнял бровь, как будто не чувствовал, как по спине ползет напряжение.
— Наедине? Так серьёзно. Вы уверены, что это не перерастёт в вмешательство? — Дазай съязвил, но улыбка не коснулась его глаз.
— Не смешно, — решительно сказал Айзава.
Чуя тоже не засмеялся.
Да. Неудивительно.
Группа Мидории тихо кивнула и попрощалась, почувствовав перемену, и покинула комнату. Дверь за ними захлопнулась, и теперь они были только втроём — единственным звуком, который остался, был слабый гул здания и прерывистое дыхание Дазая.
Чуя подошёл немного ближе к Дазаю, его присутствие было тихим, но надёжным. Он не нависал, не давил. Просто был там. Наблюдал.
Дазай чувствовал это.
И он возненавидел то, как сильно это его успокоило.
Айзава с глубоким вздохом посмотрел на них обоих и потёр глаза, как будто этот разговор давил на него уже некоторое время. Дазай знал этот вздох. Он мог бы практически пересказать, что последовало дальше.
Вот оно.
Ты был безрассуден.
Тебе не следовало так себя вести.
О чём ты думал, убегая?
Почему твой отец такой странный?
Что за шрамы у тебя на теле?
Где тебя так учили?
Что с тобой случилось?
Дазай слышал разные варианты этого и раньше. От врачей. От специалистов. От врагов. И всегда одно и то же — жгучее любопытство, смешанное с жалостью или гневом. Всегда докапывались, докапывались, докапывались до тех частей себя, которые Дазай не хотел объяснять. Не мог объяснить.
Он устал. Очень устал.
Он снова попытался улыбнуться, хотя его голос теперь звучал тоньше и тише. — Дайте-ка я угадаю. Это та часть, где вы говорите мне, что я идиот, верно? Что мне не следовало вот так бросаться в огонь?
Айзава ответил не сразу.
Чуя, всё ещё стоя, слегка пошевелился. Его руки больше не были скрещены на груди. Его плечи были напряжены.
— Осаму, — наконец произнёс Айзава, понизив голос.
Имя Дазая прозвучало так громко, что он чуть не подпрыгнул. Никакого сарказма. Никакого яда. Только имя. И Дазай ненавидел его. Он ненавидел то, как грубо оно звучало. Ненавидел то, как сильно оно напоминало ему о Мори.
Он слегка отвернулся, опустив взгляд. — Оставьте лекцию. Я уже знаю, что поступил безрассудно.
— Тогда зачем ты это сделал? — Спросил Айзава.
Тишина.
Чуя посмотрел на него снизу вверх. Даже не говоря ни слова, Дазай тоже почувствовал вопрос на его лице. Но его присутствие… в нём не было осуждения. Не так, как у Айзавы. Не так, как у других. В нём было спокойствие. Тихое понимание. Тем не менее, Чуя не произнёс ни слова, и это молчание казалось более удушающим, чем любой шум.
Дазай сглотнул.
Почему он это сделал?
Потому что мысль о том, что Чуя будет сражаться один на один с этой тварью, всколыхнула что-то ужасное в его груди. Потому что, даже если он истечёт кровью, мысль о том, что Чуя пройдет через это (Порчу) в одиночку…
Потому что он уже потерял слишком много людей.
Потому что он всё ещё пытался доказать самому себе, что он полезен. Что он чего-то стоит.
Потому что, если он не помогал, не двигался, не делал что-то... тогда мысли становились громче.
— Я просто так сделал это, — решительно сказал Дазай.
Челюсть Чуи напряглась.
Айзава снова вздохнул и шагнул ближе, его голос потерял былую резкость. — Я спрашиваю не для того, чтобы обвинить тебя. Я спрашиваю, потому что мне нужно знать, могу ли я верить, что в следующий раз ты будешь беречь себя.
Беречь себя, с горечью подумал Дазай. Ему хотелось рассмеяться. Но из-за пустоты в груди даже это казалось пустым.
Он снова почувствовал на себе пристальный, тяжёлый взгляд Чуи.
Это было так глупо, как сильно ему хотелось солгать — сказать да, кивнуть, оставить всё как есть. Но у него сдавило горло, всё тело было в синяках, а в голове снова звенело не только от травмы.
Он не ответил.
Чуя тоже молчал. Но Дазай чувствовал, что его присутствие становится всё ближе.
Он не был готов к этому разговору.
Не сейчас.
Может быть, никогда.
Айзава не сдавался.
Он снова наклонился вперёд, скрестив руки на груди, его глаза были как ножи.
— И яды, — сказал он. — Твой организм отверг вещество, которое должно было вывести из строя целую команду профессионалов менее чем за десять секунд.
Дазай моргнул. Да, снова эта тема. Дерьмо.
Чуя, стоявший рядом с ним, издал громкий, похожий на лай смешок, явно застигнутый врасплох. — Что, у тебя иммунитет к смерти или что-то в этом роде? — Чуя знает о его переносимости, просто не понимает, почему.
Дазай сухо усмехнулся и потер затылок. — Я... провёл много времени в больницах. За эти годы я выработал определённые переносимость. Понимаете. Случайные передозировки. Медицинские ошибки. Всё сходится.
Айзава на это не купился. Ни на секунду.
— Даже Исцеляющая девочка обратила на это внимание, — холодно сказал он. — Ты устоял перед одним из сильнейших парализующих токсинов, продаваемых на чёрном рынке. И затем, есть недавняя информация, которую мы получили. У этого доктора Уджико — того самого человека, который связан с Лигой, — есть все твои медицинские записи.
В воздухе повисла тишина.
Улыбка Дазая погасла. Чуя, который всё ещё был слегка удивлён, застыл рядом с ним.
— Что?.. — Тихо пробормотал Чуя.
Дазай не ответил. Он наклонил голову, пытаясь скрыть это своей обычной ленивой улыбкой. — Просто человек, который был моим врачом. Давным-давно. До тебя.
Теперь Чуя обратил на него всё своё внимание, нахмурив брови. — Это не просто человек, если он работает со злодеями и у него есть твои чёртовы записи. Какого хрена, Дазай?
— Откуда у него твои данные, Дазай? — Спросил Айзава, продолжая настаивать. — Почему он называет тебя своим лучшим объектом?
Последовала пауза.
Затем ещё одна.
Чуя замолчал — слишком тихо. Его челюсть была сжата, на щеке подергивался мускул, а в глазах был уже не просто вопрос — в них была боль. Медленно разгорающаяся ярость закралась ему под кожу.
Он отступил на полшага, но не от Дазая, а как бы отстраняясь, и покачал головой. — Почему ты мне не сказал?
Желудок Дазая скрутило. Он рассмеялся — сухо и глухо. — Потому что это больше не важно.
— Не важно—?! — Вмешался Чуя, повысив голос, срываясь на визг. — Ты вообще себя слышишь? Парень, который называет тебя блядским объектом, владеет твоими медицинскими документами и работает с Шигараки, и ты говоришь мне, что это не важно?
Дазай поднял руку, пытаясь разрядить ситуацию. — Это просто недоразумение—
— О, да? Какая часть? — огрызнулся Чуя. — Та часть, где к тебе относились как к какому-то научному эксперименту, или та, где ты просто ничего мне не рассказывал?
— Это в прошлом.
— Нет, это не так! — Теперь голос Чуи был тихим, но опасным. — Они снова ищут тебя. Ты думаешь, это больше не имеет значения? Ты думаешь, они не будут использовать это прошлое против тебя?
Дазай ответил не сразу. Его пальцы сжались на краешке стула. Он всё ещё чувствовал на себе взгляд Айзавы, но теперь молчание Чуи причиняло ему ещё большую боль. Чуя, который стоял рядом с ним, нёс его на руках, беспокоился за него. Чуя, который теперь смотрел на него так, словно совсем его не знал.
— Я не хотел, чтобы ты так на меня смотрел, — тихо сказал Дазай.
От этого, каким-то образом, стало только хуже.
Потому что тогда Чуя отвернулся — не от гнева, а от чего-то более серьёзного.
А Айзава?
Он молчал, хотя его руки всё ещё были скрещены на груди, а хмурый взгляд стал ещё более хмурым, чем когда-либо.
Он получил ответ, которого ожидал.
Но не без того, чтобы что-то сломать, чтобы получить его.
Дазай сидел в тишине.
Полная, ноющая тишина.
В комнате было тихо, но в то же время очень напряжённо. Чуя стоял в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди и уставившись в пол, как будто от одного взгляда на Дазая он мог взорваться. Айзава больше не настаивал, но и не уходил — его присутствие было здесь, как стена, через которую Дазай не мог перелезть.
Он хотел встать. Уйти. Пойти куда угодно, только не сюда—
Но его тело не соглашалось. Его ноги дрожали, равновесие было ненадежным, а достоинство уже было на полпути к выходу из окна.
Он даже не мог уйти на своих собственных условиях. Как жалко.
И всё же он продолжал фальшиво улыбаться. Эта милая, пустая маска.
— Это... — начал он лёгкими, непринуждённым голосом — слишком непринуждённым для того, как сжались кулаки Чуи. — На самом деле, это недоразумение.
Никто ничего не сказал.
Дазай продолжил. — Этот доктор — Уджико — он был моим врачом. Семейным врачом, насколько я знал. — Он усмехнулся, как будто это был какой-то забавный поворот судьбы. — Я ничего не знал. Я думал, что он просто странный старик, который любит сдавать анализы крови и слишком много говорит о медицинских пустяках.
Затем он посмотрел на Чую. Рыжий не оборачивался. Улыбка Дазая погасла.
— Я не знал, что он видит во мне какой-то... объект, — сказал он, небрежно махнув рукой, как будто это ничего не значило. — Он брал у меня кровь, да, иногда в странных количествах. Проводил анализы. Ничего болезненного. Ничего подозрительного, когда ты ребёнок, и так было всегда.
Пауза.
— Кроме того... — Дазай откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Что он вообще может сделать с моими медицинскими записями, а? — Тихий, ломкий смешок вырвался у него. — Найти лекарство, которое убьёт меня быстрее? Я был бы благодарен, если честно.
Это заставило Чую вздрогнуть.
Дазай заметил это краем глаза. У него дёрнулась челюсть. Он изменил позу. Его тело напряглось, как будто он собирался ударить что-то, или закричать, или и то, и другое.
Чуя повернулся и, наконец, снова посмотрел на него, но в его глазах не было тепла. Они не светились беспокойством, как тогда, когда он уносил Дазая с арены. Теперь они были острыми.
— О чём ещё ты мне не договариваешь? — он спросил. — Что ещё является «недоразумением», Дазай?
Дазай медленно моргнул. Он хотел сказать что-нибудь умное, что-нибудь, чтобы отвлечь внимание, но ничего не вышло.
Потому что он знал, что у Чуи были все основания злиться.
Он знал, что у Айзавы были все основания задавать ему вопросы.
Он знал, что больше никого не обманет.
Но он также знал ещё кое-что:
Никто — ни Чуя, ни Айзава — не мог знать всей правды. Не сейчас. Может быть, никогда.
Он сидел неподвижно, всё ещё холодный от напряжения, которое не покидало комнату. Чуя, хотя и перестал прожигать его взглядом, больше не садился. Он стоял рядом, тихо — слишком тихо, — что почему-то было ещё хуже.
Айзава подошёл ближе, и скрип его ботинок по полу класса показался ему слишком громким.
— Дазай, — тихо произнёс он, и Дазай мгновенно почувствовал желание вздохнуть. Этот тон. Снова этот тон. Он исходил не от профессионального героя, допрашивающего проблемного ученика, а от человека, которому на самом деле не всё равно. Или от отца, разговаривающего со своим сыном.
Он терпеть не мог этот тон..
— Вы начинаете говорить как какой-нибудь детектив, — пробормотал Дазай, снова пытаясь улыбнуться. — Теперь достанете пробковую доску и красные нитки? — Он лениво махнул рукой, словно приглашая к себе мысленный образ.
Но Айзава не сдвинулся с места. Он по-прежнему хмурил брови, крепко скрестив руки на груди. Выражение его лица не было сердитым, но и нейтральным оно тоже не было. Наполовину обеспокоенным. Наполовину сосредоточенным. Так выглядит человек, который слишком много повидал, чтобы снова пустить всё на самотёк.
Улыбка Дазая слегка погасла.
Он вздохнул, проводя рукой по своим растрёпанным волосам. — Это был долгий день. Я устал.
— Ещё один вопрос, — ровным голосом произнёс Айзава, рассекая воздух, как клинок. — Только один.
Дазай не ответил. Ещё нет. Айзава продолжил.
— Мори... Почему его фамилия отличается от твоей?
Дазай моргнул. Ах, это.
Он театрально ссутулился, закинув руку на спинку стула, и издал тяжёлый, стонущий вздох. — Вы сейчас разбираетесь в семейных драмах? Это низко, сэнсэй.
— Отвечай на вопрос.
— Это не так драматично, — сказал Дазай, махнув рукой. — Я взял фамилию своей матери. Дазай. До того, как она вышла замуж за члена семьи Огая, это была её фамилия. Фамилия Мори мало что значит, поскольку юридически мы всё равно не зарегистрированы как семья. — Боже, его вырвет, когда он ещё раз скажет, что Мори его отец
Плюс... это не было ложью. Технически — нет. Он действительно взял фамилию своей матери, он не хотел фамилию Цусима, нет. Это было для отвода глаз. Один Айзава, похоже, не возражал.
Он уставился на Дазая, прищурившись. Дазай уставился на него в ответ, на этот раз с подчёркнуто отсутствующим выражением лица.
Когда Айзава, наконец, заговорил, его голос звучал твёрже, чем раньше. — Злодеи знают тебя. И они протестировали яды, чтобы понять, какие из них действуют, а какие нет. Это не случайность. Это целенаправленная атака.
Чуя дёрнулся. Дазай не осмеливался взглянуть на него. Ещё нет.
— Тебя больше нельзя оставлять одного, — продолжил Айзава решительным тоном. — Только не за пределами UA. Только не во время патрулирования. Даже во время поставок. Пока мы не узнаем больше — пока ты не расскажешь нам больше — твоя безопасность важнее твоей упрямой независимости.
Дазай медленно моргнул, и его губы изогнулись в хитрой ухмылке. — Боже, сэнсэй. Я думал, что я просто очаровательный ученик. Не знал, что я теперь под строгой охраной.
Чуя фыркнул рядом с ним, и Дазай слегка толкнул его локтём. — Ну, по крайней мере, у меня есть верный сторожевой пёс, — поддразнил он. — Верно, Чуя? Ты никогда не оставляешь мою задницу в покое.
Чуя нахмурился, но ничего не ответил — слишком раздражённый, чтобы подыгрывать. Айзава, тем временем, тихо напевал.
— Хорошо, — пробормотал он. — Он тебе понадобится.
Затем он отступил к двери. — Я поговорю об этом с другими учителями.
И с этими словами Айзава повернулся и вышел, дверь класса со щелчком закрылась за ним, оставив после себя только тишину и медленную, увядающую улыбку Дазая.
Только теперь он позволил себе выдохнуть.
Он не осмеливался встретиться взглядом с Чуей. Ещё нет. Потому что вопросы ещё не были решены. Даже близко.
Потому что правда заключалась не в том, что над ним ставили эксперименты. Дело было не только в том, что Уджико брал кровь.
И если бы Чуя узнал об этом...
Пальцы Дазая крепко сжались в рукавах.
Он не хотел знать, что бы сделал Чуя.
Дазай откинул голову назад и вздохнул с преувеличенным драматизмом. — Ну, думаю, я слишком ранен, чтобы идти. Придётся отнести меня обратно в общежитие, как хрупкую принцессу.
Он захлопал ресницами, ожидая, по крайней мере, весёлого фырканья.
Но его не последовало.
Чуя стоял перед ним, скрестив руки на груди, не двигаясь. Его лицо было спокойным, но глаза — острые, горящие — смотрели на Дазая с чем-то, что выходило за рамки гнева. Что-то более глубокое. Что-то, от чего у Дазая скрутило желудок.
Он моргнул, и на секунду ему действительно стало холодно.
— ...Что? — спросил он, едва сдерживая смех. — Я снова лишил тебя чувства юмора?
— Какого чёрта, — начал Чуя низким, дрожащим от сдерживаемой ярости голосом, — Что я не знаю о тебе и злодеях?
Ухмылка Дазая погасла.
— Они пытались отравить тебя, Дазай, и им это удалось. — Чуя сделал шаг вперёд, сжав кулаки. — У них есть твоя медицинская карта. Этот доктор — он назвал тебя грёбаным объектом? А ты—
Дазай слабо поднял руку. — Между нами ничего нет, — лениво перебил он. — Было. Однажды. Но теперь всё кончено. Знаешь, это очень трагично, очень по-шекспировски. Не фанат концовки Ромео и Джульетты?
Но Чуя не поддался.
Он огрызнулся.
Он рванулся вперёд, схватил Дазая за воротник униформы и рывком поставил его на ноги.
Бок Дазая пронзила боль от полученных травм, достаточно острая, чтобы заставить его втянуть воздух и вздрогнуть. — Ой-ой, блять, осторожнее, я умираю здесь, — пробормотал он, почти скуля, но Чуя его не слушал.
— Ты должен был рассказать мне, — прорычал Чуя. — Ты должен был рассказать мне всё. О том докторе. О том, что они с тобой сделали. Над тобой ставили эксперименты? Тебя накачивали наркотиками? Тебя, блять, пытали?
Дазай сохранял нейтральное выражение лица, обмякнув в объятиях Чуи. Отчасти потому, что было слишком больно бороться. Отчасти потому, что… что бы он вообще сказал?
— Отвечай мне! — Крикнул Чуя.
И тут его голос дрогнул.
Именно это привлекло внимание Дазая. Не слова, не вопросы, даже не неприкрытый гнев. Но эта усмешка.
Он уставился на него.
Была ли это преданность? Было ли это беспокойство?
Или Чуя видел что-то ещё — кого-то ещё — когда смотрел на него?
Помнит ли он время, проведённое в лаборатории?
Вопрос врезался ему в рёбра, как стекло.
Теперь Чуя был ближе, его глаза были широко раскрыты, полны ярости и боли. Он не осознавал, насколько близко подошёл к нему — достаточно близко, чтобы Дазай мог видеть, как быстро, бесконечно двигаются его губы, каждое слово словно пуля вылетало из сердца.
Боже, он мог говорить.
Дазай чуть не рассмеялся.
Он не смеялся, но хотел.
Как человек может так много болтать? ошеломлённо подумал он. Его мозг уловил голос Чуи, но ему становилось всё труднее и труднее сосредоточиться на смысле. Он просто... наблюдал за движениями его губ. И движением. И движением.
Как будто, если бы он просто смотрел достаточно долго, слова перестали бы иметь значение.
Возможно, он действительно хотел умереть. Потому что это было похоже на то, как если бы его отчитали в аду.
Но за криками, за яростью и дрожащими руками, сжимающими его воротник, Дазай чувствовал это.
Страх.
Эта боль.
И воспоминания, которые Чуя явно не собирался переживать сегодня вечером.
Он умел лгать.
Он умел шутить.
Или, может быть…
Может быть, он смог бы сказать что-нибудь стоящее.
Взгляд Дазая, наконец, поднялся, чтобы встретиться с глазами Чуи.
Чуя всё ещё говорил — нет, не говорил, а разглагольствовал — в его голосе постоянно нарастали боль и гнев. Теперь Дазай слышал это более отчётливо, чем раньше. Каждое слово не требовало ответа. Это была отчаянная попытка разобраться в том, что вообще не имело смысла.
— Чуя, — тихо сказал Дазай.
Но Чуя не остановился.
— Чуя, — повторил он, на этот раз твёрже.
По-прежнему ничего.
С тихим вздохом Дазай поднял руку и осторожно прикрыл ею рот Чуи.
Чуя замер.
Глаза расширились, дыхание перехватило, мышцы напряглись под тяжестью пальцев Дазая.
На секунду Дазай задумался — по-настоящему задумался. Как легко было бы наклониться вперёд и заставить Чую замолчать другим способом. Поцелуем. Просто чтобы заставить его замолчать.
Но он этого не сделал.
Не сейчас.
Вместо этого он задержал свою руку там ещё немного, спокойно глядя в глаза, позволяя тишине воцариться между ними. Затем он осторожно опустил руку.
Чуя ничего не сказал.
Окончательно.
Дазай отвернулся и выдохнул. — Я убежал из дома, когда был ребёнком, — начал он. — Я точно не помню, сколько мне было лет. Одиннадцать или двенадцать.
Чуя всё ещё молчал, всё ещё переваривая услышанное.
— Я встретил их там. Злодеев. Все за одного. Шигараки. Этого доктора, — сказал Дазай ровным, опустошённым голосом. — Тогда Шигараки даже не был опасен. Он всё ещё учился. Он всё ещё превращался в монстра с руками, которым они пытались его сделать.
Он слегка пошевелился, перенося вес тела на ноги, когда боль пронзила рёбра.
— Они... взяли меня к себе. Не потому, что им было до меня дело. Потому что я был полезен. Мои способности, мой ум. Им нужно было оружие. И я был достаточно умён, чтобы вести себя соответственно.
Выражение лица Чуи дрогнуло, но он ничего не сказал.
Дазай продолжил, теперь медленнее. — Доктор. Уджико. Он заметил меня рано. Сказал, что я был его лучшим объектом. Иногда брал меня на «анализы». Привязывал меня к кровати. Брал кровь. Давал мне разные вещи, чтобы «посмотреть, что будет». Я не умер. Не потому, что он не хотел меня убивать. Потому что он не хотел потратить меня впустую.
Он издал тихий, горький смешок.
— Они восхищались мной, Чуя. Не как человеком. А как клинком. Острым, чистым и бесшумным.
Пауза.
Он снова посмотрел на Чую. — Это не было пыткой. Не так, как ты думаешь. Не было ни кнутов, ни клеток. Только восхищение. Бесстрастное, холодное восхищение. Они не причинили мне вреда, потому что в этом не было необходимости. Я уже принадлежал им.
В конце его голос понизился.
Чуя все еще смотрел на него широко раскрытыми глазами, как будто пол ушёл у него из-под ног.
Дазай не сказал остальную часть. Настоящую часть. Что он не убежал, как какой-нибудь непослушный ребёнок.
Он выбрался. Из того, что осталось от его дома, его особняка.
Выскользнул в темноте со сломанной лодыжкой и следами ожогов, на боку у него текла кровь. Что он шёл по грязи под ледяным дождем два дня подряд, пока не упал в обморок на железнодорожной станции в Йокогаме, и его не нашла женщина в пальто, перепачканном сигаретами, с сочувствием во взгляде.
Но Чуе не обязательно было это знать.
Ещё нет.
И Дазай дал ему это. Более чистую версию. Версию, в которой крови было ровно столько, чтобы ужалить, а не захлебнуться.
И всё же Чуя ничего не сказал.
Наконец, Чуя отпустил воротник Дазая после того, что казалось вечностью.
Они не двигались. Не совсем. Они просто стояли, вдыхая повисшую между ними тишину, и в их глазах отражалось нечто более тяжёлое, чем ярость, и более острое, чем печаль.
Выражение лица Чуи было непроницаемым — глаза слегка подёргивались, губы приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать, затем снова сомкнулись. Он продолжал открывать рот, как будто хотел сказать что-то важное, что-то достаточно серьёзное, чтобы объяснить давление, камнем лежащее у него на груди.
Дазай наблюдал за ним, ничего не говоря, почти готовый снова заполнить тишину, когда—
— ...Ты не сирота? — Внезапно спросил Чуя тихим и осторожным голосом, как будто не был уверен, что ответ произведет на него впечатление.
Дазай моргнул, а затем— рассмеялся.
Внезапный, хриплый звук, сухой и потрескавшийся по краям.
Брови Чуи дёрнулись, а затем... — Ты ублюдок, — рявкнул он, нахмурив брови ещё больше. — Что, чёрт возьми, тут смешного?!
Дазай слегка откинул голову назад, пытаясь избавиться от смеха, как будто он физически застрял у него в горле. — Конечно же, я сирота, — сказал он легко, как будто это не имело никакого значения. — Разве это не объясняет всё?
Теперь Чуя выглядел ещё более растерянным, его губы сжались в тонкую сердитую линию. — Ты сказал, что сбежал. Так почему же? Зачем бы тебе убегать, если бы у тебя была семья?
Губы Дазая приоткрылись, затем сомкнулись.
Боль в глазах вернулась, а конечности отяжелели. На самом деле у него не было сил вернуться ко всему этому, расчистить кладбище, по которому мог бы пройти Чуя.
Но Чуя продолжал идти, упрямый, как всегда.
— Как же ты тогда сбежал от них? От злодеев. Это был рейд? Тебе кто-то помогал? Тебя держали в какой-то извращённой школе? Ты сказал, что тренировался у Шигараки — так что, это была какая-то грёбаная «Академия героев для будущих тиранов»?!
Дазай просто наблюдал за ним. В его глазах промелькнуло усталое, почти весёлое выражение. Он слегка наклонил голову, пытаясь понять, как такой маленький человек может говорить так много и с такой силой.
Он действительно не останавливается, подумал Дазай. Даже сейчас.
Это было в некотором роде достойно восхищения.
Раздражает, но вызывает восхищение.
Он глубоко вздохнул, плечи его поникли, и он всем весом навалился на стол позади себя.
И тут его осенило.
Мгновение. Пауза. Его лицо изменилось.
Мори.
Блядь.
Конечно.
— Хватит, — резко сказал Дазай, поднимая руку, чтобы прервать Чую.
Чуя моргнул, всё ещё приоткрыв рот на полуслове.
— У нас нет на это времени, — сказал Дазай более твёрдым голосом. — Мы не можем следующие два часа стоять и обсуждать меня и мою потрясающую травму.
Брови Чуи сошлись на переносице. — Какого чёрта ты—
— Мори дал нам новое задание, — прервал его Дазай, на этот раз резко.
Это остановило Чую.
Он застыл на месте.
Огонь в выражении его лица не угас, но он приостановился — перенаправился, как пламя, стремящееся к новому топливу.
Дазай потёр затылок. — Нам нужно вернуться в общежитие, и я должен быть в состоянии ходить, желательно, чтобы у меня не выпали внутренние органы. Итак, мы можем... отложить допрос?
Чуя нахмурился, как будто ему претила мысль о том, чтобы оставить что-то незаконченным, особенно что-то настолько серьёзное. Но, в конце концов, он неохотно кивнул.
— ...Хорошо, — пробормотал он. — Но я ещё не закончил.
— К сожалению, — вздохнул Дазай, — Я знаю.
И всё же, пока они стояли в пустом классе, в воздухе, словно порох, висело напряжение, Дазай чувствовал это.
Это ещё не конец.
Он устало вздохнул
— ...Я хочу вернуться в свою комнату, — пробормотал он. — Принять душ. Упасть. Может, драматично умереть в куче пушистых полотенец.
— Ты такая королева драмы, — пробормотал Чуя, уже входя в комнату.
Дазай слабо ухмыльнулся. — Я был бы не я, если бы не сделал свой выход эффектным.
— Ты даже не выиграл, придурок.
— Я занял третье место.
— Едва-едва.
Несмотря на поддразнивания, Чуя придвинулся ближе и обнял Дазая за талию. Это было сделано с привычной лёгкостью, слишком непринуждённо для того, насколько естественно это получилось — как будто он делал это тысячу раз раньше, в смысле, что они делали это тысячи раз.
Дазай пытался не обращать внимания на жжение.
Не от боли. От чего-то другого. Что-то раздражающе тёплое скрутилось у него в животе и распространилось по груди, как дым.
— Не начинай хромать ещё больше только ради сочувствия, — пробормотал Чуя, когда они двинулись в путь.
— Не льсти себе, — ответил Дазай, его голос был по-прежнему лёгким, глаза полуприкрыты. — У меня бывали прогулки домой и похуже. Однажды меня ранили в ногу, и мне всё равно пришлось идти пешком через полгорода—
— Ладно, заткнись.
Они двигались медленно, в коридорах стало тихо и прохладно. Шаги отдавались лёгким эхом от стен.
Некоторое время между ними царила тишина. Затем Чуя без предупреждения заговорил.
— ...Мне показалось, или Мори был сегодня странным?
Дазай слегка наклонил голову, лениво уставившись на плитку перед собой. — Мори всегда был странным, — ответил он, хотя в его голосе не было ни капли веселья. — Но да... он хотел, чтобы я стал кем-то. Очевидно, одним из победителей.
В его тоне была лёгкость, но слова все равно звучали тяжело. Как будто даже он не мог над ними посмеяться.
Чуя фыркнул. — Ты занял третье место.
Дазай закатил глаза. — О, спасибо тебе, Чуя. Я знаю. Поверь, это будет преследовать меня всю ночь в душе.
Прошло несколько шагов, прежде чем Чуя слегка ослабил хватку. Ничего резкого, просто... напряжённо.
— ...Он что-то делает?
Дазай моргнул и посмотрел в сторону. — Это очень расплывчато. Не мог бы ты поподробнее, или твой маленький мозг слизняка-чиби снова отказывает?
— Богом клянусь, — пробормотал Чуя себе под нос, — Я позволю тебе упасть с этой чёртовой лестницы.
Дазай поморщился. - Ладно, ладно, не нужно прибегать к угрозам убийством, чибико. Блин.
— ...Я серьёзно. — На этот раз голос Чуи был тише. — Мори причиняет тебе боль? Каким-то извращённым способом?
Вопрос повис в воздухе, как на крючке.
Дазай долгую секунду смотрел перед собой, слегка приоткрыв рот. Затем медленно вздохнул. — Он... не причиняет мне боли. Не физически. Ему это и не нужно. — Теперь его голос звучал тихо, юмор полностью угас. — Мори манипулятор. Он играет в долгую игру. Слова, давление, обязательства. Чувство вины.
Чуя не ответил.
Дазай продолжал, хотя теперь уже с большей неохотой. — И иногда он совершает типичные для мафии силовые ходы. Угрозы. Демонстрирует самообладание. Но нет ничего такого, с чем я не мог бы справиться. На самом деле, нет.
Пауза.
Затем он почувствовал это.
Рука Чуи.
Она слегка сжала его талию.
Не настолько, чтобы причинить боль, но и не настолько, чтобы привлечь внимание, на самом деле — но это было. Небольшой рефлекс. Тихое: Я услышал тебя. Вспышка гнева, или страха, или чего-то ещё, что Дазай не знал, как назвать.
В горле у него пересохло ещё больше, чем раньше.
— Я закончил говорить, — пробормотал Дазай. — Я чувствую себя так, словно меня несколько часов эмоционально раздевали догола.
— Ты это заслужил, — огрызнулся Чуя, но пыл в его голосе теперь был приглушен. Немного неуверенный. Немного противоречивый.
Они продолжили идти.
Медленно, бок о бок.
Дверь за ними захлопнулась, и они, наконец, вошли в комнату Дазая в общежитии. Воздух был неподвижен и тих, полированный пол был залит мягким янтарным светом. Чуя провёл его через комнату и помог забраться на кровать, как какому-нибудь уставшему аристократу, вернувшемуся с битвы. Дазай с глубоким театральным вздохом плюхнулся на матрас, широко раскинув руки.
— Я хочу в душ, — простонал он, как будто ему только что сказали, что его последнее желание не будет исполнено.
Чуя скрестил руки на груди. — Ты едва можешь стоять. Ты бы врезался лицом в стену через две минуты.
— Тогда приму ванну, — пробормотал Дазай, закрывая глаза. — Тёплую, расслабляющую ванну, чтобы смыть грехи сегодняшнего дня. Кроме... — Он приоткрыл один глаз, и его голос внезапно стал глухим: — Я не могу потереть спину с колотыми ранами и ушибленной грудной клеткой.
Чуя закатил глаза. — Тебе тоже нельзя принимать ванну. У тебя швы, придурок.
Дазай театрально застонал, прикрыв глаза рукой. — Жестокий мир. Я лишён даже элементарной гигиены.
Прежде чем Дазай смог продолжить стонать о своем трагическом существовании, Чуя внезапно шагнул вперёд и — снова — подхватил его на руки.
— Какого чёрта—! — Дазай взвизгнул, слегка размахивая руками и ногами. — Прекрати делать эту хрень!
— Нет, — ответил Чуя, явно наслаждаясь происходящим, его ухмылка была слишком самодовольной, чтобы Дазай мог чувствовать себя комфортно.
Всё ещё прижимая его к себе, Чуя прошёл через комнату и толкнул ногой дверь ванной. Он усадил Дазая на край ванны — осторожно, но не без некоторого самодовольства в конце.
Дазай моргнул, его волосы слегка растрепались от движения. — О? — съязвил он с лукавой усмешкой. — Не знал, что тебе нравится смотреть, как я купаюсь, Чуя. Какой скандал.
Чуя непонимающе посмотрел на него и решительно ответил: — Я буду тебя мыть.
В голове у Дазая все оборвалось.
— Подожди— подожди, что? — Дазай уставился на него так, словно только что ослышался. — Ты... собираешься сделать что?
— Я буду тебя мыть, — повторил Чуя, подходя к крану и включая его. Пар начал подниматься вверх, когда вода, тёплая и медленная, наполнила ванну. — Кто-то же должен это сделать, а ты, чёрт возьми, не можешь наклоняться с таким ушибленным боком. К тому же у тебя больная спина.
Дазай снова моргнул и на мгновение застыл в ошеломлённом молчании. Чуя? Будет мыть его? Увидит его—
Чуя даже не оглянулся, пока регулировал температуру, а затем небрежно добавил: — Но не слишком радуйся. Я делаю это, потому что не хочу, чтобы в твои раны попала инфекция и ты умер. Это моя работа.
— Это очень романтично, — слабо пробормотал Дазай. — И немного пугающе.
Чуя, наконец, обернулся. — О, кстати, ты же спрашивал о своих швах? У меня есть водонепроницаемые пластыри для них. — Он коротко ухмыльнулся Дазаю. — Не за что.
Дазай подозрительно прищурился. — Ты носишь водонепроницаемые пластыри для ран, как будто это ничего не значит?
— Я живу с тобой. Конечно, я ношу их с собой.
Дазай открыл рот, вероятно, чтобы сказать что-то неприятное, но Чуя оборвал его.
— Раздевайся, — просто сказал он, уже поворачиваясь к двери. — Я возьму их из аптечки.
Дазай уставился ему вслед. — Ты так и собираешься оставить меня с этой командой?!
— Будь голым, когда я вернусь, или я затащу тебя полностью одетым, — крикнул Чуя из коридора.
Дазай снова застонал — на этот раз в свои руки.
Это должно было быть... что-то особенное.
Он сидел, ссутулившись, на краю ванны, и на заднем плане тихо журчала льющаяся вода. Его голова лениво откинулась на кафельную стену, карие глаза были полуприкрыты, но за этой спокойной внешностью его мысли были... какими угодно, только не спокойными.
Чуя… будет мыть его.
Один этот образ заставил что-то шевельнуться у него в груди — определённо, не острую боль от ран, хотя она тоже присутствовала. То, как Чуя сказал это так прямо: Я буду мыть тебя, как будто в этом не было ничего особенного, как будто это вообще ничего не значило. Дазай знал, что Чуя думал об этом не так, как он. Для Чуи это, вероятно, было похоже на кормление раненого животного — нежелание брать на себя ответственность. Но для Дазая… ну, он представлял себе мокрую ткань и тёплые руки, прикосновение пальцев к коже, на которой было вырезано слишком много историй.
Он безучастно смотрел вперед. — Я этого не переживу, — пробормотал он себе под нос.
Затем медленно наклонился и попытался расстегнуть пояс своих брюк. Даже от этого небольшого движения боль молнией пронзила его бок. Он зашипел и остановился на полпути, уставившись на ткань так, словно она оскорбляла его лично. Ладно. Брюки были исключены.
— Тогда рубашку, — вздохнул он.
Поднять руки, чтобы стянуть её через голову, стоило ему титанических усилий. Он поморщился, стиснул зубы, проделав это только наполовину, прежде чем сдаться с жалобным ворчанием.
— ...Носки? — он пробормотал это так, словно вёл переговоры с судьбой.
Наклоняться вперёд было больно, но он справился с этим — с трудом. Поморщившись, он стянул сначала один носок, затем другой, и с каждым новым ему становилось всё тяжелее дышать. Когда он наконец откинулся на спинку стула, его волосы были слегка влажными от пота, а грудь поднималась и опускалась мелкими, усталыми движениями.
— Боже, как это жалко, — пробормотал он, уставившись на свои ноги.
Хотя на его запястьях были бинты… с ними было проще. Его руки слегка дрожали, но ткань мягко поддавалась, когда он разматывал обёртку, полоску за полоской. Синяки и швы под ней слабо пульсировали.
Как только он закончил, дверь со скрипом отворилась. Вошёл Чуя, неся небольшой сверток с вещами — чистую одежду, полотенце и водонепроницаемые пластыри. Он остановился на мгновение, окидывая взглядом Дазая, сидящего в наполовину расстёгнутых брюках, с распущенными бинтами, с кожей, на которой виднелись следы износа от всего, через что они только что прошли.
Он вздохнул.
— Я не могу раздеться сам, — без обиняков заявил Дазай, разводя руки в стороны, как безнадёжный пациент в ожидании операции.
Чуя не сразу ответил. Он просто подошёл, положил полотенце и одежду и потёр глаза, как будто у него постоянно болела голова.
— По крайней мере, ты снял бинты, или половину из них, — пробормотал Чуя, глядя на груду ткани на полу, а затем снова на голые запястья Дазая. Его взгляд задержался чуть дольше, чем это было необходимо, на синяках, красных линиях от растяжений, старых шрамах, которые покрывали кожу Дазая, словно напоминания о жизни, в которой никогда не было нежности.
Дазай, конечно, заметил. — Тебе нравится вид? — спросил он, и его губы изогнулись в знакомой дразнящей ухмылке. — Я не знал, что ты любишь эстетику подбитой птицы.
Чуя одарил его самым равнодушным взглядом, какой только можно вообразить. — Я в нескольких минутах от того, чтобы вырубить тебя и помыть твой труп.
— Ты всегда говоришь непристойности, когда смущаешься.
— Я тебя утоплю.
Дазай тихо засмеялся, затем слегка пошевелился — болезненно. Чуя присел рядом с ним на корточки, теперь уже более серьёзный. — Ты можешь поднять руки?
— Так высоко, как их может поднять полумёртвый человек, — театрально вздохнул Дазай. Тем не менее, он сделал над собой усилие, стиснув зубы, и медленно поднял руки, всё время морщась.
— Не двигайся, — сказал Чуя уже мягче. Его пальцы скользнули по бокам Дазая, осторожно и уверенно, а затем он начал стаскивать с него рубашку. Каждое движение вызывало у Дазая напряжённый стон, но Чуя не торопился. Он снял ткань, словно это было тонкое кружево, а не пропитанный потом хлопок, прилипший к крови и синякам.
Как только рубашка была, наконец, снята, Чуя отбросил её в сторону и отступил на шаг, переводя взгляд с уродливых фиолетовых и жёлтых синяков, растущих вдоль рёбер Дазая, на тонкие красные полосы, пересекающие его плечи.
Дазай перехватил этот взгляд. — Ты снова пялишься. Не могу тебя винить. Я всегда был настоящим произведением искусства.
— Ты больше похож на разбитую картину, которую кто-то оставил под дождём.
— Тем не менее, она всё ещё стоит миллионы. — Ну, он знает людей, которые купили бы её за миллионы.
Чуя закатил глаза, но снова присел перед ним на корточки, держа в руках один из медицинских пластырей. — Могу я взглянуть на раны, прежде чем заклеивать их?
Дазай помолчал мгновение, затем слегка кивнул. — Конечно. Всё остальное ты уже видел. С таким же успехом можно пойти ва-банк.
Чуя не отреагировал на это — не попался на удочку, как обычно. Вместо этого он опустился на колени рядом с Дазаем и потянулся к его груди. Его прикосновения были лёгкими, как пёрышко, что странно контрастировало с его обычной агрессивной осанкой. Когда он начал снимать последние кусочки мятых бинтов и проверять, хорошо ли зашита кожа под ними, тишина между ними стала ещё глубже, невысказанные чувства закипали где-то под поверхностью.
Дазай наблюдал за ним всё это время, полуприкрыв глаза и ничего не понимая, задаваясь вопросом, было ли это тем, о чём нужно заботиться. Задаваясь вопросом, почему именно о нём. Задаваясь вопросом, как долго он сможет прятаться за шутками, потому что Чуя начинал видеть их насквозь.
Дазай наблюдал, как пальцы Чуи работают над его грудью, снимая последние бинты с медленной, отработанной осторожностью. Он выглядел таким сосредоточенным — слишком сосредоточенным. Как будто пытался запомнить каждую рану, каждую ниточку шва, каждую отметину, оставленную после себя.
И, возможно, именно из-за этого всё и произошло. Возможно, дело было в мягком прикосновении кончиков пальцев Чуи к его коже, или в том, как его дыхание щекотало ключицу Дазая.
Или, может быть, Дазай просто не мог больше держать это в себе.
— Чуя, — тихо сказал он. Чуть громче шёпота.
Чуя поднял глаза. И это— Боже. Это было ошибкой.
Потому что в тихом свете ванной комнаты глаза Чуи, казалось, светились. Один — пронзительный, холодный голубой. Другой… скрытый. Но даже скрытым, Дазай всё равно мог видеть это — тепло, которое когда-то было в нём. Цвет, который он когда-то имел.
И что-то исказилось внутри него. Что-то, что не должно было исказиться. Что-то опасное, неправильное, неподобающее.
Не для Чуи.
Не для этого парня, который выглядел так, будто боролся со всем миром, просто чтобы стоять здесь.
Но это было не так. Рука Дазая поднялась, на этот раз медленно и неуверенно. Она зависла на секунду — колеблясь, безмолвно спрашивая, — и когда Чуя не отстранился, он позволил своим пальцам коснуться его щеки.
— Тебе следует снять свои линзы, — пробормотал Дазай, проводя большим пальцем по коже прямо под глазом Чуи. — И свою одежду тоже. Нам обоим следует принять ванну.
Слова слетели с его губ прежде, чем он успел осознать, что они были произнесены, полудикие, грубые и слишком честные.
Чуя моргнул. Всего один раз. Его губы слегка приоткрылись, застигнутый врасплох — может быть, тоном, а может, и самими словами. Он ответил не сразу. Вместо этого он слегка наклонился, повинуясь инстинкту… как будто даже не осознавал, что сделал это.
Затем он взял себя в руки. Его взгляд метнулся в сторону, а лицо слегка отвернулось в сторону. — Ты... странный в последнее время, — пробормотал он низким и неровным голосом, не совсем сердитым, скорее взволнованным. Скорее неуверенным. Или непривычным.
Дазай издал тихий смешок, медленно убирая руку. — Ты уже говорил это раньше. Начинаю думать, что ты действительно так думаешь.
Чуя не ответил. Не сразу. Но затем его взгляд метнулся обратно — на этот раз к повязке, которая всё ещё закрывала глаз Дазая.
— Тебе тоже следует её снять, — тихо сказал он.
Дазай замер, застигнутый врасплох. — Что, мою повязку на глазу? — спросил он с притворным удивлением, беззвучно сложив губы буквой О. — Что же это такое? Сначала моя рубашка, теперь мой глаз. Такими темпами я полностью лишусь своей индивидуальности.
Чуя не смеялся. И не сверкал глазами. Он просто смотрел на него... теперь мягче. Более человечно.
— Красный блеск в твоих глазах... — пробормотал он почти неслышно. — Это не уродливо. На самом деле это… прекрасно.
Дазай моргнул.
Он снова моргнул, но не потому, что не расслышал, а потому, что это что-то с ним сделало. Эта фраза — это был не просто комплимент. Это был не просто комментарий. Это было признание.
И, Боже, это было ещё хуже.
От этого у него скрутило живот, и это не было болью.
От этого у него сжалось горло, и это не было смехом.
Ему захотелось наклониться и разрушить то хрупкое, что расцвело в тишине между ними.
Но он этого не сделал.
Он просто посмотрел на Чую, который всё ещё стоял на коленях рядом, всё ещё отказываясь встречаться с ним взглядом. Его пальцы в красной перчатке всё ещё были тёплыми от прикосновения к нему. Снова повисла тишина, полная вопросов, которые ни один из них пока не мог задать.
— Хорошо, — наконец тихо сказал Дазай. — Тогда помоги мне снять эту чёртову повязку. Раз уж ты так заботишься о моём внешнем виде сегодня.
Он попытался улыбнуться.
Но даже самому себе это показалось слишком натянутым.
Чуя закатил глаза, бормоча что-то себе под нос, взял водонепроницаемый пластырь и начал осторожно накладывать его на более глубокие порезы. Его прикосновение было нежным, но твёрдым, и Дазай остался неподвижен — скорее потому, что у него не было сил двигаться, чем из-за чего-либо ещё, но, возможно, ещё и потому, что… это был Чуя.
Как только пластырь был закреплён, Чуя выдохнул через нос и выпрямился. — Хорошо, — пробормотал он, теперь его голос звучал более ровно. — Давай снимем эту штуку.
Дазай наблюдал, как Чуя потянулся к повязке на правом глазу. Что-то в его груди напряглось — не потому, что он не хотел, чтобы Чуя это видел, а потому, что… это была та часть его самого, которую он всегда скрывал. Не только от мира, но даже от самого себя.
И всё же, это был Чуя. И он не отстранился.
Когда повязка была снята, Дазай инстинктивно наклонил голову, позволив волосам упасть вперёд, так что его глаза остались в тени. Рефлекс. То, что он делал годами, не задумываясь.
Но Чуя, будучи упрямым ублюдком, каким он и был, не позволил этому случиться.
Он наклонился — тихо, медленно — и положил два пальца под подбородок Дазая. Нежно. Никакого давления. Никакой силы. Просто лёгкий толчок, молчаливая просьба посмотреть на него.
И Дазай посмотрел.
Их взгляды встретились.
Глаза Чуи слегка расширились. Его зрачки расширились, губы приоткрылись, как будто он задержал дыхание. И на секунду всё напряжение с его плеч спало, как будто он увидел Дазая полностью — без фильтров, без масок — и это что-то с ним сделало. Как будто что-то щёлкнуло.
Дазай почувствовал себя беззащитным, полностью, но не в плохом смысле. Без осуждения. Без отторжения. Просто... видимым.
Он сглотнул. — Знаешь, — сказал он мягким, но дразнящим голосом, — Это несправедливо, что я сейчас такой голый. Глаз открыт, рубашки нет, гордость задета. Разве тебе не следует что-нибудь предпринять и по этому поводу, Чуя?
Чуя ответил не сразу.
Он просто стоял, всё ещё держа руку на подбородке Дазая, его дыхание было прерывистым. Затем, через несколько секунд, он слегка отстранился — ровно настолько, чтобы вдохнуть — и сказал тихо и спокойно:
— Сначала я полностью раздену тебя.
Дазай моргнул.
Ой.
Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь саркастическое, возможно, что-то бесстыдное, но Чуя не дал ему такой возможности. Рыжий подошёл ближе, осторожно обняв Дазая за талию, чтобы помочь ему встать. Теперь их тела были прижаты друг к другу — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга, достаточно близко, чтобы, если бы кто-то из них чуть наклонился вперёд—
У Дазая перехватило дыхание. Он почувствовал выдох Чуи на своих губах. Дюйм. Едва ли это так.
Его рука инстинктивно сжала плечо Чуи, не для того, чтобы удержаться на ногах, а потому, что это было единственным, что удерживало его в данный момент. Взгляд Чуи всё ещё был прикован к нему — пристальный, непроницаемый, напряжённый. Как будто он пытался запомнить всё в выражении лица Дазая, каждое подёргивание мускула, каждое колебание, каждую секунду колебания.
А Дазай?
Он чувствовал себя обнажённым. Не только физически.
Но он не возражал.
Нет, если это был Чуя.
Чуя прочистил горло, стараясь говорить ровным голосом, несмотря на очевидное напряжение, повисшее в воздухе, как натянутая проволока.
— Хорошо, — пробормотал он, глядя куда угодно, только не вниз. — Стой спокойно. Я собираюсь снять с тебя штаны.
Дазай слегка кивнул, его рука всё ещё слегка сжимала плечо Чуи для равновесия. — Постарайся не быть слишком ошеломлённым этим опытом, — прошептал он, ухмыляясь даже сейчас.
Чуя бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Вместо этого он слегка опустился на колени и положил руки на пояс брюк Дазая. От одного лишь лёгкого прикосновения его пальцев кожа Дазая дёрнулась, по спине пробежала дрожь, которая не имела ничего общего с холодом.
Чуя на мгновение замер, пытаясь успокоиться, а затем начал медленно опускать ткань. Он был осторожен, аккуратен. И хотя его взгляд оставался упрямо сосредоточенным на подоле, на движении, Дазай мог видеть это по тому, как подёргивалась его челюсть: Чуя очень, очень старался не позволить своему взгляду блуждать.
Ад. Это было неловко.
Когда брюки, наконец, соскользнули к лодыжкам Дазая, Чуя автоматически потянулся к поясу нижнего белья Дазая.
Рука Дазая тут же схватила его за запястье. — А-а, — пробормотал он с ухмылкой на губах, — Сначала пригласи меня на ужин.
Чуя вздохнул, как будто сожалел о каждом жизненном решении, которое привело к этому моменту. — Просто расслабься, тупица. Я закрою глаза.
— Ой? Это то, что ты говоришь всем своим любовникам? — Невинно спросил Дазай.
— Я действительно утоплю тебя в этой ванне, — пробормотал Чуя, всё равно закрыв глаза.
Нежным, отработанным движением Чуя стянул с Дазая нижнее белье. Дазай стиснул зубы — не от боли, а от унизительного осознания всего: тишины, прикосновений, ситуации. Его кожа горела под пальцами Чуи, и ни в одном месте, где не было швов или синяков.
Как только они опустились достаточно низко, Чуя отпустил его, встал и отступил назад.
— Ты можешь закончить остальное, — сказал он, всё ещё не открывая глаз. — Сядь, медленно.
— Я могу сделать что-нибудь один? Для меня это большая честь, — пробормотал Дазай, но больше самому себе. Затем, осторожно, слегка морщась, он начал опускаться на край ванны. Ему это удалось — с трудом — без помощи Чуи, и он торжествующе усмехнулся. В ту же секунду, как он обрёл равновесие, Чуя повернулся, и Дазай быстро — очень быстро — сбросил с себя оставшуюся одежду ногами.
Ну. Нет. Он определённо не мог позволить Чуе увидеть это — маленький побочный эффект от прикосновений и раздевания того, с кем у тебя могут быть неразрешенные разногласия, — он был словно замурован. Это нужно было скрыть. Немедленно.
С тихим стоном Дазай скользнул в воду, вздыхая, когда тепло окутало его, успокаивая ноющие мышцы и вызывая желание полностью раствориться в ванне. Он низко наклонился, позволяя теплу пропитать его насквозь.
— Теперь можешь посмотреть, — лениво позвал он низким от удовольствия голосом.
Чуя обернулся.
И он посмотрел.
Взгляд скользнул по телу Дазая — от его покрытых синяками плеч к длинным бледным линиям на ключицах, затем к едва заметным порезам и свежим синякам. И, наконец, к его лицу.
Чуя ничего не сказал, но в его взгляде не было отвращения или смущения.
Это было что-то другое.
Что-то более тяжёлое.
И Дазай, полуприкрыв веки и одурманенный жаром, встретил этот пристальный взгляд и задумался — уже не в первый раз — во что, чёрт возьми, он ввязался со своим рыжим.
Вода заструилась по груди Дазая, когда он откинулся назад, положив руки на край ванны, совершенно бесстыдно, несмотря на боль во всём теле. Он наклонил голову, лениво наблюдая за Чуей из-под полуприкрытых век, в которых было достаточно озорства, чтобы нарушить спокойствие.
— Ты действительно увлечён, да? Раздеваешь меня, смотришь, как я купаюсь… Что дальше, Чуя? Будешь кормить меня виноградом?
Чуя застонал, громко и взволнованно, как всегда, когда Дазай нажимал на нужные кнопки. — Боже, ты невыносим.
— И всё же ты всё ещё здесь, — с ухмылкой промурлыкал Дазай. — Значит ли это, что в тайне ты наслаждаешься этим?
— Клянусь каждой звездой на небе, я утоплю тебя собственными руками.
Дазай усмехнулся, лениво проследив взглядом за тем, как рыжий подошёл к раковине. Но ухмылка исчезла, как только Чуя потянулся к глазу — его пальцы медленно и нерешительно поднялись, чтобы снять синюю линзу.
Дазай наблюдал — нет, не отрывал взгляда. Он не мог оторвать от него глаз.
Это было странно интимно, словно наблюдать, как кто-то раздевается перед вашей первой совместной ночью, — напряжение, предвкушение, любопытство. Но это было не то. Это было что-то совсем другое. Более откровенное. Более уязвимое. Потому что это был Чуя. И Чуя не был его любовником.
Но, блять, подумал Дазай, это кажется более значительным, чем в первый раз.
Зрение исчезло.
И Дазай забыл, как дышать.
Голубой цвет сменился мягким коричневым — тёплым, глубоким, с медовыми крапинками возле радужки. Дазай с трудом сглотнул.
Он…
Для этого не было подходящего слова. Это было всё равно, что смотреть в тихий лес сразу после дождя — когда всё вокруг залито лунным светом, даже маленькое лесное озеро, а небо всё ещё серое, но мир каким-то образом дышит.
Дазай видел людей испорченными, истекающими кровью, прекрасными в руинах. Он видел, как убийцы ухмылялись с окровавленными зубами, видел отблеск смерти в десятках глаз. Он смотрел на море с крыш и думал, как глубоко он упадёт, если просто—
Но это?
Дело было не в этом.
Тогда Чуя повернулся, наконец, к нему лицом, и на его губах появилась лёгкая усмешка. — Ты слишком долго пялился. Влюбился в меня?
Дазай не ответил. Не мог. Он даже не моргнул.
Он просто смотрел в разноцветные глаза Чуи, как будто в них был ответ на то, о чём он и не подозревал, о чём просил.
И только когда улыбка Чуи погасла, когда он отвёл взгляд, почувствовав неловкость, Дазай моргнул, вздрогнул и перевел взгляд на воду, покрытую лёгкой рябью.
— Я отвернусь, пока ты будешь раздеваться, — пробормотал он.
— ...Тц. Напевая и притворяясь, что ты не странный, — сказал Чуя, теперь уже тише.
Дазай закрыл глаза.
И затем— он услышал это. Мягкое шуршание ткани, шуршание одежды, касающейся кожи, словно шёпот в тишине. Рубашка, стянутая через голову. Металлический щелчок ремня. Мягкое скольжение брюк. Он мог представить себе это — Чуя тихо движется позади него, снимая с себя одежду, поднимается пар, вода всё ещё тёплая вокруг груди Дазая.
Его сердце забилось чуть громче обычного.
И, боже, впервые в жизни он пожалел, что притворяется.
За его спиной продолжался тихий шелест ткани, каждый звук был пугающе громким в тишине ванной, выложенной кафелем. Глаза Дазая были закрыты, челюсть отвисла, но он был напряжён, а дыхание чуть-чуть прерывистым.
Он был кем угодно — предателем, оружием, лжецом, гением, сломленным мальчиком — но смущённым? Никогда.
И всё же сейчас, сидя наполовину погружённым в тёплую воду, ощущая тяжесть присутствия Чуи за спиной, медленно снимая с себя одежду — ради него — Дазай почувствовал, как по шее поползло жжение, похожее на лихорадку.
Почему так громко?
Каждое движение ткани звучало как признание.
Он услышал мягкий стук брюк, упавших на пол. Едва слышное звяканье пряжки ремня Чуи. Затем ничего, кроме тихого жужжания водонагревателя.
Вздох.
Затем ещё один.
Чуя заговорил грубее, чем раньше. — Ты там ещё жив, ублюдок?
Дазай медленно открыл один глаз, не отрывая взгляда от противоположной стены. — Еле-еле. Тону в твоём напряжении.
— Это я-то напряжённый? — Чуя усмехнулся. — Ты сидишь здесь, как будто это твоя брачная ночь, а я иду к алтарю в нижнем белье.
Дазай фыркнул, но не стал смотреть. Не смотри пока. Ещё немного.
— Смело с твоей стороны предположить, что я не буду в нижнем белье.
Раздался резкий выдох — наполовину смешок, наполовину усталый стон. Затем снова тишина.
А затем — рябь на воде. Едва уловимое движение воды, эхо прикосновения обнаженной кожи к ванне.
Дазай замер.
Он чувствовал это, как изменился воздух, как тепло другого тела разлилось по пространству рядом с ним. Насколько близко, должно быть, был Чуя. Как напряжение снова натянулось между ними, словно невидимая проволока.
Чуя устроился поудобнее, тихо зашипев от дискомфорта — синяки от недавней схватки, вероятно, всё ещё были свежими под его кожей.
Они сидели в тишине. Вода мягко плескалась о обнажённые плечи.
Дазай не смотрел. Он не хотел. Он уважал границы дозволенного — когда хотел. И это... это был один из тех моментов, который был бы слишком реальным, если бы он сейчас встретился взглядом с Чуей.
Тишина была такой тяжёлой, что казалось, будто она сделана из стекла. Одно неверное движение, и она разобьётся вдребезги.
— ...Итак, — наконец пробормотал Чуя. — Собираешься и дальше притворяться, что это не странно?
Дазай запрокинул голову, позволяя пару коснуться его горла. — Странно? Нет. Для нас это довольно обыденно. Помнишь, как мы проснулись прикованными друг к другу в том винном погребе?
Чуя простонал: — Не напоминай мне.
Ещё одна пауза.
И затем, тише — почти так тихо, что Дазай подумал, что ему это показалось:
— Ты не один, знаешь ли.
Дазай медленно открыл глаза. Он не смотрел прямо на меня. Но кивнул.
— ...Я знаю.
Потому что прямо сейчас, когда Чуя был в воде, со шрамами и синяками на поверхности, с разными глазами, скрытыми за спокойным взглядом, Дазай почувствовал то, что не часто позволял себе чувствовать.
Тепло.
Не от воды в ванне.
А от присутствия. От осознания того, что кто-то вроде Чуи — свирепый, упрямый, красивый Чуя — был здесь.
Дазай театрально застонал. — И что, теперь ты мой личный банщик? Что дальше, ты будешь кормить меня виноградом в постели?
Чуя цокнул языком у него за спиной. — Просто заткнись и двигайся вперёд, идиот.
Дазай тяжело вздохнул, как будто его попросили нести гору. — Хорошо, хорошо. Но не распускай руки. Я хрупкий.
— От тебя сплошная боль, — пробормотал Чуя.
Тем не менее, Дазай подался вперёд, осторожно скользя спиной по гладкому фарфору, пока не оказался между ног Чуи. Не слишком близко — не дай Бог, он поставит это в неловкое положение. Но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от присутствия Чуи прямо у себя за спиной. Уже одно это странно успокаивало.
Он услышал тихий хлопок открывающегося флакона шампуня. Мягкое хлюпанье выдавленной жидкости. Мгновение спустя раздалось шипение ручного душа, и тёплая вода потекла по его голове.
Дазай медленно моргнул, ощущение застало его врасплох.
А затем — пальцы Чуи.
Не грубые, не торопливые. Они мягко прижались к его коже головы, распределяя мыло по волосам маленькими кругами. Было тихо. Слишком тихо. Но не так уж и плохо. Не так, как обычно, когда тишина вонзалась ему под кожу, словно нож. Это было…
Мирно.
Его плечи слегка поникли. Он не осознавал, насколько напряжён.
Чуя молчал, и он сам тоже. Тишина была густой, но не тягостной. Просто мягкой. Всё ещё. Так ощущается одеяло в середине зимы. Звуки океана убаюкивают, если тебе посчастливилось их услышать.
Дазай слегка наклонил голову, чтобы прикоснуться ко мне.
Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то вот так прикасался ко мне? Не яростно. Не отчаянно. Не так, чтобы они хотели что-то забрать. Просто... были здесь.
Немногие мыли ему голову. Те, кто мыл, обычно делали это, крича, дёргая или угрожая. Чуя был другим. Всегда был таким.
— ...У тебя хорошо получается, — пробормотал Дазай.
— Не разговаривай. Я сосредотачиваюсь, — парировал Чуя.
Дазай тихо засмеялся, его голос затих. — У тебя волшебные руки, Чуя. Никогда не думал открыть салон красоты? «Исцеляющее прикосновение уксусного мальчика»... в этом есть смысл.
— Богом клянусь, — ногти Чуи слегка впились ему в кожу головы.
— Ой, ой, ладно, я заткнусь, — с усмешкой сказал Дазай.
Массаж продолжился, на этот раз нежный. Задумчивый. Дазай позволил себе погрузиться в это, закрыв глаза. Он чувствовал ритм дыхания Чуи позади себя. Тепло воды. Аромат мыла, земного и чистого.
Он не хотел признавать это вслух, но это было приятно. Даже интимно. Как нечто такое, чего ему нельзя позволять.
Он тихо замурлыкал, прикрыв глаза, пока пальцы Чуи продолжали взбивать густую пену на его волосах. Ощущение было гипнотическим — кожу головы покалывало от мягкого прикосновения, и на этот раз тело не болело так, как обычно. Медленно, не задумываясь, он слегка откинулся назад. Не до конца — он не был готов переступить эту черту. Но этого было достаточно.
Чуя не остановил его. Даже не вздрогнул. Его руки продолжали двигаться, как будто им было здесь самое место.
Это напомнило Дазаю о ком-то — о руках другого человека. О руках его матери.
Когда он был маленьким, до того, как всё развалилось, она точно так же мыла ему голову. Осторожно. Пальцы нежно перебирали мыло и завитки, иногда напевая, как будто она пела кому-то, кого могла видеть только она. Он не помнил, когда она перестала. Может быть, когда ей становилось хуже. Грустнее. Он не мог винить её.
Но воспоминания причиняли меньше боли, чем он ожидал.
Он всё ещё был погружён в свои мысли, когда осознал, как далеко зашёл. Теперь его спина была полностью прижата к груди Чуи, а бока — к его бёдрам. Тепло. Стабильно. Между ними не осталось свободного пространства, и Чуя ничего не сказал — просто слегка подвинулся и потянулся к ручному душу.
Струя воды была мягкой и тёплой, смывая пену. Дазай тихо вздохнул, его плечи поникли под струей. Каждое лёгкое касание воды казалось чем-то невысказанным: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё существуешь.
Как кто-то может быть так добр ко мне?
Хотелось спросить ему. Но он не знал, как заговорить, чтобы не показалось, что он вот-вот сломается.
Чуе не нужно было знать. Он просто продолжал.
Мысли Дазая потемнели, а вода продолжала течь. Он не был создан для такой мягкости. Он не стоил того, чтобы тратить на него время. Он был инструментом — хорошим для одних вещей и одноразовым для других. Убийства. Секс. Ложь. Наказания. Он прожил всю свою жизнь на грани срыва. Даже сейчас он не был уверен, хочет ли отступить или прыгнуть.
Но Чуя…
Он всё ещё был здесь. Все такой же добрый. Всё ещё Чуя.
— Готово, — пробормотал Чуя у него за спиной, вытаскивая его из спирали.
Дазай моргнул и медленно открыл глаза. — Уже?
У него не было времени осознать больше, чем это, прежде чем Чуя пошевелился, и внезапно—
Ой.
О нет.
Дазай мгновенно напрягся. Он почувствовал это — тело Чуи, слишком близко. Слишком близко. И, несомненно, это.
Чуя вздохнул и наклонился вперёд, уткнувшись лбом между лопаток Дазая.
— Если ты пошевелишься, я убью тебя, — пробормотал он, голос его был слишком спокоен для того, каким неспокойным был мозг Дазая.
— Хорошо, — прошептал Дазай, застыв на месте.
Он так и остался лежать — неподвижно, неглубоко дыша. Вода в ванне слабо плескалась вокруг них. Пар клубился вдоль стен.
Затем снова раздался тихий голос Чуи. Любопытный. Едва слышный шёпот.
— ...Ты когда-нибудь ходил в школу?
Это было так неожиданно, что Дазай сначала не ответил. Он моргнул, застигнутый врасплох.
— В школу? — повторил он.
— Да.
Пауза.
Затем Дазай тихо сказал: — Нет.
Последовавшая за этим тишина была глубже, чем вода в ванне.
Чуя долго сидел неподвижно, его голова всё ещё покоилась между лопаток Дазая. Дазай чувствовал его дыхание — спокойное, ровное. Слишком ровное для мыслей, которые, вероятно, крутились в его маленькой голове.
— Почему? — Наконец, Чуя спросил тихим голосом. — Почему ты не ходил в школу?
Пальцы Дазая дёрнулись под водой.
Конечно, он спросил.
Конечно, он бы спросил об этом.
Дазай ответил не сразу, предпочитая вместо этого наблюдать за рябью, появляющейся там, где его колени касались поверхности. Его губы сжались в тонкую задумчивую линию. Он мог сказать тысячу вещей. Тысячу лжи. Несколько тщательно скрываемых истин. Или и то, и другое вместе.
Чуя заслужил правду.
Но не всю.
Не эту часть.
Не фамилию Цусима. Не её значимость. Не наследие, которое имело бы слишком много смысла и вызвало бы слишком много вопросов. Было известно всего несколько благородных домов. Лишь несколько семей, достаточно богатых и влиятельных, чтобы обучать ребёнка на дому и при этом делать его невидимым. Ребёнок, о котором ничего не известно, его фамилии нет в школьных списках, он не появлялся ни на одном официальном мероприятии. А «Дазай»? Это была не та фамилия, которую вы слышали в «родословных» или «старых деньгах». Это была могильная плита, которую кто-то перевернул и забыл.
— Мои родители, — наконец медленно произнёс Дазай, — Не хотели, чтобы я ходил в школу.
Его голос был осторожным. Нейтральным.
По крайней мере, это было правдой.
Чуя что-то промурлыкал у него за спиной, и Дазай почувствовал, как звук слегка завибрировал у него в позвоночнике. Он не был уверен, поверил ли Чуя в ответ или просто оставил его в покое, прокручивая в своем раздражающе быстром мозгу.
— Они не хотели, чтобы ты ходил в школу, — повторил Чуя, словно проверяя правильность слов. — Это...странно.
— Не так ли? — Сухо ответил Дазай.
— И что же ты тогда делал? — Чуя продолжил. — Всё это время, пока не появилась мафия.
И вот оно.
Губы Дазая изогнулись в подобии улыбки, горькой и колкой. Его разум копался в воспоминаниях, как в старых папках: пыльные комнаты, запертые двери, садовые ограды, которые были слишком высокими, чтобы через них перелезть. Учителя, которые нападали на него вместе со слугами. Мать, впавшая в депрессию и склонная к самоубийству, отец, которому было всё равно и который хотел продать собственного сына, и дедушка, который очень дорожил им, чтобы использовать его как оружие для мафии. Он был в Лиге Злодеев. Но Чуя уже знал, что он был с ними — он не знал всей истории, но, по крайней мере, кое-что знал.
Так что-о-о...
Что он делал?
Он существовал.
Он гнил.
Он тренировался.
Но Чуе не нужно было это слышать.
— Читал, — наконец ответил Дазай, слегка наклонив голову. — Писал. Ну, знаешь, обычные детские штучки.
— Ты дерьмовый лжец, — пробормотал Чуя, но не сердито.
Дазай тихо усмехнулся. — Действительно?
Чуя ничего не сказал.
Он тоже не пошевелился.
Вода в ванне начала остывать
Слова Чуи прозвучали тихо, почти беззвучно для комнаты.
— Жаль, что я не ходил в школу, — сказал он.
В тишине это задело.
Дазай ответил не сразу. Он подождал, пока слова осядут, впитаются в него. В горле у него пересохло, а в груди образовалась пустота, которая не была связана с травмой. Потому что что он мог на это сказать?
Чуя, которого использовали. Тренировали. Оттачивали, как оружие, ещё до того, как у него появился шанс решить, кем он хочет стать. Мальчик, воспитанный войной и ожиданиями, стал солдатом ещё до того, как услышал звук школьного звонка или вкус домашней еды.
Дазай тихо напевал — ни согласия, ни несогласия. Он просто не знал, что сказать.
Но затем Чуя слегка наклонил голову, и его голос прорвался сквозь мутное тепло ванны.
Чуя отодвинулся от него, оторвав голову от спины Дазая. Отсутствие теплоты поразило Дазая больше, чем следовало бы. Он обнаружил, что инстинктивно наклоняется вперёд, ровно настолько, чтобы обернуться и посмотреть на Чую.
— Кстати, ты всё ещё вёл себя как сирота. — слегка нахмурившись, сказал Чуя, защищаясь. Те же самые слова, которые он сказал ранее, о том, что Дазай вёл себя как сирота.
Дазай снова усмехнулся, на этот раз тише.
Чуя фыркнул, скрестил руки на груди и отвёл взгляд, но в нём было что-то почти… нерешительное в его позе. А потом, уже тише, он спросил:
— Какими они были?
Улыбка Дазая не исчезла, но стала неуверенной.
Почему Чуя спрашивал об этом?
Он хотел знать, на что это было похоже? Сравнивал ли он мир, в котором у него никогда не было, с миром Дазая? Искал ли в воспоминаниях Дазая кусочки детства, которые он пропустил?
Дазай посмотрел на воду, рябь на которой делала его отражение нечитаемым.
— Моя мама, — медленно начал он, — Была хорошей матерью. Действительно. Из тех, кто, не задумываясь, защитит своего ребёнка. Сильной. Нежные руки. Тихий голос, когда она помнила, как им пользоваться.
Он остановился
Голубые и карие глаза Чуи метнулись к нему, всего на секунду.
— У неё диагностировали депрессию, — добавил Дазай тише. — Через некоторое время стало хуже. Я должен был убедиться, что она... не покончит с собой. — или не получит пощёчину от отца, даже если она была влиятельным мафиози. Была самой младшей в то время, пока Дазай не побил её рекорд.
Он остановился, искоса взглянув на Чую, оценивая его реакцию.
Лицо Чуи почти не изменилось. Его брови слегка нахмурились, губы сжались в тонкую линию, а взгляд не отрывался от Дазая. На его лице отразилась не жалость, а что-то другое. Что-то более тяжёлое. Что-то личное.
Как будто он понимал.
Горло Дазая сжалось, но он не подал виду. Ещё нет. Не сейчас.
Тишина снова окутала их, густая, как туман. Вода была тёплой, но Дазай почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, когда Чуя заговорил тише, чем прежде.
— ...Что насчёт твоего отца?
Дазай замер.
Вопрос ударил, как замедленный удар клинка, и резал медленнее из-за того, как мягко он был задан.
Он снова посмотрел на воду, проводя глазами по лёгкой ряби, образующейся вокруг его рук. Сначала он не ответил — потому что, как вы объясните что-то подобное кому-то?
Как вы опишете человека, который бросил на вашу жизнь такую тёмную тень, что она поглотила все воспоминания?
Дазай тихо промурлыкал что-то вопросительное, как будто спрашивал себя, что сказать. Сколько дать.
Затем он заговорил голосом, лишённым обычного очарования, пустым и сухим.
— Мой отец был человеком, который заботился о деньгах, — просто сказал он. — О силе. О полезности.
Он взглянул вверх, но не на Чую, а прямо над поверхностью воды. Его отражение едва заметно дрогнуло.
— Его никогда не было рядом, — добавил Дазай более ровным тоном. — Но когда он был... он был суров.
Вот и всё.
Последовавшее молчание не было неловким, но и мирным оно тоже не было. Оно просто повисло между ними, отягощенное недосказанностью.
Чуя посмотрел вниз, на воду, его взгляд был мягким, но непроницаемым. Его руки, всё ещё лежащие на краю ванны, слегка сжались. Он ничего не сказал — по крайней мере, не сразу.
И Дазай был рад этому. Он не хотел жалости. Он не хотел утешения. Может быть, просто… тишины.
Но зная, что Чуя рядом, что он впитывает эту правду вместе с ним и не отворачивается, почему-то становилось легче дышать.
Голос Чуи снова нарушил тишину, тихий, но резкий, с нотками горечи в глубине.
— Почему твой отец был таким мудаком?
Дазай ответил не сразу.
Он слишком долго смотрел в воду, позволяя словам повиснуть в воздухе, впитываясь в пар между ними. Затем он пожал плечами с притворной беспечностью, которая не отражалась в его глазах, и быстро сказал: — Он бил меня. Вот и всё.
Он на этом и остановился. Не только потому, что этого было достаточно, но и потому, что, говоря больше, он лишь вытащил бы на свет то, что не заслуживает внимания.
Чуя не настаивал. Он заметил — конечно, заметил — как понизился голос Дазая, когда он это сказал, как напряглись его плечи, как сжались пальцы под водой, словно вспоминая боль. Но Чуя промолчал. Не из страха, а из чего-то вроде уважения.
Снова повисла тишина, и следующим заговорил Дазай. — Ты хочешь, чтобы я тебя помыл? — Его тон стал более спокойным, почти беспечным.
Чуя моргнул, затем закатил глаза и поёрзал в воде, поворачиваясь так, что его спина оказалась зажатой между ног Дазая. — Ладно. Но если ты сделаешь какую-нибудь глупость, — мрачно пробормотал он, — Ты умрёшь. Понял?
Дазай фыркнул от смеха. — Чуя, ты меня ранишь. Разве мужчина не может насладиться ванной со своим любимым коллегой без того, чтобы его не обвинили в разврате?
— Ты ничего не можешь сделать, не будучи извращенцем, — прошипел Чуя, скрестив руки на груди, но откинувшись назад ровно настолько, чтобы позволить Дазаю поработать.
Хмыкнув, Дазай взял немного мыла и медленно намылил его ладонями. Его пальцы коснулись волос Чуи, тёплых, влажных и мягких от воды, и он начал массировать их, нежно и неторопливо. Его ногти слегка царапали кожу головы Чуи, выводя успокаивающие круги.
Через несколько мгновений Дазай пробормотал: — Знаешь… вы с моей мамой поняли бы друг друга. Вспыльчивость притягивает вспыльчивость.
Голова Чуи слегка откинулась назад, и он повернулся ровно настолько, чтобы впиться взглядом в Дазая. — Что, чёрт возьми, это значит?!
Дазай усмехнулся, его глаза озорно сверкнули. — Просто говорю. Вы оба много кричите, швыряетесь вещами, когда злитесь. И ни один из вас не знает, как расслабиться. Это, честно говоря, впечатляет.
— Ты хочешь, чтобы я развернулся и ударил тебя в челюсть? — Рявкнул Чуя.
— Я был бы больше удивлен, если бы ты этого не сделал.
— Ты—! — Чуя застонал и плеснул на него немного воды, не так сильно, чтобы ужалить рану, но достаточно, чтобы показать, что он был в нескольких секундах от того, чтобы сломаться. — Ты опасен.
— И всё же, — самодовольно произнёс Дазай, всё ещё проводя пальцами по волосам, — Ты остаёшься.
Чуя что-то проворчал себе под нос и раздражённо фыркнул, опускаясь чуть ниже в ванну. Но затем всё стихло, и тепло вернулось, когда Дазай осторожно смыл мыло со своих волос.
Затем, уже мягче, Чуя сказал: — Хотел бы я вспомнить своих.
Руки Дазая замерли на полпути.
Чуя не оглянулся. — Своих родителей. Я не знаю, живы ли они. И ищут ли они меня. И знают ли они вообще, что со мной случилось. — Его голос слегка дрогнул, он редко показывал свою уязвимость перед кем-либо, не говоря уже о Дазае. — Это как будто... кто-то вырвал целую главу из моей жизни и оставил страницы чистыми.
Дазай усмехнулся, не злобно, но с горечью. Его пальцы возобновили движение, теперь медленнее. — Если бы они были живы и хотели тебя найти, они бы уже давно пришли.
Последовавшая тишина была холоднее. Резче.
Он не хотел, чтобы это прозвучало жестоко. Но слова прозвучали резче, чем он хотел.
Он почувствовал, как Чуя напрягся, пусть даже слегка.
Дазай не извинился. Он никогда не извинялся.
Вместо этого он тихо выдохнул и снова пустил струйку воды по волосам Чуи, смывая мыло.
Потому что это было единственное, что он мог сделать.
Вода слегка колыхалась вокруг них, пар поднимался в воздух мягкими завитками. Дазай наклонился вперёд, его дыхание слегка коснулось затылка Чуи.
— Тебе не стоит думать о том, что ты мог бы иметь, — пробормотал он необычно мягким голосом. — Ты не можешь изменить прошлое. Но будущее... это другое.
Чуя слегка наклонил голову, прислушиваясь, хотя и не хотел этого признавать.
Рука Дазая снова медленно прошлась по его волосам, обдуманно и осторожно. — Теперь ты здесь. И нравится тебе это или нет, но ты сильнейший в мафии.
Чуя фыркнул. — Тц. Демон мафии говорит, что я самый сильный? Как забавно
Дазай самоуверенно ухмыльнулся. — Конечно. Ты самый сильный. Из-за меня.
Чуя вздрогнул всем телом, не веря своим глазам. — Что? Ты будешь сидеть сложа руки, пока я буду сражаться!
— И без меня, — немедленно парировал Дазай, — Ты бы кусал людей и орал, как дикий пёс. Никакой стратегии, никакого контроля. Хаос.
Чуя сильно ударил локтём Дазая.
— Ой! — Дазай вскрикнул, слегка сгибаясь. — Я раненый! Раненый парень! Есть законы, запрещающие такое насилие!
— Я не задел ничего важного, — ровным голосом произнес Чуя, даже не обернувшись. — Я проверил.
— Ты проверил?
— Я точно знаю, куда не следует бить.
Дазай драматично заскулил у него за спиной, но это продолжалось недолго, потому что Чуя целенаправленно повернулся в воде, сначала встал на колени, а затем перекинул одну ногу, затем другую, чтобы обхватить Дазая за талию.
Внезапная близость — смена позы — заставила Дазая замолчать.
Голые бёдра Чуи теперь прижимались к его бокам — плотные, теплые, которые невозможно было игнорировать. Поза была слишком интимной, слишком тесной. Слишком опасной.
Потому что Дазай не просто боялся находиться так близко. Нет, он боялся двух очень специфических вещей:
1. Того, что он почувствует, как член Чуи прижимается к нему.
2. Того, что Чуя может увидеть это.
Его сердце ёкнуло — нет, оно подпрыгнуло — и он инстинктивно отодвинулся немного назад, отчаянно стараясь случайно не коснуться чего-нибудь, что могло бы превратить эту ситуацию из болезненно неловкой в откровенно унизительную. Прежде чем он смог заговорить, Чуя прижал руку ко рту. — Заткнись, — сказал он резко, но тихо. — Мне нужна тишина прямо сейчас. Дазай моргнул, глядя на него широко раскрытыми глазами, как олень посреди дороги. Ладонь Чуи была тёплой на его губах, пальцы сжаты ровно настолько, чтобы напомнить ему о том, где они находятся, насколько близки. Дазай медленно кивнул, словно боялся, что любое резкое движение может привести к смерти. Возможно, и не в переносном смысле. Чуя не сразу пошевелился. Он просто уставился на Дазая, его глаза были темными и непроницаемыми. То, как он сидел, крепко обхватив Дазая ногами и всё ещё прижимая руку ко рту, заставило мозг Дазая слегка замкнуться. Вскоре он убрал свою руку. Он чувствовал дыхание Чуи. Вода плескалась между ними. Всё было мягко и странно. И Дазай, обычно такой спокойный, такой самодовольный, тихо паниковал. Не потому, что он был в опасности. А потому, что ему это могло понравиться больше, чем следовало бы. Взгляд Чуи встретился с его взглядом. Дазай уставился на него в ответ, сердце замерло где-то между ритмом воды в ванне и бешеным стуком в груди. Напряжение — невысказанное, горячее, невыносимое — наполняло воздух между ними, как пар. Затем Чуя тихо спросил: — Почему ты думаешь, что семья Цусима погибла не из-за меня? Дазай моргнул. Это было не то, чего он ожидал. Но прежде чем он смог ответить, голос Чуи сорвался. Его самообладание дало трещину. — Я... я убил целую семью. Ты ведь знаешь это, да? Не просто какую-то семью, Дазай. Самую влиятельную семью в регионе и мафии. Я не просто убил нескольких охранников или команду — я разнёс их на куски. Их имущество, их слуги, их собаки, их... Боже, они, всё они... — Чуя, — резко сказал Дазай, наклоняясь вперёд. Чуя не остановился. — Я не знал, что это так распространится. Я думал, что он будет небольшим. Предупреждение. Я не знал, как ветер отнесёт огонь, чёрт возьми— — Чуя. — Дазай протянул руку и обхватил ладонями его щёки, твёрдо, но нежно, притягивая лицо парня так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Чуя замер. Его глаза расширились. Его губы слегка приоткрылись, дыхание перехватило. — Прекрати, — сказал Дазай, теперь мягче. — Это была не твоя вина. Чуя нахмурил брови, но не отстранился. — Ты хотел быть свободным, — продолжил Дазай. — Ты хотел, чтобы твоя жизнь значила нечто большее, чем цепи. Ты был зол. И ты не понимал, что несёшь. Ты не мог знать о последствиях. Ты просто... Но Дазай не успел договорить. Потому что Чуя подался вперёд и поцеловал его. Это было быстро, как нажатие на курок — отчаянное, неотшлифованное, с дрожью в уголках. Дазай не пошевелился. Его глаза расширились. Его тело застыло на месте. И так же быстро Чуя отстранился. На его лице отразилась паника, обе руки взлетели вверх, чтобы прикрыть рот, как будто поцелуй вырвался у него помимо его воли. — Я... я сожалею, — пробормотал он, спотыкаясь о воду в ванне, выплескивая её через край, когда схватил полотенце и обернул его вокруг своего торса трясущимися руками. — Это было— чёрт, это было глупо. Дазай застыл на месте, всё ещё наполовину погружённый в ванну, губы слегка приоткрыты, голова идет кругом. Чуя поцеловал его. Он действительно поцеловал его. А Дазай не ответил на поцелуй. Бля-я-я-ять. Его рука инстинктивно дёрнулась, кончики пальцев коснулись губ, как будто призрак Чуи всё ещё витал там. Сердце билось в груди, как боевой барабан. Чуя отвернулся в противоположном конце комнаты, явно избегая взгляда Дазая. Он прочистил горло, голос звучал напряжённо, почти сдавленно. — Мне жаль, — повторил он. — Это была моя вина. Я не думал об этом. Я не хотел... Я просто... Он не договорил. Вместо этого он шагнул вперёд и протянул руку, чтобы помочь Дазаю выбраться из ванны. Дазай уставился на неё. Его сердце всё ещё колотилось так сильно, что причиняло боль. Несколько секунд назад эта рука держала его лицо. Эта рука предлагала поцелуй, пусть и нечаянный. Эта рука ударила его, толкнула, спасла — и теперь она снова дрожала, держа что-то ещё. Вину? Стыд? Надежду? Дазай не знал. Но он протянул руку. Он взял её. Рука Чуи крепко, но неуверенно обхватила руку Дазая. Их кожа была влажной и тёплой — слишком тёплой — и Дазай почувствовал легкую дрожь в пальцах Чуи. Он не был уверен, было ли это из-за воды, поцелуя или из-за того, что Дазай не ответил на поцелуй. Чуя собрался с духом, помогая Дазаю медленно встать. Фарфоровый край ванны вдавился в икры Дазая, когда он поднялся, вода стекала по его обнажённому телу, незащищённому и уязвимому в повисшем между ними тяжёлом молчании. Никто из них не произнёс ни слова. Чуя демонстративно отвёл взгляд, сосредоточившись на плече Дазая или, может быть, на его челюсти, на чём угодно, только не на тех частях его тела, которые могли бы усложнить ситуацию. Дазай, в свою очередь, сохранял непроницаемое выражение лица, плотно сжав губы, пока его разум неистовствовал. Он не мог перестать это слышать. Извинения. Панику. Поцелуй. Чуя поцеловал его. Он поцеловал меня. А Дазай ничего не сделал. Это было не потому, что он не хотел. Дело было совсем не в этом. Он хотел этого — больше, чем следовало, больше, чем он мог когда-либо признать, даже самому себе. Но в тот момент он застыл, как последний трус. Потому что не знал, что произойдёт дальше. Потому что он что-то почувствовал. Что-то опасное. Что-то постоянное. И теперь — он смотрел на лицо Чуи, раскрасневшееся от смущения, гнева, возможно, даже сожаления — и тяжесть того, что только что произошло, навалилась на него, как грёбаный валун. Он чувствовал, как его собственный пульс бьётся в горле. Его сердце бешено колотилось. И... чёрт. Тот поцелуй. Его тело тоже не совсем проигнорировало это. Он молился, чтобы Чуя не посмотрел вниз. Если бы он это сделал, то увидел бы— Да. Его возбуждение. И всё из-за одного проклятого поцелуя. Боже, это было унизительно. Чуя протянул ему полотенце. Всё ещё не глядя на него. Дазай молча взял его и обернул вокруг бёдер. Он всё ещё чувствовал губы Чуи на своих губах. По-прежнему ничего не было сказано. Только тихие звуки капающей воды, слабое биение их сердец в промежутке между ними. Пальцы Чуи коснулись влажного пластыря на боку Дазая. Он молча опустился на колени, его дыхание было тихим, и начал отдирать его. Дазай вздрогнул — скорее от прикосновения, чем от укола. Он не хотел реагировать, но Чуя был слишком близко. Вот так, стоя на коленях. Полностью сосредоточилась на нём. Пластырь снимался медленно, осторожно. Чуя едва позволил ему коснуться кожи. Затем ещё один. Затем ещё. Он обращался с ними так бережно, как будто каждый из них был хрупким — как будто Дазай был хрупким. И, боже, Дазай ненавидел то, как сильно ему это нравилось. Он стоял неподвижно, прижимая полотенце к бёдрам и прикусывая внутреннюю сторону щеки, когда Чуя потянулся за свежей повязкой. Бинты. Под мышкой у него был свёрток чистой марли, который он начал аккуратно, методично разворачивать. Дазай молчал. Он тоже не пошевелился. Не тогда, когда Чуя встал, наклонился и снова начал обматывать его торс — руки касались боков Дазая, дыхание касалось его ключиц, лицо было достаточно близко, чтобы видеть, как Чуя пристально смотрит на повязку, не позволяя ей опуститься слишком низко. Ни разу. Даже когда он дотронулся до обнажённой спины Дазая, даже когда его пальцы коснулись рёбер и влажной кожи. Даже когда Дазай стоял там, болезненно ощущая, как туго натянулось полотенце, и чёртов жар разливался по его животу. Он всё ещё был твёрдым. И это не осталось незамеченным — для него самого. Это было уже достаточно унизительно. Но Чуя… Чуя не смотрел. Ни разу. Слава Богу. Когда бинты были на месте, а последний кусочек надёжно закреплён, Чуя отступил назад, закончив скатывать бинты, его руки задержались всего на секунду дольше положенного, прежде чем он убрал их. Затем, не говоря ни слова, он снова присел, чтобы собрать остальное. Его пальцы сомкнулись на рубашке, которую он разложил ранее. Но он пока не предлагал её. Не раньше, чем Дазай будет готов. Дазай посмотрел на него сверху вниз. Чуя не оглянулся. Он не поднимал глаз, не опускал их, не смотрел никуда, куда не следовало. Просто... двигался. Тихо. Натянуто. Сосредоточенно. Заботился о нём. Всё ещё. После всего. После того поцелуя. И после того, как Дазай даже не ответил на поцелуй. У Дазая перехватило горло. Его губа дёрнулась. Грудь заныла. Не от ран. Не совсем. От того, как Чуя обращался с ним, как с чем-то, заслуживающим защиты. От того, как трудно было не поддаться на его уговоры. Он молчал. Чуя не произнёс ни слова. Воздух, повисший между ними, был громче любых слов. Он не поднял головы. Ни разу. Дазай стоял перед ним, всё ещё мокрый, всё ещё едва прикрытый краем полотенца, которое теперь казалось слишком тугим, слишком удушающим. Не от дискомфорта. От жары. Судя по тому, как руки Чуи скользнули по его бёдрам, когда он помогал ему надеть первый слой одежды. Нижнее белье. Дазай вздрогнул — не заметно, просто внутренне, — когда руки Чуи задвигались с отработанной эффективностью, скользя по ткани вверх по его ногам и бёдрам. Он не подал виду — чёрт возьми, он был полон решимости этого не делать, — но Дазай почувствовал это. Тот момент. Эта пауза. Чуя должен был заметить. Он должен был заметить, что у Дазая чертовски твёрдый член. Он хотел бы сейчас оказаться на глубине шести футов. Даже если он ничего не говорил, не опускал взгляда, Дазай знал. Его тело предало его — пылающее, напряжённое, ноющее — и тот факт, что Чуя был так близко, стоял перед ним на коленях, дыхание касалось его кожи, его лицо было в нескольких дюймах от того, о чём Дазай отчаянно не хотел думать... Да. Он был возбуждён. Более чем немного. Он отвернулся, что угодно, лишь бы не смотреть вниз. Но от этого стало только хуже. Потому что Чуя — полуобнажённый, с низко свисающим полотенцем, всё ещё влажными волосами, вьющимися на затылке — был где-то поблизости, куда бы он ни посмотрел. А Чуя был сильным. Вырезанный из мускулов и штормсвета. Тренированный. Контролируемый. (Он хочет, чтобы его раздавили эти мышцы) И Дазай почувствовал себя так, словно едва сдерживал бурю. Затем рубашка. Чуя стоял тихо, едва дыша. Он протянул руку и осторожно помог просунуть руки Дазая в рукава. Дазай не двигался — он позволял двигать себя. Как куклу. Как статую. Потому что, если бы он пошевелился хотя бы немного, что-то бы подалось. Когда Чуя наклонился, чтобы одёрнуть рубашку, его лицо снова оказалось близко — слишком близко. Дазай, наконец, перевёл на него взгляд, не в силах остановиться. И, наконец, Чуя поднял глаза. Голубой и карий. Их взгляды встретились. Ни один из них не пошевелился. Дазай наблюдал, как у Чуи перехватило дыхание, затем он заставил себя отвести взгляд и прочистить горло, как будто это могло скрыть то, что только что произошло между ними. — ...Ты можешь идти, — наконец сказал Чуя низким и хриплым голосом. — Иди, сядь на кровать. Я выйду через минуту. Дазай не ответил. Он просто кивнул. Его голос всё равно не звучал. Он повернулся, тихо ступая по полу, и вышел из ванной. Воздух снаружи стал прохладнее — как будто что-то внутри раскрылось и выпустило тепло наружу. Дазай медленно опустился на кровать, матрас прогнулся под его весом, тепло ванны всё ещё ощущалось на его коже, как второй слой. Тихий стук закрывающейся за ним двери ванной отозвался в его сознании таким же эхом, как и воспоминание о том поцелуе. Чуя поцеловал его. Он откинулся назад, глубоко вздохнув через нос, его рассеянный взгляд скользил по трещинам на потолке, по теням, отбрасываемым мерцающим светом свечей. Этот поцелуй был недолгим. Он не был глубоким. Чёрт возьми, Дазай даже не ответил на поцелуй. Но ощущение осталось — тяжёлое, клейменое, как будто что-то расплавленное коснулось его губ и оставило после себя жар. Он поднёс руку ко рту и коснулся этого места пальцами. Это было нелепо. Абсурд. Он вёл себя как влюблённая школьница после их первого танца. Влюблённая. ...Нет. Это была не любовь. Этого не могло быть. Не так ли? Дазай нахмурился. Может, это было просто увлечение. Ему не хватало прикосновений, он был эмоционально пуст, а Чуя… Чуя был добрым, но по-своему жестоким и резковатым. И теперь, когда Дазай увидел, как смягчился его взгляд, как слегка задрожали его руки, когда он одевал его, — Боже, как он мог не привязаться к нему? Так ли это? Была ли это просто какая-то химическая реакция на доброту? Он использовал Чую, не осознавая этого? Неужели его мозг создал любовь из одиночества? Он провёл рукой по лицу и еще раз вздохнул. Он не знал, как хотеть, не испытывая потребности. Как чувствовать, не причиняя боли. И Чуя— Чуя никогда не смог бы испытывать к нему таких чувств. Не совсем. Он был просто ошеломлён. Вероятно, сбит с толку. Шестнадцатилетний, би, гей или кто там ещё подходит под этот ярлык, голый в ванне с человеком, которого он знал много лет и которому доверял больше, чем кому бы то ни было, — да, рано или поздно это должно было случиться. Близость. Интимность. Гормоны. Импульсивный поцелуй. Это ничего не значило. Дазай повторял это себе снова и снова, в то время как каждая клеточка его тела жаждала повернуть время вспять и поцеловать его в ответ. Он перекатился на бок, слегка согнувшись и подтянув одно колено к груди, словно это могло сдержать жар, расползающийся в груди. Чуя не знал, как выглядит доброта со стороны такого человека, как он. Может быть, он узнал об этом от Флагов, может быть, от Коё— но это? Такая хрупкая, бессловесная забота? Возможно, это было для него в новинку. Но это не означало, что он любил Дазая. Такие люди, как Чуя, не влюблялись в таких, как он. Не в тех, кто был сломлен. Не для того, кто нужен только тогда, когда стоит на коленях или истекает кровью. Никогда не любили. Просто использовали. Желали. Терпели. Он резко моргнул и повернул голову к прикроватному столику. Телефон. Верно. Новый подарок — подарок Мори. Экран засветился, когда он взял его в руки, и, конечно же, приложения уже установлены. WhatsApp, Instagram, Twitter… Дазай усмехнулся себе под нос. Конечно, Мори настроил бы для него свои социальные сети. Большим пальцем он открыл его, наблюдая, как оживает новый интерфейс. Сообщений нет. Пропущенных звонков нет. Только несколько Рекомендованных друзей. Он даже не знал, что искал. Возможно, отвлекающий манёвр. Его палец завис в воздухе. Но вместо того, чтобы открыть какое-либо приложение, он щёлкнул камерой. Посмотрел на своё отражение. Мокрые волосы. Полуприкрытые глаза. Ключица видна сквозь полурасстёгнутую рубашку, которую Чуя накинул на плечи. Он некоторое время разглядывал себя. затем он вернулся к главному экрану. Дазай открыл Твиттер с намерением проверить новости — может быть, заголовок, может быть, ещё какая-нибудь ерунда, чтобы отвлечься от воспоминаний о поцелуе, всё ещё остающемся на его губах. Но как только приложение загрузилось, экран заполнился изображениями. Он и Чуя. Везде. На первом снимке Чуя держал его на руках — в свадебном стиле, не иначе — сразу после драки. Ракурс был идеальным: голова Дазая безвольно лежит на груди Чуи, глаза полуприкрыты, выражение умиротворенное, как у спящей принцессы. Подпись гласила:| Мне нужен парень, который обнимет меня так, как Чуя обнимал Дазая 😭😭 #ДазайСпасён #ЧуяГерой”
Дазай моргнул. Прокручивал в голове это. Появилось видео, на котором Чуя бежит к полю боя, оставляя за собой огненный след, выкрикивая имя Дазая с яростью и паникой в голосе. Момент, когда он с горящими глазами оттолкнул Бакуго. Затем в кадре видно, как окровавленный Дазай наклоняется вперёд и тянется к рукаву Чуи. Его внимание заполонили комментарии:ОНИ ВЛЮБЛЕНЫ, ваша ЧЕСТЬ.
Их химия просто безумна.
Кто-нибудь, пожалуйста, напишите фанфик, где они целуются после этого😭.
Хорошо, но КТО из них сверху, я не вижу достаточного обсуждения.
Это лучший слоуберн, который я видел в реальной жизни.
Это я сейчас, рисую фанарт, где они целуются 😭💋.
Дазай застыл. Загружен фанарт-пост: Чуя прижимает его к стене, глаза безумные, губы в нескольких дюймах от губ Дазая. Другой снимок был более невинным — они просто держатся за руки, любуясь закатом, Чуя нежно улыбается, а Дазай кладет голову ему на плечо. Его сердце дрогнуло. Что, чёрт возьми, это было? Это было безумие. Они не были... этого не было— У него даже не было времени осмыслить поцелуй, и теперь мир относился к ним как к романтическому дуэту, взятому из какой-нибудь трагической яой-манги. И люди спорили. Спорили об их сексуальных ролях. «Очевидно, что Чуя — сверху» против «Дазай — топ-манипулятор» и «Нет, они меняются, и вы все просто ненавидите нюансы». Какой была его жизнь? Как раз в тот момент, когда он собирался зашвырнуть телефон под кровать и притвориться, что ничего этого не было, дверь со скрипом отворилась. Дазай поднял широко раскрытые глаза — и увидел его. Чуя, сменивший полотенце на свою обычную тёмную одежду, с влажными волосами, свежевыбритый и совершенно не подозревающий о надвигающемся урагане. Чуя приподнял бровь. — Что у тебя с лицом? Губы Дазая сжались в тонкую линию. Он медленно повернул телефон к Чуе и сказал глухим голосом: — Открой Твиттер. Чуя застонал. — Дазай, если это ещё один тупой мем— — Просто открой его. Бормоча, Чуя схватил свой телефон и разблокировал его. Дазай внимательно наблюдал за выражением его лица. Сначала? Ничего. Слегка прищурился. Щелчок большого пальца, когда он прокручивал страницу. Затем что-то привлекло его внимание. Его тело застыло. Чуя прищурился, глядя на экран. Затем его глаза расширились. Затем кровь прилила к его лицу, как будто его только что подожгли. Его голос повысился на октаву. — Что. На самом деле. Это что за хрень?! Дазай поморщился. — Ты увидел, как несёшь меня, словно невесту, да? Чуя продолжал листать, теперь его палец был в бешенстве, губы беззвучно шевелились. Затем он начал читать вслух с едва сдерживаемой яростью:Боже мой, Чуя Накахара и Дазай Осаму, юная пара героев-геев — как это мило!
Он громко поперхнулся. — «Ребята, боже мой, они так влюблены друг в друга»? Что за чёрт?! Кто вообще—? Дазай просто сидел там, наблюдая за ним. Тогда Чуя закричал: — «Я хочу парня, который любил бы меня так, как Чуя любит Дазая!» Я НЕ—! Дазай приподнял брови. — Ты не что? Чуя открыл рот, затем снова закрыл. Тишина. Их взгляды встретились. Дазай не смог сдержать слабую усталую улыбку, тронувшую его губы. Он был слишком потрясён, чтобы беспокоиться сейчас. Слишком ошеломлён, чтобы покраснеть. Ночь обещала быть очень долгой. Учительская была слабо освещена, за окнами доносился тихий гул города. Айзава сидел, скрестив руки на груди, его глаза были полуприкрыты, но он был внимателен. Полночь наклонилась вперед с чашкой чая, Сущий Мик был необычно тих, а Незу сидел на своём стуле с непроницаемой улыбкой. — Итак, — начала Полночь, — О спортивном фестивале. Особенно… о студентах-переводчиках. Айзава коротко кивнул. — Дазай Осаму. Чуя Накахара. И Бакуго Кацуки. Сущий Мик фыркнул. — Это самый взрывоопасный коктейль, который я когда-либо видел. — Верно, — медленно и осторожно согласился Айзава, — Но в то же время очень сильный. Они показали себя хорошо. Лучше, чем ожидалось. Незу сложил лапы на планшете. — И всё же ты всё ещё беспокоишься. — Да, — ровным голосом ответил Айзава. — Дазай выходит за пределы своих физических возможностей. Множественные переломы. Разрыв тканей. Он отказался от длительного лечения. Его выписали, как только он смог стоять. Он вёл себя так, будто боль не имела значения. — Они сильные, — пробормотал кто-то ещё. — Они держались лучше, чем половина второкурсников. — В этом-то и проблема, — сказал Айзава, теперь уже резче. Его глаза, острые как бритвы, метнулись вверх. — Ни один ребёнок не должен так хорошо выживать. Только не так. В комнате воцарилась тишина. — Дазай был в тройке лучших. Со сломанными костями. С ушибленными рёбрами. Это не вызывает восхищения. Это тревожит. Он ведёт себя не как человек, который пытается победить, а как человек, которому всё равно, потеряет ли он всё. Тишина. — И Чуя, — продолжил он, его голос стал тише, — Чуя привык к этому. Он не вздрагивает, когда Дазай говорит о смерти. Он не беспокоится о своём собственном благополучии. Его сила едва ли поддается контролю... это было не просто усиление причуды. Это было что-то ещё. Он медленно повернулся к Незу. — Они из Йокогамы. Остальные напряглись. Незу, однако, медленно моргнул и ответил без удивления. — Я знаю. — Ты знал? — Я знал, — сказал Незу, по-прежнему спокойно. — Они зарегистрированы в соответствии со специальным положением о защите. Префектура Йокогама зарегистрировала их как «сироты высокого риска и связанные с государством». Я сам это проверил. — И это тебя не настораживает? — Это настораживает многих, — ответил Незу. — Но не настолько, чтобы их убрать. Здесь они в большей безопасности, чем там. — В Йокогаме никто не в безопасности, — пробормотал Айзава. — Этим городом управляет мафия. И такие люди, как они? Люди с такими причудами? Они либо состоят в мафии, либо скрываются от неё. Полночь наклонилась вперёд. — Ты думаешь, они были частью этого? — Я думаю, — сказал Айзава, — Они знают больше, чем говорят. И я думаю, они не привыкли к тому, чтобы их защищали. Или заботились о них. Или относились к ним как к детям. Это пугает меня больше всего на свете. Незу долго молчал. Затем он сказал: — Может быть, именно поэтому они здесь. И Айзава — усталый, осторожный Айзава — просто закрыл глаза. Потому что он знал. Незу был прав. Но легче от этого не стало. Стало только грустнее. После слов Айзавы в комнате повисла тяжёлая атмосфера, полная молчаливого согласия и невысказанного страха. Полночь скрестила ноги и наклонилась вперёд, выражение её лица было суровым. — Я также думаю, что это плохая идея — привлекать Дазая к расследованию дела о предателе. Эти слова вызвали оживление, головы повернулись. — Он слишком молод, — добавила она, — И, честно говоря? Кажется, злодеи уже положили на него глаз. Это настораживает. — Совершенно верно, — сказал Профессиональный герой с другого конца комнаты. — Насколько нам известно, он может быть одним из них. Подставой. Или даже самим предателем. Взгляд Айзавы метнулся к говорившему. — Нет. Это было окончательное решение. — Он не предатель. — Как ты можешь быть уверен? — Потому что я видел его лицо, когда упоминался доктор. — Голос Айзавы был тихим, сдержанным. — Ему не было любопытно. Он не притворялся. Ему было больно. Это напугало его. На мгновение воцарилась тишина. Все взгляды обратились к Незу, который по-прежнему невозмутимо сидел на своём высоком стуле. Директор медленно выдохнул, его уши дёрнулись. — Я понимаю ваши опасения, — осторожно сказал Незу, — Но Дазай Осаму — очень умный и находчивый ребёнок. И помощь такого человека в сложной операции может пойти нам только на пользу. — Он ребёнок, — снова подчеркнул Айзава. — Не солдат. Не пешка на доске. Он должен быть в классе, а не заниматься разведкой для нас. — Я не возражаю, — сказал Незу, сложив лапы вместе. — Но Дазай давно забыл, что такое быть ребёнком. Мы оба это знаем. Последовала пауза. Айзава опустил взгляд на стол, сжав челюсти. Он ненавидел то, что Незу был прав. Но это не делало ситуацию менее неправильной. Полночь нарушила молчание следующей. — До сих пор остается загадкой, как ему удалось проникнуть в это закрытое крыло с ограниченным доступом во время инцидента. По комнате пронёсся тихий шёпот согласия. — Он точно знал, куда идти. Как попасть внутрь. Как отключить наблюдение в коридоре. Это не просто находчивость — это опыт. — Находчивость, — мягко предложил Незу. — В тот день охрана была отключена. Мы подтвердили это в журналах. Бровь Айзавы дёрнулась. — Нет, — сказал он ровным и твёрдым голосом. — Это не так. Системы безопасности были в норме. Я сам это проверил. До взлома все устройства были в зелёном свете. Теперь тишина в комнате больше не была задумчивой. Она была резкой. Незу ответил не сразу. Теперь его взгляд был прикован к Айзаве, он изучал его, прикидывал, но не отрицал. И Айзава почувствовал это. Внутри у него шевельнулось беспокойство. Чем дольше он оставался рядом с этим мальчиком, тем туже натягивалась нить. Происходило что-то ещё. И Дазай был либо ключом к этому, либо… Или оказался в центре чего-то слишком старого и жестокого, чтобы его можно было объяснить.
