Mamihlapinatapai

Сакура вернулась домой, когда Коноха уже погрузилась в сумерки — фонари вдоль улиц зажглись один за другим, отбрасывая мягкий жёлтый свет на мостовую, ещё влажную после дневного дождя. Она прошла мимо лавки Яманака, мимо «Ичирако», где Теучи вытирал стойку перед закрытием, мимо площади, на которой днём играли дети. Дома её встретила тишина. Сакура сбросила сумку на диван, стянула медицинский халат и повесила его на крючок у двери, чувствуя, как усталость оседает в плечах, проникает в мышцы, заставляет двигаться медленнее, чем хотелось бы. День выдался долгим — две операции подряд, причём вторая затянулась на пять часов, потому что пациент оказался упрямее, чем его раны, и пытался встать ещё до того, как Сакура закончила накладывать швы. Потом был обход, бесконечные документы, которые нужно было подписать до конца недели, и где-то под конец смены – странное ощущение, будто в больнице что-то изменилось, хотя на первый взгляд всё выглядело так же, как всегда. Сакура не могла назвать это точно, но напряжение чувствовалось всем телом. Оно скопилось где-то между лопаток, сжалось в комок под рёбрами, не давало вдохнуть полной грудью. Ей нужно было отключиться хотя бы на пару часов, иначе завтрашний день она встретит с головной болью и раздражением и будет цепляться за каждую мелочь. Она прошла на кухню, включила свет и открыла шкаф– мука, сахар, яйца. Потом холодильник – масло, ваниль, разрыхлитель. Выпечка была её способом справляться с тем, с чем не справлялись ни медитация, ни тренировки, ни даже разговоры с Ино. Цунаде однажды сказала ей, что у каждого медика должен быть свой ритуал, своя тихая гавань, куда можно сбежать, когда мир становится слишком громким. У Цунаде это было сакэ и карты, у Шизуне  бесконечная возня с Тонтоном, который требовал внимания и ласки так настойчиво, что не оставлял времени думать о чём-то ещё. А у Сакуры – выпечка. Она научилась этому ещё в детстве, когда мама стояла рядом, направляя её руки, показывая, как правильно месить тесто, как раскатывать его ровным слоем, как вырезать формочками круглые печенья, которые потом пахли ванилью и маслом так, что весь дом наполнялся теплом. Потом, уже после войны, когда ночи стали слишком долгими и слишком тихими, Сакура вспомнила об этом. О том, как руки могут быть заняты чем-то простым, понятным, где не нужно принимать решений о жизни и смерти. Она завязала волосы в пучок, надела фартук и включила духовку. Пока та разогревалась, Сакура просеяла муку. Потом взяла масло, размяла его вилкой, смешивая с сахаром, пока не получилась однородная масса, слегка зернистая, пахнущая сладостью. Добавила по одному яйца, вмешивая каждое медленно, методично, чувствуя, как тесто становится плотнее, собирается в единое целое под её пальцами. Движения были знакомыми до автоматизма, и в этом была своя медитация — руки работали сами, а голова постепенно становилась тише, мысли замедлялись, перестав крутиться бесконечной спиралью. Тесто начало собираться в ком, и Сакура перенесла его на стол, щедро посыпанный мукой. Начала месить надавливая ладонями, складывая края к центру, снова надавливая, чувствуя, как тесто становится эластичным, податливым, тёплым под пальцами. Ритм успокаивал: надавить, сложить, повернуть, снова надавить. Она раскатала тесто тонким слоем, достала формочки – круглые, с гладкими краями и начала вырезать печенье одно за другим, укладывая их на противень ровными рядами, оставляя между ними одинаковые промежутки. Духовка уже нагрелась, и когда Сакура поставила противень внутрь, кухню наполнил тёплый, уютный запах выпечки, который всегда ассоциировался с чем-то безопасным, защищённым от внешнего мира. Она закрыла дверцу духовки, поставила таймер и прислонилась к столешнице, закрывая глаза и просто слушая тишину. Только тиканье таймера, лёгкое гудение духовки и её собственное дыхание, размеренное и спокойное. Когда она открыла глаза и посмотрела на свои руки, перепачканные мукой, с остатками теста под ногтями, её накрыла странная мысль: эти же руки спасали жизни, складывали сломанные кости, останавливали кровотечения, вытаскивали людей с того света, когда казалось, что шансов уже не осталось.  Таймер зазвонил, и Сакура достала противень. Печенье подрумянилось по краям. Она переложила его на решётку, чтобы остыло, и принялась замешивать следующую партию, понимая, что, возможно, испечёт слишком много, но это не имело значения. Когда третья партия ушла в духовку, Сакура вытерла руки о фартук и поднялась к себе в комнату, чувствуя, как усталость наконец начинает отступать, уступая место чему-то более спокойному. На столе лежали документы из больницы, пара медицинских журналов, которые она всё никак не могла заставить себя дочитать, и чистый лист бумаги, на который она смотрела уже несколько секунд, не решаясь взять перо. Письмо Цунаде. Ежемесячный отчёт о состоянии больницы — формальность, которую Сакура выполняла исправно, даже зная, что Цунаде-сама, скорее всего, пробежит его по диагонали, отметит пару важных моментов и отложит в сторону. Но сегодня что-то заставляло её писать медленнее обычного, тщательнее подбирать слова. Она села, достала чернила, обмакнула перо и начала писать ровным, чётким почерком: «Цунаде-сама, В больнице всё в порядке. За последние две недели провели семнадцать операций, из них четыре тяжёлые, но все пациенты выжили и сейчас находятся на стадии восстановления. Укомплектованность персоналом стабильная, медикаменты в достатке, новых эпидемий или вспышек заболеваний не зафиксировано. Шизуне справляется с административной частью без нареканий, хотя иногда жалуется на избыток бумажной работы, что, полагаю, вполне понятно. На прошлой неделе оперировала чунина с множественными переломами рёбер и повреждением лёгкого после неудачного приземления во время тренировки. Операция длилась пять часов, но прогноз благоприятный – пациент уже начал восстанавливаться и, если всё пойдёт хорошо, через месяц сможет вернуться к лёгким тренировкам.» Сакура остановилась, глядя на строчки, которые выглядели слишком сухо, слишком формально, будто она писала не человеку, которого считала своим наставником и почти матерью, а какому-то безликому чиновнику. Ничего личного на случай, если письмо перехватят. Но внутри что-то сжималось, хотелось дописать ещё пару строк, спросить, как дела, когда она вернётся, всё ли у неё в порядке, потому что Сакура волновалась, хотя понимала, что это нелепо. Кто-кто, а великому саннину ничего не угрожает. Цунаде пережила три войны, сражалась с врагами, которых большинство шиноби видели только в кошмарах, и выжила там, где выживали единицы. Война позади, мир восстанавливается, и самые сильные шиноби этого поколения – один сейчас в Конохе, готовится стать Хокаге и каждый день доказывает, что заслуживает этого титула больше, чем кто-либо другой. Второй ищет своё искупление где-то далеко, в тех местах, куда не дотягивается даже память деревни, пытаясь смыть с себя грехи, которые, возможно, никогда не смоются до конца. Сакура замерла, стиснув перо чуть крепче, чувствуя, как чернила начинают расплываться на кончике, оставляя тёмное пятно на бумаге. Она дописала письмо, поставила подпись и аккуратно сложила лист, запечатывая его. Завтра нужно будет зайти к Какаши, чтобы отправить его через официальные каналы связи. Она отложила письмо в сторону, и взгляд её упал на угол стола, где, прислонённая к стопке медицинских книг, стояла фотография команды №7. Сакура взяла её в руки, и на мгновение ей показалось, что она снова там – двенадцать лет, слишком громкая, слишком уверенная в том, что любовь – это что-то простое, что можно просто подойти и сказать, и всё изменится. Они больше не дети, и это осознание приходило каждый раз, когда Сакура смотрела на эту фотографию. Наруто вырос в человека, которому доверяли деревню, которого дети боготворили, а взрослые уважали так, как уважают тех, кто доказал своё право стоять на вершине. Какаши стал Хокаге, и хотя он всё ещё носил ту же маску и ту же книжку, в его движениях появилась усталость, которой раньше не было. Саске ушёл искать ответы, которые, возможно, не существовали, и каждое его письмо – редкое, короткое, почти безэмоциональное было как напоминание о том, что он всё ещё где-то там, за пределами того, что она могла достать. Но иногда, в такие моменты, когда она сидела одна в своей комнате с фотографией в руках, Сакура ловила себя на том, что всё ещё чувствует себя той девчонкой с этой карточки. Той, что бежала за Саске, веря, что однажды он обернётся и увидит её, по-настоящему увидит, и всё изменится. Ей пора было перестать жить детскими надеждами, потому что Саске не обернулся тогда, не оборачивается сейчас, и, возможно, никогда не обернётся. Хикару был хорошим. Сакура даже не ожидала, что он окажется настолько хорошим. С ним было спокойно и легко, как будто она могла просто быть собой, не притворяясь сильнее, чем была, не ломая себя, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Ей не нужно было доказывать, что она достойна его внимания, потому что он просто видел её и она ему нравилась такой. Сакура поставила фотографию обратно на стол и встала, чувствуя, как из кухни доносится сладкий запах. Последняя партия подходила. Она спустилась вниз, достала противень и аккуратно разложила печенье на решётке, наблюдая, как оно остывает, теряя жар. Стопки печенья лежали на столе — слишком много для одной, даже если бы она ела их целый день. Сакура посмотрела на часы и поняла, что уже рассвет. Небо за окном начало светлеть, окрашиваясь бледно-розовым, и ложиться спать сейчас не имело смысла, потому что через пару часов нужно было быть в больнице. Она пошла в душ, включила горячую воду и стояла под струями, смывая усталость, муку с волос и остатки ночных мыслей, которые всегда казались тяжелее, чем днём. Потом вытерлась, надела чистую одежду, заплела волосы в аккуратную косу и вернулась на кухню, где взяла плетёную корзину, аккуратно сложила туда всё печенье, прикрыв чистой тканью, и подхватила письмо со стола. Заодно зайдёт к Какаши и отдаст письмо, угостит печеньем. Наруто с Шикамару наверняка тоже там будут, потому что они вечно торчали в башне Хокаге, обсуждая то предстоящее совещание Каге, то новые торговые маршруты, то какие-то дипломатические вопросы, в которых Сакура не разбиралась и разбираться не хотела. Печенья хватит на всех, и, возможно, это хоть немного скрасит их утро, которое наверняка будет таким же загруженным, как и вчерашний день. Сакура вышла на улицу, и Коноха встретила её прохладным утренним воздухом, пахнущим росой и свежей землёй. Деревня просыпалась медленно и лениво. Лавочники открывали ставни, запахи свежей выпечки и кофе начинали плыть по улицам, смешиваясь с ароматом цветов из сада Яманака. Люди здоровались с ней – кто-то кивком, кто-то улыбкой, кто-то парой слов о погоде или предстоящем дне, и Сакура отвечала, стараясь выглядеть бодрее, чем чувствовала себя на самом деле. Когда она подошла к башне Хокаге, первое, что почувствовала это напряжение, которое висело в воздухе. У входа стояли двое анбу. Не обычная охрана, которая всегда была здесь, а те, кого вызывали только в особых случаях, когда речь шла о чём-то серьёзном. Они переговаривались тихо, почти шёпотом, но когда Сакура приблизилась, оба повернулись к ней одновременно, и в их позах читалась настороженность, которую она узнала бы где угодно. — Сакура-сан, — один из них шагнул вперёд, преграждая путь, и голос его звучал вежливо, но твёрдо. — Извините, но сейчас вход ограничен. Сакура нахмурилась, переводя взгляд с одного анбу на другого, пытаясь понять, что происходит. — Ограничен? — переспросила она медленно, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри уже начало расти беспокойство. — Мне нужно к Хокаге. Это срочно. — Хокаге-сама занят, — ответил второй анбу, и его голос был таким же ровным, таким же непроницаемым. — Никого не пропускаем без предварительного разрешения. Это было странно – нет, это было больше, чем странно, это было неправильно. Её никогда не останавливали у входа в башню Хокаге. Она была главным медиком Конохи, одной из ближайших людей к Хокаге, у неё был доступ практически в любое время, и даже если Какаши был занят, его секретари всегда знали, что Сакура исключение из правил. — Я принесла отчёт для Цунаде-сама, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — И мне нужно поговорить с Какаши-сенсеем лично. Анбу переглянулись и в этом коротком взгляде было что-то, чего Сакура не могла прочитать. Один из них едва заметно кивнул. — Подождите здесь, — сказал он наконец. — Я передам Хокаге-саме, что вы пришли. Он скрылся внутри, оставив Сакуру стоять у входа с корзиной печенья в руках и нарастающим беспокойством, которое медленно, но верно превращалось в тревогу. Что, чёрт возьми, происходит? Анбу вернулся через минуту, которая показалась вечностью и коротко кивнул. — Хокаге-сама разрешил вам пройти. Следуйте за мной. Сакура моргнула, не веря своим ушам – её впервые провожали до кабинета Хокаге, будто она не главный медик Конохи, а какой-то подозрительный посетитель. Обычно она просто поднималась наверх, здоровалась с секретарями и стучала в дверь, но сейчас анбу шёл впереди, будто конвоируя, и это только усиливало тревогу, которая уже сидела комком в груди. Они поднялись по лестнице и прошли по длинному коридору, и чем ближе подходили к кабинету, тем отчётливее Сакура слышала приглушённые голоса. Наруто – громкий, взволнованный, почти кричащий, и Шикамару – ровный, но раздражённый, явно пытающийся успокоить первого. Они спорили о чём-то важном, и тон их голосов говорил, что спор этот длится уже давно. Анбу остановился у двери, кивнул ей и развернулся, оставляя её одну перед закрытой дверью. Сакура не стала стучать, просто толкнула дверь и вошла, и в тот же момент замерла на пороге, потому что первым, кого она увидела, был Саске. Он стоял у окна, спиной к свету, и силуэт его казался почти нереальным. Тёмный плащ, чёрные волосы, падающие на плечи, меч на спине. Всё то же самое, что и три года назад, когда он ушёл, но сейчас, здесь, в кабинете Хокаге, в Конохе, его присутствие было настолько нелепым, что Сакура на секунду подумала, что ей это кажется, что усталость и бессонная ночь сыграли с ней злую шутку. Именно сейчас, когда она решила, что он никогда не вернётся, когда она решила начать ходить на свидания, отпустить прошлое, перестать ждать писем, которые всё равно не приходили – именно сейчас он стоял здесь, как будто время вернулось назад и всё, что она пыталась построить за эти месяцы, рухнуло в одно мгновение. Он повернулся, и их взгляды встретились, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать. — Сакура? — голос его прозвучал тихо. Она пришла в себя, заставила себя дышать ровно, заставила сердце перестать биться так быстро, что его стук отдавался в ушах. Нет, она больше не будет той девчонкой, которая растекалась в лужице при виде Саске и краснела как идиотка. С неё хватит. Она уважаемый медик, она фактически возглавляет больницу, её мнение уважают пять каге. Сакура выпрямилась, сделала самое невозмутимое выражение лица, на какое только была способна, и сдержанно улыбнулась, как улыбнулась бы коллеге, с которым давно не виделась. — Саске, — произнесла она ровно, будто произносила имя пациента из списка на обход, без лишних эмоций, без дрожи в голосе. Потом перевела взгляд на Какаши, игнорируя то, как Саске смотрел на неё с лёгким удивлением, будто ожидал другой реакции. — Какаши-сенсей, что происходит? Почему меня не хотели пускать? — голос прозвучал ровно, профессионально, ни капли дрожи, ни намёка на то, что внутри всё сжалось в тугой узел, который мешал дышать. — Я рад, что ты зашла, Сакура, — Какаши выглядел неважно, и хотя половину его лица закрывала маска, Сакура знала своего сенсея достаточно хорошо, чтобы видеть усталость в его глазах, напряжение в плечах, которое говорило о том, что он провёл ночь без сна. Он определённо был не в порядке. — Саске принёс кое-какие сведения, — начал он, но не успел договорить, как его перебил Шикамару, который стоял у стола с картами, разложенными перед ним. — Ты нам нужна, — бросил тот, он звучал раздражённо, будто устал объяснять одно и то же уже десятый раз за утро и у него закончилось терпение. Сакура посмотрела на Наруто, который всё это время молчал и смотрел в окно, отвернувшись от всех, и это было странно – Наруто всегда первым бросался к ней, улыбался, обнимал, спрашивал, как дела, заставлял её смеяться своими глупыми шутками. Но сейчас он стоял, скрестив руки на груди и молчал. — Дело в том, что Цунаде сейчас недоступна, — продолжил Шикамару, и Сакура перевела взгляд на него, пытаясь понять, к чему он клонит. — А ты единственная куноичи с невероятным контролем чакры, которая может… — Они хотят использовать тебя! — взорвался Наруто, резко разворачиваясь к ним и его злость была такой осязаемой, что, казалось, можно было потрогать её руками. Глаза горели, руки сжались в кулаки, и всё его тело напряглось, будто он готовился к драке, будто собирался защищать её от всех присутствующих в этой комнате, даже если среди них были его друзья и наставник. Сакура ничего не понимала, потому что она была готова умереть ради Конохи. Всегда была готова, с того самого дня, как стала шиноби. Но войны больше нет, Акацуки уничтожены, Орочимару под стражей Конохи. Какая опасность может быть настолько серьёзной, что Наруто ведёт себя так? — Что ты имеешь в виду? — спросила она, оглядываясь на всех, кроме Саске, который так и не сказал ни слова с тех пор, как произнёс её имя. — Это крайняя мера, — мягко сказал Какаши, и в его голосе слышалась осторожность, с которой он всегда говорил о вещах, которые ему не нравились, но которые нужно было сделать ради общего блага. — Мы сделаем всё, чтобы этого не допустить, но такой вариант возможен, и ты должна об этом знать. Сакура начала злиться, потому что все говорили загадками, никто не объяснял толком, что происходит, но она терпеливо ждала, стараясь не показывать раздражения, сжимая ручку корзины так крепко, что костяшки побелели. — Саске узнал, что в Стране Волн крадут детей, — устало рассказал Какаши, потирая переносицу , будто у него началась мигрень. — След привёл к старому работорговцу, который рассказал, что приспешники Орочимару продолжают его дело, проводят какие-то эксперименты. Мы уже допрашиваем Орочимару, но вряд ли что-то получим от него. Он слишком хорошо умеет молчать, когда это выгодно. Сакура почувствовала, как по спине пробежал холод, медленно поднимаясь от поясницы к шее. — И при чём тут я? — Сакура всё ещё не понимала. Всё это было ужасно: дети, эксперименты, приспешники Орочимару, которые продолжали его дело где-то в подполье. Но она не видела, какую роль могла сыграть в этом деле. Она не была разведчиком. Она медик, и её место в больнице, за операционным столом, там, где она могла спасать жизни. — По словам работорговца, у них нет хороших медиков, — продолжил Какаши, и голос его стал тише, осторожнее. Он подбирал слова, боясь сказать что-то не то.  — Они собрали дилетантов, людей с базовыми навыками, но никого по-настоящему квалифицированного. Кабуто в Конохе под стражей, Орочимару тоже. Они в отчаянии. Он замолчал, и в тишине, которая повисла в кабинете, Сакура почувствовала, как что-то начало складываться в её голове. Она посмотрела на Какаши, потом на Шикамару, который стоял у стола с картами и смотрел куда-то в сторону, явно избегая её взгляда. Потом на Наруто, который всё это время молчал. Его лицо было таким мрачным, Сакура не помнила, когда видела его таким в последний раз. Наруто и Какаши переглянулись. Какаши выглядел растерянным, будто не знал, как продолжить, а Наруто был зол. Злость  читалась в каждом его движении. В сжатых кулаках, в напряжённых плечах. — Ну же, — почти прорычал Наруто, глядя на Какаши. — Продолжай. Скажи, чего ты хочешь от неё. Какаши вздохнул. Долго, устало, словно каждое слово, которое ему предстояло произнести, весило больше, чем он мог вынести. — Я повторю, что это крайняя мера, — начал он медленно, глядя Сакуре прямо в глаза. — И мы сделаем всё, чтобы не дойти до этого. Но… мы хотим, чтобы ты втерлась к ним в доверие. Сакура застыла. Втерлась в доверие. К приспешникам Орочимару. К людям, которые крадут детей и проводят на них эксперименты. К тем, кто продолжает дело человека, которого она ненавидела всем сердцем за всё, что он сделал с Саске, с другими, с миром шиноби в целом. — Тебя знает каждый уважающий себя шиноби, — продолжал Какаши,— Ученица легендарного саннина, героиня войны, обладательница печати Инь. Твоё имя имеет вес. Твои навыки легенда. Если кто-то и может заинтересовать их настолько, чтобы они рискнули, то это ты. Сакура молчала, переваривая слова, и в голове начала складываться картина. Абсурдная, невероятная, но именно поэтому, возможно, способная сработать. — И они меня просто примут, потому что у них не хватает людей? — спросила куноичи. Ее голос прозвучал странно высоким, с нервным смешком, который вырвался сам собой, потому что всё это было настолько нелепо. Сакура не могла поверить, что они говорят серьёзно. Она представила себе, как приходит к куче сумасшедших и говорит: «Привет, я Сакура Харуно, не хотите ли нанять меня?» и они встречают её с распростёртыми объятиями. — Конечно нет, — спокойно сказал Шикамару. Он сделал паузу, и Сакура почувствовала, как сердце начало биться быстрее, предчувствуя то, что он скажет дальше. — Ты станешь нукенином. Слова упали в тишину, тяжёлые и окончательные. Сакура почувствовала, как воздух застрял в горле, не давая вдохнуть. Она посмотрела на Шикамару, ожидая увидеть хоть что-то: намёк на шутку, тень сомнения, что угодно, что говорило бы о том, что он не серьёзен. Но он был абсолютно спокоен. В этом спокойствии читалось то, что он уже продумал это от и до, взвесил все варианты и пришёл именно к этому выводу. Если Шикамару считает это лучшим вариантом значит так и есть.  Сакура задохнулась буквально физически, как будто кто-то ударил её в солнечное сплетение и выбил весь воздух из лёгких. Нукенин. Предательница. Изгнанная из деревни, которую она защищала всю свою жизнь, за которую сражалась. — Но это лишь один из вариантов, — быстро добавил Какаши. Он явно хотел смягчить удар. — Мы попытаемся выйти на них через другие каналы. Саске отправил Суйгецу и Карин для сбора информации. Возможно, они найдут что-то, что позволит нам действовать иначе. Сакуру передёрнуло при имени Карин. Так резко и неожиданно. Она надеялась, что никто этого не заметил, потому что сейчас было совершенно не время для этих глупых, детских чувств, которые она, казалось, уже давно похоронила. Какаши посмотрел на неё, и взгляд его был таким проникновенным, будто он смотрел ей прямо в душу. Читал каждую мысль, каждое сомнение, каждый страх, который она пыталась скрыть. — Я хотел сказать тебе об этом позже, когда мы получим больше информации, —продолжил он тихо. — Но раз ты уже здесь, то не вижу смысла таить. Сакура… — он сделал паузу, и в этой паузе было столько невысказанного, Сакура почувствовала, как комок подступил к горлу. — Ты можешь отказаться. Мы сможем придумать другой способ. Он смотрел ей в глаза, и куноичи видела – он не просто предлагал ей отказаться, Какаши молил её об этом, почти просил сказать «нет», чтобы ему не пришлось отправлять свою ученицу на миссию, где один неверный шаг означал не просто провал, а смерть. Но Сакура уже знала свой ответ, знала его с того самого момента, как услышала про детей, про эксперименты, про то, что кто-то где-то продолжает причинять боль невинным, пока она стоит здесь в безопасности. — Я согласна, — сказала она. Если это нужно деревне, Сакура всегда была готова, и ничего не изменилось с тех пор, как она надела повязку с символом Конохи на лоб. — Я ведь говорил, — бросил Наруто злость в его голосе была такой осязаемой, что Сакура почувствовала её физически, как волну, которая накрыла комнату. Сакура не обращала на него внимания. Не потому, что ей было всё равно, а потому, что если она сейчас остановится, если позволит себе задуматься о том, что чувствует Наруто, то  может передумать.  — Мне нужно передать пациентов, — она начала перечислять. — Закрыть текущие дела в больнице. Поговорить со старейшинами насчёт моего проекта, чтобы кто-то мог продолжить, если… — Я поговорю с Орочимару, — вдруг сказал Саске, и это были первые слова, которые он произнёс с тех пор, как она вошла в кабинет. Он обращался к Какаши, но потом повернулся к Сакуре, и взгляд его был таким, каким она помнила  всегда: холодным, отстранённым, непроницаемым, будто между ними стояла стена, которую она никогда не могла пробить. — Твоя помощь не потребуется. Слова упали между ними, и Сакура почувствовала, как что-то сжалось в груди.  — Но… — она начала, растерянно махнув рукой в сторону Шикамару, словно указывая: «Они же сказали, что я им нужна». Саске не ответил. Он просто посмотрел на неё ещё секунду, а потом развернулся и направился к двери, не дожидаясь ответа. Наруто последовал за ним, бросив на Какаши последний тяжёлый взгляд, полный немого упрёка, и хлопнул дверью так громко, что звук разнёсся по всему коридору, заставив Сакуру вздрогнуть. Дверь закрылась, и в кабинете повисла тишина.  — Сакура, — тихо позвал ее Какаши. — Ты всё ещё можешь отказаться. Даже сейчас. Даже если Саске ничего не найдёт. Мы не имеем права требовать от тебя этого. Но Сакура уже дала свой ответ, и менять его не собиралась. — Я не откажусь, — сказала она. — Если это нужно. Какаши улыбнулся ей – вымученно, с принятием, которое далось ему нелегко. — Иди, займись своими делами. Мы дадим тебе знать, как только что-нибудь узнаем. Сакура снова кивнула и направилась к двери, но на пороге остановилась, обернувшись. — Печенье на столе, — сказала она, кивая на корзину. — Ешьте, пока свежие. Коридор был пуст и тих, только её шаги отдавались эхом от стен, и когда она спустилась по лестнице, то увидела Наруто. Он стоял у окна, спиной к ней, и плечи его были напряжены так, будто он сдерживал в себе что-то, что грозило вырваться наружу. — Наруто, — позвала она тихо. Он обернулся, и лицо его было таким несчастным, что Сакура почувствовала, как сердце сжалось. В его глазах читалась боль. Не злость, не раздражение, а именно боль, глубокая и всепоглощающая, боль человека, который снова вынужден смотреть, как кто-то, кого он любит, идёт навстречу опасности. — Не надо, — он покачал головой, но голос дрогнул. — Не говори, что всё будет хорошо. Не говори, что это твой долг. Я всё это знаю, Сакура-чан, но это не делает мне легче. Она подошла ближе и обняла его — крепко, так, как обнимают семью, когда им больно и нужна поддержка. Наруто застыл на секунду, а потом обнял её в ответ, зарывшись лицом ей в плечо, и Сакура почувствовала, как он дрожит, сдерживая эмоции, которые грозили захлестнуть его. — Я не хочу, чтобы ты шла туда, — прошептал он, и голос прозвучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я не хочу рисковать тобой. Ты моя семья! Сакура закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки, но не позволяя им пролиться. — Я вернусь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Обещаю. Ты же знаешь, что я не из тех, кто легко сдаётся. Наруто хмыкнул, и в этом звуке была попытка рассмеяться сквозь боль. Они стояли так ещё минуту, обнявшись посреди коридора башни Хокаге, и Сакура позволила себе почувствовать всю тяжесть того, что ей предстоит. Но потом выпрямилась, отстранилась и вытерла глаза, прежде чем слёзы успели упасть. — Мне нужно идти, — сказала она. — В больнице куча работы, а теперь ещё и подготовка к… ко всему этому. Наруто кивнул, но не отпускал её руку, сжимая её так крепко, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет прямо здесь и сейчас. — Если что-то пойдёт не так, если тебе понадобится помощь – я приду, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Неважно, где ты будешь, неважно, я найду тебя и вытащу оттуда. Понятно? Сакура улыбнулась. — Понятно, будущий Хокаге. Она развернулась и пошла по коридору, чувствуя его взгляд на своей спине. Только когда она вышла из башни и оказалась на улице, залитой утренним солнцем, Сакура позволила себе выдохнуть. Пока что она ещё была Сакурой Харуно, главным медиком Конохи. А не нукенином, чьё имя будут произносить с презрением.​​​​​​​​​​​​​​​​